Текст книги "Циклы исторических романов. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"

Автор книги: Юлия Галанина

Соавторы: Андреа Жапп,Ирина Измайлова,Галимов Брячеслав,Мартин Стивен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 276 (всего у книги 289 страниц)

– Я буду греком, – с усмешкой сказал бен-Рувим. – Это избавит меня от подозрений. Никто не станет ломать себе голову, отчего это я не хожу в здешнюю церковь. Греков я изображал не раз, и получалось просто отлично. Имя... Ну, пускай будет Паулос Аристарх. Люблю звучные имена!

– Запомнил? – Парсифаль кинул быстрый взгляд на сына. – Ну вот, теперь ты завтракай, а мы побродим по твоим владениям – нужно ведь все как следует осмотреть.

По одной из внутренних лестниц магистр и новоявленный грек поднялись на стену замка. Отсюда открывалась изумрудная гуща леса, вплотную подступающего к широченному размаху Рейна. Вода огромной реки сияла тысячами искр, ее стремительное движение было почти незаметно. Казалось – она не течет, а, согревшись на солнце, замерла в задумчивости.

– По-моему, вы рискуете, господин магистр! – проговорил Шмуль, рассматривая раскинувшееся перед ними великолепие. – Ваш сын слишком долго прожил без вашего мудрого влияния.

– Ты думаешь, он может встать на сторону наших врагов? – резко спросил Парсифаль.

– И вы так думаете, – вздохнул шпион. – Иначе сказали бы ему, кто именно пытался освободить короля Ричарда. Вы опасаетесь, что, услыхав имя своего друга, Лоэнгрин не пойдет против него.

– Они давно уже не дружны с Фридрихом Тельрамундом! – ровный голос колдуна задрожал, выдавая бешеную ярость. – Да, тот оказал ему огромную услугу. Но именно за это Лоэнгрин его ненавидит. Разве можно любить человека, который унизил тебя таким идиотским великодушием?

Бен-Рувим вздохнул еще тяжелее:

– Право, господин магистр, я начинаю сомневаться: кто из нас двоих еврей? Все считают (и отчасти так оно и есть), что евреи не всегда добиваются своего, потому что обо всех судят по себе. Вы уверены, что ваш сын ненавидит бывшего друга за то, за что его ненавидели бы вы сами. Но разве вы, к примеру, любили бы одну и ту же женщину целых десять лет? Это же только представить – одна и та же женщина около вас так долго! тут полезешь на стенку!

– Да ну! – фыркнул Парсифаль. – То-то евреи живут с одной женой всю жизнь, равно, как и христиане. А если поглядеть, какие красавицы ваши жены, так и подавно позавидуешь такой терпеливости...

– Опять же, бывают всякие! – вкрадчиво возразил шпион. – Встречаются и очень даже красивые. Но дело ведь не в том, что живешь в одном доме. Можно жить и каждый день пользоваться, но не придавать этому значения. Вы же не думаете о том, что много лет спускаетесь по одной и той же лестнице, открываете одну и ту же дверь. Но любить десять лет одну женщину – это не у каждого получится. Поэтому Лоэнгрин может и к тому самому Тельрамунду относиться иначе. Вы так не думаете?

– Думаю, – магистр пожал плечами. – Я никогда не забываю просчитать все возможные ходы. Но для чего же я тебя-то здесь оставляю?

– Ну, это уж понятно! Раз понадобился старый Муталиб, то есть, простите, старый Шмуль... Видите, ведь и сам путаюсь! Словом, раз я понадобился, значит, нужен глаз да глаз!

– Вот-вот, – кивнул магистр. – И не только за герцогом. За герцогиней – прежде всего. Я назвал ее дурой, и она действительно дура, раз таскается в церковь, да еще в Гент, когда тут поблизости есть церквуха, поменьше только, в которой нагородят точно такой же ерунды. Но при этом Эльза может оказаться наблюдательной, вдруг да заметит перемены в муже. Да и замок она знает неплохо, и это может оказаться опасным. С нее ты должен глаз не спускать в первую очередь!

– И если что, то у нее тоже должна заболеть лошадка? – блестящая физиономия шпиона расползлась в улыбке. – Ну да, ну да! Лошадка понесет, слуг рядом не окажется...

– Э, нет! – сердито одернул бен-Рувима Парсифаль. – Такие фокусы Лоэнгрин тоже знает. Во всяком случае, о них слышал. Нет, тут лучше будут твои травки или что-нибудь в этом роде. Ну, за остальными, кто здесь живет, – за слугами, охранниками – ты тоже станешь приглядывать. В этом случае я пожалуй что буду спокоен.

– Я сумею угодить вашей милости! Но что делать, если опасен станет сам герцог?

Магистр бросил через плечо короткий жесткий взгляд.

– В этом случае решать буду я.

И, отвернувшись, он зашагал по стене к лестнице.

Глава 3
Помыслы и поступки

– С ума она сошла, что хочет видеть меня в такую рань? Конечно, ей и пора бы уже выжить из ума, но вроде раньше заметно не было! А вы все что же – не могли сказать, что я еще сплю?

Его величество Филипп-Август, король Франции, в гневе едва не позабыл, что сидит в своей ванне нагишом, и хотел уже вскочить во весь рост, но заметил смятение, появившееся на лицах двух молодых придворных дам. Они только что внесли в комнату одна – королевское платье, другая – поднос с кувшином вина и кубком: его величество любил, принимая ванну, выпить несколько глотков, это его освежало. Уйти дамы не успели, а теперь уже побоялись – вдруг Филипп сочтет это оскорблением? Надо же было королевскому пажу войти с неожиданным сообщением как раз сейчас!

Остальные пажи и слуги тоже растерялись: а ну как под горячую руку попадет и остальным?

– Ступайте, ступайте! И отведите ее в какую-нибудь приличную комнату, вина подайте, что ли... И скажите, что часа через два я ее с удовольствием приму.

– Через два часа? Вы два часа собираетесь сидеть в своей бочке[581]581
  Ванна в Средние века была обычной дубовой бочкой.


[Закрыть], Филипп? За это время вы размокнете и расползетесь, как хлебный мякиш!

Голос, произнесший эти слова, прозвучал так спокойно и уверенно, словно женщина, без раздумий переступившая порог королевской спальни, имела на то полное право и была тут хозяйкой.

– Господи помилуй! Ваше вели... Элеонора!

За полтора года, прошедшие со дня взятия Птолемиады, французский король успел немного подзабыть об отчаянном нраве и вольных замашках английской королевы. Вот так вот, без позволения, взять и войти в его покои, будто он – пятилетний малыш, а она – его кормилица! Увидеть, что он принимает ванну и не только не исчезнуть за дверью, но еще и подойти чуть не вплотную!.. Да она и вправду выжила из ума! Хотя на вид не скажешь...

Облик Элеоноры Аквитанской, до сих пор поражавший воображение ее любимых трубадуров и менестрелей, вновь удивил французского короля. Как и все, кто давно ее знал, он привык, что королева выглядит много моложе своих лет. Но сейчас ожидал все же другого: у этой женщины, которой было теперь под семьдесят, год назад пропал любимый сын. Год неизвестности, непрерывной тревоги, а иногда и отчаяния – такие испытания состарят даже молодую женщину!

Но Элеонора совсем не выглядела убитой горем старушкой. Та же гибкая, статная фигура и легкая походка. Та же гордо вскинутая голова под венцом бронзовых волос, украшенных прозрачным, как дымка, покрывалом. Высокий чистый лоб, тонкие стрелы бровей, огромные зеленые глаза в густом рисунке морщин, твердый маленький рот и четкий мужской подбородок. И удивительное выражение – воля, властность, уверенность... Впрочем, нет, не уверенность. Вера.

Молодой она не казалась и не пыталась казаться, она вообще никогда не скрывала своего возраста. Но старость не приставала к ней, как не пристает сухая листва к первому, еще не присыпанному снегом льду – ветер сносит ее, и поверхность замерзшего озера остается чистой и гладкой, будто зеркало. Замороженная красота. Красота, которой никто так и не сумел овладеть.

Под стать была и одежда королевы. Темно-голубое платье тонкого сукна, смело обрисовавшее высокую грудь, синий с серебряным шитьем пояс, небрежно накинутый на одно плечо синий шелковый плащ. Под дымкой покрывала – золотой тонкий обруч, тонущий в массе роскошных волос. И никакой седины. Но не красит же она их?

Все эти мысли суетливо теснились в голове французского короля, пока он, испуганно вытаращив глаза, по самый подбородок окунулся в бочку, радуясь, что слуги так густо накидали в воду лепестков жасмина и листьев мяты. Его бы ничуть не смутило в такой ситуации присутствие любой знатной дамы, – даже, пожалуй, наоборот... Но Элеоноры он отчего-то стеснялся и сам не мог понять, что с ним происходит.

Между тем она слегка улыбнулась, остановившись в нескольких шагах от ванны и будто бы не замечая застывших у себя за спиной пажей, которые не знали, на что решиться: потребовать ли, чтобы она удалилась, или же поскорее убраться восвояси самим.

– Я рада видеть вас, ваше величество, великий король! От имени вашего вассала[582]582
  Ричард Львиное Сердце, будучи королем Англии, был тем не менее связан вассальной зависимостью с королем Франции.


[Закрыть], моего сына короля Англии Ричарда, оставившего меня править страной в его отсутствие, выражаю почтение к блистательной французской короне! Не хотела отрывать вас от государственных дел и мешать вам, но обстоятельства сложились так, что приходится просить вашего внимания и вашей могущественной помощи.

Филипп-Август понимал: лучше всего было бы рассмеяться в ответ на эти слова, произнесенные так серьезно, что при всей нелепости положения они никак не могли быть шуткой. Смех отнял бы у этой дьяволицы ее превосходство. А еще лучше – и впрямь подняться и вылезти из проклятой бочки, чтоб отучить отчаянную аквитанку от таких вот вольностей. Хотя ее этим, пожалуй, не смутишь...

– Я тоже рад вам, благородная королева! – торчащее из бочки лицо, окруженное взлохмаченными волосами, осветилось благожелательной улыбкой. – И понимаю: если вы оставили Англию, где у вас сейчас так много хлопот, и приехали сюда, да еще пришли к королю в столь ранний час, то дело действительно важное. Я охотно вас выслушаю. Но...

– Но? – переспросила Элеонора.

– Но хочу прежде выйти из ванны и хотя бы что-то на себя надеть! – Филипп, наконец, решился рассмеяться. – Король, принимающий своих вассалов нагишом, это уже достойно осуждения. Ну а если в роли вассала – еще и благородная дама...

– О, мне нужно было сразу об этом подумать! – воскликнула королева Англии. – Простите глупую старуху! Но я так боялась, что у вас с утра уже полно дел и вы не сможете принять меня сразу же... Я подожду в соседней комнате.

Она вышла и не подумав затворить за собою дверь.

«А ведь я бы ее действительно сегодня не принял, если б она, как положено, велела о себе доложить и стала ждать приглашения! – подумал король, знаком приказывая дамам уйти, а пажам подать себе простыню для вытирания и одежду. – Ведь догадаться, с чем она явилась, легко. Или станет жаловаться на очередное своеволие младшего сынка, или, что вернее, начнет просить помощи в поисках сынка старшего. По мне – так если бы он не нашелся, было б куда как спокойнее!»

Однако Филипп тут же и усомнился в своих соображениях: не похоже на Элеонору ни жаловаться, ни просить помощи у тех, кто помогать не расположен. Во всяком случае, если она на это решилась, повод должен быть очень важным.

– Итак? – спросил его величество, усаживаясь спустя полчаса в кресло, которое слуга принес и поставил против кресла королевы Англии. – В чем же понадобилась моя, как вы изволили сказать, «могущественная помощь»?

Она подняла на него тот же спокойный взгляд изумрудных глаз, но на этот раз острые морщины вокруг них показались глубже и темнее:

– Я еду в Рим. К его святейшеству Папе. Еду с жалобой на преступление, совершаемое герцогом Леопольдом Австрийским и императором Германии Генрихом Шестым.

– Вот как! – если и не изумленно, то озадаченно воскликнул Филипп. – И что же это за преступление?

Ответ он, пожалуй, уже знал. Удивила его уверенная решимость Элеоноры.

– Герцог Леопольд захватил в плен и более года насильно удерживал у себя в замке Дюренштейн короля Англии Ричарда, – королева говорила, играя концом своего драгоценного пояса, и это было единственное, что выдавало ее волнение. – Меньше месяца назад герцога посетил император и увез моего сына с собой. Генрих тоже не собирается возвращать ему свободу, хотя не имеет на то никакого права. С этим я и еду к его святейшеству.

– Вот так история! – ахнул король Франции. – Все гадают, куда подевался Ричард Львиное Сердце, болтают, что его давно нет в живых, а эти два германских гуся, выходит, просто-напросто держат его взаперти! Ничего себе, христианские рыцари!

Элеонора кивнула, и улыбка чуть тронула ее твердые губы.

«Возможно, она думала, что я знаю!» – мелькнула у него невольная мысль.

Но женщина покачала головой:

– Нет, нет, Филипп! Я верю, что вы ни о чем не подозревали. Только спрашиваю себя – чему вы сейчас возмутились? Тому ли, что германцы лишили свободы вашего вассала, английского монарха, или тому, что они его не убили? А?

На этот раз он не успел возмутиться. Королева со свойственной ей непосредственностью рассмеялась и хлопнула в ладоши.

– Попался! Вы даже покраснели, дорогой сюзерен! Нет, я пошутила. А теперь спросите то, что должны спросить: как вы можете мне помочь в этом деле?

Филипп отлично знал как. И понимал, что эта дьявольски проницательная женщина, которая прочитала его мысли так легко, будто он написал их на листе бумаги, читает их и дальше. И поэтому знает, что он ей ответит.

– Вы, должно быть, пришли просить, чтобы я отправился с вами, мадам? – сказал король. – Да, это ужасное преступление, и мне до сих пор трудно понять, как мог поступить подобным образом император Генрих. Ну, с Леопольда что и взять – если бы в один прекрасный день под его шлемом не оказалось головы, это вряд ли сразу бы заметили! А Генрих казался мне и умнее, и честней. Видно, правду говорят, будто он связался с Братством Грааля, во главе которого стоит колдун Парсифаль.

– Правду, – подтвердила Элеонора. – Вы не спросили, каковы доказательства моих утверждений, и я не успела вам рассказать: есть люди, которые видели Ричарда в замке Леопольда. Они же оказались свидетелями, как, попытавшись бежать, он едва не погиб. Эти люди видели и императора, там же, в Дюренштейне. И тот, кого вы сейчас назвали, был с ним вместе. Парсифаль, магистр Братства Грааля.

На этот раз Филипп действительно вполне искренне поежился и перекрестился:

– Тьфу! Христианский император якшается с чернокнижником! Слыхал я разные слухи об этом Братстве. Да, вы поведали мне о печальных событиях, ваше величество. Печальных и тревожных. И, конечно, вы правы: мне, как близкому родственнику короля Ричарда, следовало бы поехать в Рим с вами, чтобы...

– Нет, – прервала его королева. – Ехать в Рим я вас не прошу.

– Вот как?

– Да, Филипп, – снова прямой взгляд странных глаз, таких красивых, но все равно больше мужских, нежели женских. – Не придумывайте, как лучше мне отказать! Я никогда не попрошу того, в чем мне откажут.

Невольно он сделал протестующее движение, и она вдруг жестко взяла его за руку:

– Вы не любите Ричарда, я это прекрасно знаю. Вы его даже ненавидите. Там, в лагере под Птолемиадой, я все отлично видела. Вас коробило, когда все рыцари и воины – англичане, французы, датчане, даже германцы – кричали «Слава Ричарду Львиное Сердце!». Вы недоумевали: отчего вас, который вложил в Крестовый поход больше всех денег и привел самое большое войско, не славят хотя бы так же, как моего сына? Вы негодовали, узнавая, как Ричард совершает подвиг за подвигом, как он сметает на своем пути армии Саладина, как неверные бегут при одном упоминании его имени, сдавая города и крепости. Вы не понимали, как это получается, что он бросается в бой, имея за спиной всего двести рыцарей, и сокрушает несколько тысяч противников![583]583
  Этот эпизод из истории Третьего крестового похода часто вспоминают историки. По свидетельству очевидцев, несколько тысяч воинов Саладина действительно обратились в бегство перед двумя сотнями христиан во главе с королем Ричардом.


[Закрыть]

Вы привыкли верить только в то, что может сделать человек. А в то, что Бог делает руками человека, когда человек верит в Него и не боится идти против зла, вы не верили никогда. Долгие месяцы величие Ричарда мучило вас, как незаживающая рана.

– Для чего вы мне это говорите? – отстраняясь, будто под градом пощечин, спросил король Франции. – Какое вам дело, что за чувства я испытываю? Я тоже не выглядел трусом в Крестовом походе!

– Нет, – она опять покачала головой. – Вы просто были, как все остальные: там не было трусов. Многие отважные воины и рыцари, понимая, что им не достичь славы Ричарда, не завидовали ему, а любили его. Многие, но далеко не все. Поэтому и не удалось взять Иерусалим. Поэтому пришлось заключить договор с Саладином на несколько месяцев раньше, чем следовало бы. А говорю я все это к тому, что вы меня не обманете! Вы радовались, думая, что мой сын утонул во время шторма год назад. Вы опечалились сейчас, узнав, что он жив.

Филипп-Август опустил голову, кусая губы и в ярости размышляя, как спровадить наглую аквитанку, не выходя за пределы куртуазного обращения. А то ведь все поймут, что она вывела его из себя!

– Но вы король, – вдруг совершенно другим тоном, с незнакомым прежде пылом произнесла Элеонора. – Вы – не сумасбродный Леопольд Австрийский и не чванливый герцог Бургундский. И не водитесь с колдунами, как император Генрих, верно, умирающий от зависти к своему отцу, великому Фридриху Барбароссе. У вас хватает и мудрости, и совести вести себя достойно, даже если вас посещают недостойные мысли. Вы могли пожелать смерти Ричарда, но вы не приказали бы убить его из-за угла или захватить на вашей земле, когда он, потерпев кораблекрушение, остался с тремя воинами и вынужден был тайно добираться до Англии. Я уверена, вы не сделали бы этого!

Сам Филипп вовсе не был в этом уверен, однако слова королевы заставили его вскинуть голову и распрямить спину. Думает она так или нет, но сказала настолько убедительно, что настроение короля разом изменилось.

– Право, а я думал... – начал он.

– Да кому какое дело, что мы думаем! – так же пылко прервала его Элеонора. – Только Бог вправе читать наши мысли и судить их. Поэтому простите меня: у всех нас бывают порывы, за которые Господь мог бы разом отправить нас в ад, не будь Он так бесконечно милостив. Человек хорош или плох не своими хорошими или дурными помыслами, а тем, каким из них он следует. Дурным намерениям следовать куда легче, так стоит ли удивляться поступку Леопольда или Генриха? Тем не менее я была бы глупа и наивна, если бы подумала, что вы оставите свою страну и отправитесь в Рим, чтобы присоединиться к моей жалобе. Я прошу вас только написать письмо его святейшеству.

– Написать письмо Папе?

Невольное облегчение, прозвучавшее в голосе короля, сказало Элеоноре, что она добилась своего. Заговори она сразу о письме, франкский хитрец сумел бы уйти от этого разговора и, напротив, стал бы обещать, что лучше сам отправится в Рим. А вот теперь ему некуда деваться!

– Напишете? – она улыбнулась. – Знаю, что напишете.

– Да, – он тоже постарался растянуть губы в улыбке. – Разумеется. Завтра же. Сегодня у меня действительно много дел. Да и своего писца я отпустил, а диктовать письмо столь важного содержания кому попало...

– Я и забыла, что вы не любитель сами писать послания! – воскликнула королева.

– О, только не думайте, что я не умею писать! – Филипп нахмурился, вспомнив, как в лагере под Птолемиадой Элеонора, будто бы невзначай, указала ему на ошибку, которую он сделал в письме, присланном Ричарду. – Но куда лучше, если это письмо будет написано красивым почерком и ровными строками.

Королева Англии опять наклонила голову, и он почти с торжеством заметил, наконец, пару седых волосков среди массы бронзовых прядей.

– Я тоже так думаю, – сказала она мягко. – Поэтому письмо привезла с собой. Вам осталось только подписать его, ваше величество.

Тройной хлопок в ладоши и точно из-под земли возле кресла королевы вырос юный паж, протянул плоский ларец. Элеонора вытащила из ларца аккуратный свиток. Там же лежали маленькая бронзовая чернильница, пара перьев, песочница[584]584
  В Средние века чернила высыхали долго и не впитывались в бумагу до конца. Поэтому написанное посыпалось мелким песком, и когда тот подсыхал, впитав в себя лишние чернила, его стряхивали с листа. Писцы для этой цели носили с собой специальные песочницы.


[Закрыть], огниво, свернутый моточек бечевы и кусок сургуча.

«Предусмотрела все! – почти с трепетом подумал Филипп. – Ведь в самом деле ведьма!»

– Могу я хотя бы прочитать? – спросил он, не сумев скрыть раздражения.

– А как же можно подписывать то, чего вы не читали? – изумленно подняла брови женщина. – Так вам могут и чей-нибудь смертный приговор подсунуть, а вы возьмете, да и подмахнете.

Развернув свиток, король пробежал его глазами.

– Да, разумно и справедливо. Как бы вы ни думали обо мне, мадам, но я действительно возмущаюсь тем, что вытворили эти наглые германцы! И буду очень рад, если его святейшество накажет их.

«А хорошо бы было, если б Целестин отлучил Генриха от церкви! – мелькнула у него новая мысль. – Вот бы и повод появился отхватить у него Бургундию. Герцог-то Бургундский ни за что и никому не позволит усомниться в том, что он добрый католик! Ух, как можно сыграть на этом!»

Он улыбнулся такой приятной мысли, обмакнул перо в чернила и уверенно вывел на желтоватом листе свою подпись.

Глава 4
Признание герцогини Эльзы

– Не следует так говорить, дитя мое! Если ты дала обет перед алтарем Господа Нашего Иисуса Христа, что будешь верной женою этому человеку, то грех даже и думать о нарушении обета. Выходя замуж, любая девушка мечтает, чтобы ее брак был безоблачным, но так почти никогда не бывает: всегда случаются какие-то трудности и беды. Их нужно уметь выдерживать. Ты вот богата, ты не ведаешь, что такое тяжкий труд, постоянная усталость, голод. А знаешь, каково приходится женщинам в бедных семьях? Я слышал – ты часто помогаешь беднякам. Может, даже заглядываешь в бедные хижины, но только видишь ты лишь одну сотую того, что там происходит. У иной крестьянки жизнь – сущий ад! Нищета, болезни, недужные дети, половина которых умирает, не дожив до десяти лет. Да еще муж, который от дурной пищи и тяжелой работы в тридцать лет выглядит стариком, а свое горе срывает на жене! Каково такой женщине все терпеть и остаться доброй и преданной своему супругу? А знаешь, какие великие долготерпицы есть среди них? Так не грех ли роптать тебе?

Епископ Доминик говорил без укора – ласково и мягко. При этом лицо его, округлое, с большущим лбом, тонкими волевыми губами и детскими голубыми глазами, излучало такую неподдельную доброту, что в его присутствии делалось легче.

– Я не ропщу, святой отец! – прошептала Эльза и вновь провела рукой по лицу, сгоняя слезы. – И я не собираюсь нарушать обеты. Дело вовсе не в том, что я разлюбила моего мужа. Хотя...

Она запнулась и быстро опустила глаза под взглядом старого епископа.

– Хотя что? – так же мягко спросил отец Доминик.

Эльза набрала в грудь побольше воздуха, чтобы выговорить все разом, и воскликнула:

– Наверное, я несу наказание за свой собственный грех! За свою гордыню, за своеволие. Я ведь с самого детства мечтала, чтобы у меня был необыкновенный жених. Самый необыкновенный!

– Об этом мечтают все девушки, – улыбнулся епископ.

– Да, я понимаю. Но мне-то казалось, что я больше других достойна такого жениха. Я – и красивая, и благородная, и богатая. И мне все было мало, мало... Ко мне многие сватались. Знатные рыцари, графы. Я не хотела замуж, и отец не неволил меня. А потом все это случилось, и... Это ведь было, как чудо. Как то самое чудо, о котором я так мечтала! Эта лодка посреди Рейна, огромный лебедь, который ее будто бы тащил. Теперь-то я понимаю: она сама плыла по течению вслед за лебедем. Еще меня поразила красота Лоэнгрина. И то, что он тогда за меня вступился и победил на поединке... До сих пор ума не приложу, как он мог одолеть Фридриха, которого никто никогда не побеждал? Ведь с тех пор муж несколько раз ездил на турниры и чаще всего проигрывал. Я еще подумала – это любовь ко мне сделала его таким могучим! И согласилась на все его условия. Не спросила ни о родителях, ни откуда он родом. Ах, какая я была глупая! Какая глупая... Но мне и вправду тогда показалось, что я полюбила Лоэнгрина.

– Показалось? – епископ наклонился к стоящей на коленях женщине и постарался заглянуть в ее опущенное лицо. – Значит, на самом деле ты не любила его?

– Значит – нет! – устало вздохнула Эльза. – Странно, но я это осознала очень быстро.

– Что ж поделать, – теперь голос епископа Доминика сделался почти суровым. – Любишь ты мужа или нет, но ты обвенчана с ним.

– Но я же не об измене говорю! – снова, на этот раз почти с отчаянием, проговорила Эльза. – Я ни разу и не подумала об этом, святой отец! Просто Лоэнгрин так страшно изменился. Особенно в последние дни. Я не понимаю, что происходит, но происходит что-то гнусное! Приезд его отца и этого ужасного грека... Они все изменили в замке, все! Теперь в нем бродят какие-то чужие люди, охрана поменялась, и стражники такие мрачные, такие страшные! У меня всегда были ключи от всех покоев, от всех подвалов – я ведь хозяйка. А теперь Лоэнгрин отдал половину ключей Паулосу, и тот запретил мне ходить в западную часть замка, самую старую. У меня чувство, будто они там что-то прячут. И Лоэнгрин стал совершенно другой. Он все эти годы делался дальше и дальше от меня. Но это происходило постепенно. А теперь словно ураган налетел и унес моего мужа на другой конец земли!

Последние слова герцогини Брабанта старый епископ слушал, нахмурясь, бессознательно перебирая свои четки. Правда, признания Эльзы не очень его удивили: он многое знал о самой тайной ветви ордена тамплиеров – Братстве Грааля. Слышал и рассказы о загадочном магистре Парсифале, которого иные наивные люди полагали едва ли не святым отшельником, но многие тайком величали дьяволом и сплевывали через левое плечо, упоминая о нем. Когда десять лет назад прелат Доминик, в то время еще не получивший сан епископа, узнал о браке дочери герцога Готфрида с сыном могущественного тамплиера, то первым его чувством была горечь. Доминик не заблуждался относительно таинственного ордена и сразу же не поверил в грядущее счастье Эльзы, которую хорошо знал и любил. А когда священник впервые увидел Лоэнгрина, ему показалось, что внешность прекрасного юноши – поддельная, и ее можно стащить с молодого герцога, будто перчатку.

– Ты думаешь, дочь моя, что эти люди творят нечто противное Господу? Говори прямо!

– Я не знаю! – почти с отчаянием воскликнула Эльза. – Но если в их делах нет темного смысла и тайного зла, тогда зачем они прячутся, как кроты в землю? Что такое они устроили в замке моего отца? Ах Боже мой! Если бы здесь был Фридрих, он бы никогда не позволил этому мерзкому Паулосу ползать по моим владениям и готовить какие-то пакости!

Последние слова вырвались у молодой женщины нечаянно, и она сама их испугалась, но было поздно.

– Фридрих? – переспросил епископ с едва заметной улыбкой. – Да, я помню этого рыцаря. Он верно служил твоему отцу. И он действительно не дал бы творить дурное в вашем добром замке. Жаль, что тогда все так вышло.

Закрыв лицо руками, Эльза разрыдалась:

– Он любил меня! А я... Я...

– Скажи, Эльза! – уже совсем строго спросил епископ Доминик. – Тогда, десять лет назад, Фридрих Тельрамунд на самом деле солгал? Твой отец не давал ему слова, что ты выйдешь за него замуж?

– Я не знаю, – герцогиня пыталась перевести дыхание и успокоиться. – Я правда, не знаю. Отец перед смертью лишился дара речи, он не смог сказать всего, что хотел, ни своим вассалам, ни мне. Может... может, он что-то в самом деле обещал Фридриху? До того Фридрих никогда не лгал!

Старый епископ сокрушенно покачал головой.

– Тогда зачем же ты обвинила его в клятвопреступлении? Ты совершила ужасный поступок!

– За который теперь и несу кару! – она подняла голову, ее наполненные слезами глаза ярко блестели. – Я ведь была такая дура! Мне не хотелось выходить замуж по воле отца, да еще – по воле, которой я сама не слыхала. К тому же я была оскорблена отказом Фридриха присягнуть мне. Словом, решила, что умру, но не пойду за него!

– И теперь жалеешь об этом?

Эльза отвернулась.

– Я любила его, – прошептала она наконец. – Я любила его еще маленькой девчонкой. Любила и став взрослой. Я и теперь его люблю!..

... Из города она возвращалась уже вечером. Это была последняя поездка герцогини к епископу Доминику.

Исповедав ее, он уехал назад, в Антверпен.

– Помни, дитя, – сказал старик, благословляя Эльзу. – Все можно пережить и все простить – непростимо только предательство Господа. Но ты тем не менее связана священными узами брака и не можешь самовольно решать, как поступить в отношении мужа. Если случится что-то совсем страшное или непонятное, приезжай ко мне, в Антверпен. В детстве ты стала моей духовной дочерью, и я несу за тебя ответственность перед Богом. К тому же у меня много опыта, и я наверное смогу тебе помочь. По крайней мере советом.

И он благословил ее, положив на склоненную голову обе руки, и прошептал молитву.