Текст книги "Циклы исторических романов. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"

Автор книги: Юлия Галанина

Соавторы: Андреа Жапп,Ирина Измайлова,Галимов Брячеслав,Мартин Стивен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 281 (всего у книги 289 страниц)

Глава 4
Мечты магистра

– Они все-таки обыграли нас! Обыграли, это надо признать. Будь двадцать раз проклят тот день, когда я подпустил так близко к нашим тайнам треклятого Тельрамунда, и сто раз будь проклят каждый из дней, когда посланным мною людям не удалось его уничтожить! А Генрих-то, Генрих – какое ничтожество! Трус, предатель и мерзавец!

Окончательно выйдя из себя, Парсифаль запустил в стену кубком, и по светлому ковру расплылось рубиновое вино.

Шмуль бен-Рувим (он же Муталиб, он же грек Паулос) с почти нескрываемым удовольствием наблюдал за истерикой магистра. До сих пор тот всегда сохранял если не полную невозмутимость, то абсолютную уверенность в себе. Такое проявление слабости со стороны свято уверовавшего в то, что тайные знания дают ему неограниченную власть, веселило шпиона тамплиеров до глубины души.

– Скачи, скачи! – еле слышно прошептал он себе в бороду на языке своих предков. – Так ли вы все еще запрыгаете, когда лет через тысчонку поймете, для кого на самом деле старались! Избранства ему захотелось!.. Избранными не становятся, избранными рождаются, глупец!

– Ты что там бормочешь?! – резко обернулся к нему колдун. – Какие-нибудь свои иудейские заклинания?

– Так разве я их знаю? – безмятежно улыбнулся Шмуль. – Заклинания – это по части вашей милости, а я не умею колдовать. Да и к чему мне такое опасное искусство? Только я бы на вашем месте не огорчался столь сильно. Разве все потеряно?

– Потерян день! День, понимаешь? Я послал пять отрядов, чтобы перехватить ублюдка Леопольда и этих франкских скотов, но те точно провалились! И только сегодня утром я узнаю, что они в Дюренштейн не поехали, а кинулись в Антверпен, в монастырь апостола Петра, к епископу Доминику. Знали куда! Монастырь так же неприступен, как Дюренштейн. Да и не стану же я его осаждать: тут уж все вылезет с потрохами, и сам великий магистр ордена меня не одобрит – мы же не можем ссориться с церковью.

– Ну да, ну да, только с Богом! – охотно поддакнул бен-Рувим. – А отчего же ты не попытался удержать пленника и увезти назад, в Гогенау?

Парсифаль метнул в шпиона один из самых страшных своих взглядов, чем, впрочем, ничуть его не напугал.

– Во-первых, их было больше, и эти франкские рыцари... Я же видел, чего они стоят. Во-вторых, еще Тельрамунд, который у меня на глазах некогда в одиночку разделал полтора десятка разбойников. А в-третьих – Генрих, который не стал бы сражаться с войском герцога.

– Понимаю, – кивнул шпион. – Еще и как понимаю! Но в таком случае нужно дождаться, пока они покинут монастырь и уедут. Может, в Дюренштейн, может, еще куда.

Магистр братства Святого Грааля в досаде махнул рукой и нервно пошарил по столу в поисках другого кубка. За высокими окнами угасал вечер, и в зале становилось все темнее. Огонь же в очаге едва начал разгораться, неохотно взбираясь на серые ольховые поленья, и низенькие язычки рыжего пламени освещали пока только черное жерло самой печи.

Парсифаль наконец отыскал кубок, наполнил до краев и поднес к губам. Однако не выпил залпом, а сделал лишь пару глотков. Теперь его голос прозвучал уже спокойно:

– Никакого смысла сражаться и отбивать у них Ричарда, когда они уедут из Антверпена, не будет. Ясно, что Тельрамунд вспомнил о «числе зверя» и сумел высчитать, когда оно настанет. Или, скорее, Элеонора сумела: она наших тайн не знает, но знакома со многими науками. Думаю – с астрологией тоже. Они отсидятся за стенами монастыря, а потом отправятся в замок герцога. А то ведь могут и прямиком – в Вормс!

– Думаете, герцог Леопольд действительно повезет короля на этот ваш сейм? – и без того высоко поднятые брови бен-Рувима поднялись еще выше. – А если он вас обманет?

Магистр досадливо поморщился:

– Нет. Он поклялся Богом, дал слово рыцаря. Словом, вся эта чепуха для него имеет значение. Тебе этого не понять.

– Ну что вы, что вы, как же не понять? Как раз понятно. Потому вы, рыцари, так часто оказываетесь побежденными, что для вас имеют значения всякие слова, клятвы и прочий подобный вздор. Вот бред-то!

В глазах колдуна мелькнуло что-то вроде усмешки, и он, сделав еще глоток, заметил:

– «Вы, рыцари», ко мне не относится. Я, как ты знаешь, всему этому значения не придаю. И легко нарушу клятву, данную при совершении крестного знамения. А вот ты, если считаешь его просто жестом, ни к чему не обязывающим, выходит, легко можешь себя им осенить. Да? Ну так осчастливь меня – перекрестись! Докажи, что и вправду не боишься креста, равно как и я его не боюсь!

На лоснящемся лице бен-Рувима появилось выражение, которое можно было бы принять за угрозу, если б само лицо не казалось таким забавно-недоуменным. Да и выражение это лишь промелькнуло и тут же сменилось прежним – спокойно-равнодушным:

– Я не боюсь креста. Но не стану осквернять себя жестом, который вы придумали, чтобы притворяться, будто сами себя распинаете! Вы играете в это распятие, хотя вам надо бы касаться вовсе не лба, плеч и чрева, а ладоней и ступней. Распинали ведь, прибивая за эти места, или я не прав? Для чего же мне уподобляться этой вашей игре и этой вашей лжи?

Парсифаль засмеялся:

– Ты еще и пытаешься извратить смысл крестного знамения? Ну-ну! А наложить на себя крест ты не можешь потому, что вам, евреям, это делать запрещено, не так ли? Поэтому не изображай передо мной человека, свободного от каких бы то ни было условий!

Шпион, в свою очередь, захихикал, но тотчас снова стал серьезен.

– Всему свое время, магистр, всему свое время. Когда-нибудь нам можно будет делать и это. Когда в этом будет смысл. Когда мы... мы с вами сможем править миром открыто, а не с помощью всяких там императоров Генрихов или султанов Саладинов.

– Не узнаю тебя! – удивился Парсифаль. – Еще недавно тебя корежило, стоило только упомянуть о том, что первыми, кто поклонился Распятому, были именно евреи.

– Это совсем другое! – сказал бен-Рувим тихо. – Это совсем-совсем другое, высокочтимый магистр. Те были не евреи. То есть они стали не евреями: их так уже нельзя называть, и они куда хуже всех остальных. Нет, я говорю о том, что кому-то, возможно, придется называть себя христианином, исполняя при этом все правила. Но это будет возможно лишь в те времена, когда для большей части людей христианство станет внешним украшением, когда его постараются приспособить к своим надобностям, а молиться будут одному лишь золоту. Я говорил об этом там, в Палестине, с помощником великого магистра ордена, с Ожером Рафлуа. Он не понял меня. Даже он!

– А я, ты считаешь, пойму?

Магистр братства Святого Грааля подошел к очагу, поворошил поленья длинным железным прутом. Огонь, лениво ползавший по обрубкам осины, целиком охватил одно из поленьев и взметнулся высоким языком, бросив дрожащий свет на сухое лицо колдуна. Оно как будто еще сильнее заострилось, а взгляд устремленных на шпиона глаз вновь наполнился зловещим зеленым блеском.

– Вы поймете, вы как раз поймете, – кивнул Шмуль бен-Рувим. – Рафлуа все же пытается быть и тамплиером, и рыцарем, и слугою Князя Тьмы, и блюстителем внешних законов. Он разборчив в выборе средств. Например, его покоробило мое предложение заключить союз со Старцем горы. А вот вы на это пошли. Еще бы не пойти, раз на Востоке Старец и его слуги обладают таким могуществом!

– Видел я их могущество! – презрительно бросил Парсифаль. – Они не сумели справиться с одним-единственным рыцарем-бродягой, с этим самым Тельрамундом. А я немало уплатил твоему Старцу. И помню об этом.

– И я помню. Но тут уж не моя вина. Придется ассасинам в следующий раз помогать нам бесплатно. Я позабочусь об этом. До меня дошло, что Саладин умирает. Думаю, после его смерти там настанут веселые времена, и нам надо будет постараться подольше продлить войну мусульман с христианскими странами, чтобы хорошо попало и тем и другим. Ну а когда мусульмане выживут христиан оттуда, мы напишем историю Крестовых походов, в которой докажем, что Бог, кто бы и как бы Его ни называл, был вовсе не на стороне крестоносцев. Век за веком мы будем переписывать эту историю, внушая презрение к алчным рыцарям, которые пошли воевать не за Святую землю, а, как мы напишем, только ради богатства и власти! Мы заставим смеяться над ними, а смех убивает лучше ваших мечей. Куда лучше! С рыцарством надо кончать, магистр. Вы-то это отлично понимаете. А еще нужен страх! С теми, кто живет в страхе, ничего не стоит справиться. Вот для этого и нужны ассасины, которые являются из-за угла ночью и днем, посреди толпы, в городе и в пустыне. Их кинжалы достают воинов и герцогов, отравленные шипы впиваются во всякого, кто мешает Старцу горы. Так пусть ему мешают те же, кто мешает нам!

Парсифаль продолжал крутить железным прутом в очаге, с кажущимся невниманием прислушиваясь к бесконечной болтовне бен-Рувима. Тот говорил о том, о чем колдун давно думал и сам, но воодушевление шпиона тревожило магистра. Колдун отлично знал, что Шмуль работает на самых разных хозяев, выбирая, кто в какой момент ему выгоднее. Правда, с тамплиерами он был связан уже много лет, и у ордена не было случая усомниться в преданности «оборотня», как звали его меж собой великий магистр и его помощники. Братство Грааля какое-то время относилось к бен-Рувиму осторожно, однако его широчайшие возможности, возникшие благодаря налаженным связям в самых различных странах, заставили Парсифаля приблизить его к себе. Сейчас тамплиер доверил опытному шпиону то, что полагал важным, может быть, самым важным в делах братства. И в этот момент вдруг усомнился: а считает ли сам бен-Рувим, что задуманное ими жертвоприношение действительно имеет такое огромное значение?

– Но ты не веришь, что принесение жертвы приблизит нашу власть? – спросил магистр.

Однако смутить бен-Рувима было сложно.

– О, я верю, что эта жертва нужна! – воскликнул он. – Другое дело, для чего.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Да то лишь, что мы с вами по-разному понимаем, что значит наша власть. Я верю, что она будет нашей (а, значит, и моей), когда меня уже давно не будет на земле. А вам хочется огромной власти при вашей земной жизни, потому что вы ведь не верите до конца в бессмертие души? Тайные знания именно этим и искушают: кажется, что становишься всесильным, и вдруг в ужасе понимаешь, что при этом ты смертен! А вы хотите бессмертия здесь, на земле, потому что Князь властвует здесь. Так ведь?

Огонь наконец охватил дрова целиком, и алые сполохи заиграли на каменных стенах и на коврах, на дубовой столешнице, забрызганной вином, будто кровью.

Парсифаль отставил железный прут и повернулся к бен-Рувиму:

– Я знаю, чего я хочу, Шмуль. И более того – знаю, чего хочешь ты. Да, мне нужно ускорить приход Князя Тьмы, и я верю, что смогу до этого дожить. Я не собираюсь умирать в шестьдесят или семьдесят лет, потому что знания дадут мне возможность пробудить во плоти древнюю силу. Ведь библейские патриархи жили по восемьсот-девятьсот лет, верно? Ной, к примеру...

Шпион устало вздохнул:

– Ах, до чего вы любите верить тому, что написано! Ведь это все – притчи. Библия вообще такая книга, где одни притчи. Кто сможет сейчас доказать, сколько лет жил Ной? И вообще, жил ли? Мало ли что там понаписали!

– Ах, вот как! – засмеялся Парсифаль. – Ты не веришь Ветхому Завету? Впрочем, я отлично знаю, что Ветхим Заветом иудеи лишь прикрываются. Талмуд – вот ваша священная книга.

– И ваша, – смиренно напомнил бен-Рувим.

– Да, и моя. Но Священное Писание нельзя отрицать, иначе против чего, то есть против Кого, мы боремся?

Шмуль не ответил, глядя на пляшущее в очаге пламя. Сумей Парсифаль сейчас увидеть выражение его глаз, он бы легко прочитал мысли шпиона. Но тот знал, что его взгляд не так легко поймать.

– Вы должны теперь надеяться на второе сочетание звезд, – сказал он. – И тут уже нельзя ошибиться.

– Еще бы! – кивнул магистр. – Следующее подобное сочетание будет лишь через семьсот двадцать пять лет![591]591
  То есть в 1918 году.


[Закрыть]

За это время власть христиан станет прочнее, и одолеть ее будет куда трудней.

– Вы ошибаетесь. Очень ошибаетесь. За сотни лет ее ослабят распри внутри самой церкви. Ведь вот она уже раскололась пополам[592]592
  Бен-Рувим намекает на раскол христианской церкви, произошедший в XI веке, когда ряд противоречий в понимании основных догматов привел к возникновению католической и православной церквей.


[Закрыть]. И будет еще хуже: пока что раскол не коснулся сути этих ваших таинств и прочей чуши, которая так примазывает глупцов к их глупой вере. А потом наверняка найдутся раскольники, которые пойдут дальше и назовут бредом поедание хлеба под видом плоти собственного Бога и отвергнут большую часть обряда. Да мало ли что еще произойдет! И главное – будет натиск Востока, который может и вовсе за эти сотни лет уничтожить христианские страны.

– А вот тут ошибаешься ты! – возразил колдун. – Так и было бы, но помешал проклятый Ричард. Если б он не гнал целый год ранее непобедимую армию Саладина, побеждая малым числом несметные толпы сарацин, не внушил им ужас перед своим именем, не научил бояться христиан, сарацины сейчас уже мечтали бы о захвате здешних земель. И нам пришлось бы их останавливать, чтоб слишком много не сцапали прежде времени! Но этого не случилось. Они поняли, как страшны бывают христиане, и теперь натиск Востока на Запад отложен на сотни лет. Гороскопы предсказывают появление новой силы, через столетие с лишним эта огромная сила двинется от границ Китая. Но ей суждено увязнуть и затем погибнуть в просторах Гардарики. Сюда она не дойдет.

– Как вы любите далеко загадывать! – вздохнул бен-Рувим. – То на семьсот лет вперед, то хотя бы за сто с лишним. Давайте уж решим наши дела здесь! Вот слышите – мост опускают? Не иначе как возвращается ваш сын!

Действительно, за окнами вскоре послышался стук копыт и голоса стражи, и вслед за этим Лоэнгрин влетел в зал, на ходу срывая мокрый от росы плащ.

– Отец! – крикнул он, не замечая управляющего замка и, кажется, не видя ничего, кроме освещенного пламенем лица Парсифаля. – По следам подков я нашел путь Эльзы! Я видел в лесу следы волков. Они гнались за ней!

– И что с того? – удивленно подняв брови, спросил магистр. – В лесу такое случается. Я так и не понимаю: куда и зачем понесло твою жену, да еще – вместе с детьми? Но раз уж так случилось, стоит ли удивляться всяким неприятностям? Надеюсь, волки ее не догнали? В конюшне сказали, что она уехала на Либене, а это хороший конь.

Искаженное страхом, белое лицо Лоэнгрина вдруг потемнело, и он как-то странно посмотрел на отца:

– В чаще следы потерялись. Волков было много, несколько сотен. Такое само по себе не случается. Значит... это ты?!

Парсифаль молчал, пристально глядя в глаза сыну. Но этот змеиный взор, обычно лишавший Лоэнгрина собственной воли, на сей раз не оказал действия. Молодой герцог не проронил больше ни слова и, повернувшись, медленно вышел из зала.

– Ну что? – бен-Рувим метнул быстрый взгляд на магистра. – Вы довольны? Нам нечего опасаться Эльзы.

– Да, – не без облегчения перевел дыхание Парсифаль. – Это хорошо. Пускай, по крайней мере, франки и их дружок барон Тельрамунд думают, будто все должно произойти в Гогенау. Сюда они не сунутся. А Эльза... Я не сомневаюсь, что Эльза проникла в башню. Она могла нас выдать.

– Да, да! – закивал шпион. – Женщинам никогда нельзя доверять. Однако здесь есть еще один человек, который теперь может выдать нас, магистр.

И так как Парсифаль не ответил, Шмуль уточнил:

– Ваш сын.

Глава 5
Заговор любви

– Это бесполезно, Луи. Ты можешь убеждать его, можешь стыдить, но все равно он не поедет.

– Но он же написал письмо Папе Римскому!

– Если это называется – написал! Письмо было уже составлено, и королева Элеонора привезла его с собой. А потом, говорят, стояла над ванной, в которой сидел голый Филипп, и ждала, покуда он не подпишет послания. Не то бы она его из этой ванны не выпустила! Конечно, это – преувеличение, но было что-то очень похожее. И только такая женщина, как королева Англии, могла добиться подписи моего лицемерного брата под письмом в защиту Ричарда. Великолепная женщина!

– А я думал, ты в обиде на нее.

– Я?! За что?

– Ну, это ведь она расстроила твою помолвку с Ричардом и приехала к нему в Мессину с Беренгарией.

– О-о-о! Да за это я ей по гроб жизни обязана: ведь иначе я бы не узнала тебя...

Принцесса Алиса сидела, подобрав ноги, на шелковом восточном покрывале, среди раскиданных подушек. Возле нее, свернувшись, тоже на манер подушки, но сшитой из меха, расположился серый усатый Саладин. За полтора года, прошедшие со дня первой встречи графа Шато-Крайона и Алисы, котище успел подрасти, набрать веса, а заодно и самодовольства. Впрочем, к Луи он благоволил, а потому милостиво позволял почесывать себе шею и при этом урчал так громко, что порой мешал разговору влюбленных. Тогда Алиса брала его на колени и утыкала мордой себе в грудь, отчего урчание не умолкало, но делалось глуше.

Луи, как и полагается влюбленному рыцарю, расположился у ног возлюбленной, на густом восточном ковре. Бояться им было нечего – обе служанки принцессы были ей преданы, ни одна не проболталась бы о проникновении графа в покои госпожи, а стража в замке знала, что Шато-Крайон прибыл по делам к королю и ожидает его возвращения с турнира. Разве только кому-то показалось бы странным, что отважный рыцарь, известный задира, сам сейчас не на турнире.

– Послушай, Луи! – вдруг проговорила Алиса, запуская пальцы глубже в пушистую шерсть Саладина. – А что если с тобой в Вормс поеду я?

От неожиданности молодой человек едва не поперхнулся шербетом. (Обычай приготовлять этот восточный напиток появился здесь после возвращения короля Франции из Крестового похода и укоренился прочно.)

– Ты? – переспросил Луи, совершенно растерявшись. – А... как это может быть?

– А что? – она отбросила с груди толстую рыжую косу, в которую Саладо уже не раз пытался вцепиться лапой. – Но я ведь – сестра короля! Король не может поехать: государственные заботы и все прочее. И посылает сестру вместе со своим придворным. Вот Ричард, отправляясь в Крестовый поход, оставил править страной свою мать. Почему же на сейм, который должен решить участь нашего с Филиппом родственника, не могу поехать я?

– Да потому, что Филипп-Август тебя никогда туда не отправит!

Молодая женщина наклонила голову и посмотрела на рыцаря тем задумчиво-лукавым взглядом, который всегда приводил его в смущение, а в первые дни знакомства вообще заставлял отводить глаза.

– Но, Луи, я же хочу помочь вам! И Ричарду, которому благодарна за то, что он от меня отказался. Филипп-Август тогда обошелся со мной как с рабыней. Просто отправил в Палестину: на вот, братец Ричард, женись! А если бы он взял да и женился? А я уже любила тебя... Подумать страшно! Ну а теперь я обойдусь с Филиппом точно так же. Письмо к Целестину Третьему он действительно подписал. На это можно сослаться. И уж конечно, появись Филипп на этом самом сейме, он бы осуждать короля Англии не стал: как бы они ни ссорились, но все равно были заодно. Так вот, я поеду в Вормс, попрошу слова на сейме и передам мнение моего царственного брата – что герцог Леопольд и император Генрих поступили против всякого закона, что они гневят Бога и что должны тотчас освободить Ричарда.

Луи, не сдерживая восторга, захлопал в ладоши и, привстав на колени, с жаром расцеловал принцессу. При этом он невольно придавил Саладина, и тот в гневе зашипел громче любой кобры.

– Прости, Саладо! – граф подхватил пушистого громилу и бесцеремонно откинул в ноги кровати, тут же заняв его место возле Алисы. – Любовь моя, это чудесно! Но как ты после этого сюда вернешься?

– А я не вернусь.

Он посмотрел на нее вопросительно. От этой девушки можно было ожидать чего угодно, и Луи отлично это знал.

– Что ты хочешь сказать, Алиса?

– Хочу сказать, что тебе пора бы позвать меня под венец. Или ты передумал? А может, боишься Филиппа?

Он так и подскочил:

– Если я не боялся сарацин, то уж твоего братца не испугаюсь и подавно! Я – потомок одного из древнейших рыцарских родов, а коли небогат – так в том вина Филиппа – за мои подвиги в Крестовом походе мог бы наградить и получше. От Ричарда я получил больше, чем от него. Что же до венца, то мы ведь так и хотели. Я готов. Однако, если ты проявишь такую прыть (я не про венец, а про поездку в Вормс)... Он... Филипп может всерьез разгневаться.

Алиса махнула рукой:

– Мне все равно! Когда, ты говоришь, нужно выехать, чтобы успеть вовремя?

– Да уже завтра, моя любимая. Или можно не успеть. Разве что гнать во весь дух.

– Отлично! – она обвила руками шею графа и на миг коснулась губами его губ, сразу ставших горячими. – А Филипп может вернуться послезавтра. Или даже через три дня. Если ты будешь ждать его, то, чего доброго, сам опоздаешь. А толку все равно не будет, поверь. Ну а если же завтра с тобой уеду я, то это будет совершенно законно. Короля в Париже нет, ты приехал просить его помощи, и я, сестра короля, оказываю эту помощь вместо него, потому что не сомневаюсь в его воле. К чему здесь можно придраться?

Луи, в свою очередь, поймал губами ее губы и долго не отрывался от них.

– Алиса, я люблю тебя! И прошу – если только ты не пошутила, стать моей женой. А если понадобится благословение родственников, то вот Ричард тебя и благословит. Он ведь тоже твой брат! Правда, не родной.

– А это неважно! Как же я сама не подумала? Луи, дорогой мой!

На этот раз поцелуй оказался настолько бурным, что влюбленные, сплетясь клубком, упали на серого Саладина, задремавшего было между двух подушек. Такого оскорбления котище уже не снес – завопил самым дурным голосом, какой только может вырваться из кошачьей глотки, а потом, в гневе цапнув Луи за плечо, ринулся в окно. Покои принцессы были на втором этаже, однако Саладо это не смущало. И самое невероятное: он умел не только выскакивать из окна, но и вскакивать обратно, что вызывало у графа неподдельную зависть – для него это было бы прекрасным выходом из положения в дни, когда король упорно торчал в замке.

– Итак? – спросила Алиса, когда влюбленные в изнеможении оторвались друг от друга.

– Итак, завтра нужно отправляться. Но что ты скажешь?

– Кому? Придворным? Так и скажу – еду от имени брата в Вормс, чтобы защитить честь рода Плантагенетов.

– Браво! А если Филипп приедет, разгневается и пожелает нас догнать, чтобы вернуть тебя?

– Ну, он вряд ли догонит нас. И уж точно не явится за мной в Вормс. Кем-кем, а дураком он себя выставить не позволит! Но на всякий случай надо бы нам завтра же утром и повенчаться, чтоб не он имел на меня права, а ты. Ты не передумал?

– Нет. А ты?

– Нет.

И они снова обнялись.