Текст книги "Циклы исторических романов. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"

Автор книги: Юлия Галанина

Леопольд Австрийский с огромным трудом подавил приступ бешенства.

– Не понимаю, к чему вашему величеству… – он старательно подбирал слова. – К чему вам такой неудобный пленник? С ним очень много хлопот. А у меня есть право удерживать его в заточении – за время войны он не единожды меня оскорбил!

– Вы хотите вызвать его на поединок? – быстро спросил Генрих. – Но прошел уже год. Отчего вы этого не сделали до сих пор?

– Да вот именно оттого и не сделал, – к своей досаде Леопольд залился краской: – он король, а я – герцог!

– Так предоставьте решать судьбу Ричарда тем, кто имеет на это право!

Так сказал узколицый, и от этих слов, вернее от того, как прозвучал его голос, у герцога вдруг выступил по всему телу пот. Леопольд весь передернулся, испытав непередаваемый и ничем не объяснимый ужас.

– Я вас откуда-то знаю, – он заставил себя посмотреть в глаза странному гостю, но тут же быстро отвел взгляд. – Мы виделись прежде?

– Один раз при дворе императора Фридриха, – ответил тот уже другим тоном. – Я – глава одного из братств ордена тамплиеров.

– А, да, конечно! – Хотя Леопольд совершенно ничего не помнил и, более того, готов был поклясться, что этот человек никогда не был в обществе Фридриха Барбароссы. – Да, да, помню. Ваше имя…

– Парсифаль, – напомнил узколицый.

– Хранитель Святого Грааля, – сказал император так, будто то была обычная придворная должность. – Но я хочу услышать ваш ответ, герцог. Мне нужно увезти отсюда короля Англии.

– Сегодня? – спросил Леопольд, чуть приподняв брови. – Тогда, может быть, и вправду я зря не пригласил его к этому столу?

Спокойный, чуть насмешливый голос герцога Австрийского ввел в заблуждение императора Генриха, но не магистра Парсифаля. Сдавленная ярость, затаенная в этом голосе, заставила хранителя Грааля насторожиться.

– Вам так жаль будет расстаться со своим пленником? – спросил он негромко. – Но раз уже стало известно, что он здесь, у вас могут возникнуть осложнения с Англией. И не только…

– Не надо так тревожиться из-за моих осложнений, магистр! – воскликнул, уже почти не скрывая неприязни, хозяин замка. – Я и прежде понимал, на что иду, когда приказал захватить этого человека. У него немало долгов передо мной, но, клянусь славой моих дедов и прадедов (а они у меня были не хуже, чем у любого другого рыцаря!), я бы без помехи пропустил Ричарда через мои земли. Ей-богу, пропустил бы – не пожелай он проехать тайно, как воришка!

– Его можно понять, – с ироничной улыбкой проговорил Генрих Шестой. – После Крестового похода у короля Англии врагов стало еще больше, чем было до того. Как я слышал, при кораблекрушении он потерял почти всю свою охрану и свиту, и ему, должно быть, неуютно показалось среди чужих владений, да еще там, где многие его не любят. Право, удивляюсь людской неблагодарности! Ведь по крайней мере половина крестоносцев должна благодарить Ричарда за то, что они вообще остались живы!

– Многие, но только не я! – еще более резко парировал герцог. – Я и мои воины и сами были не так плохи в тех битвах, хотя вся слава и впрямь досталась англичанину! А уж оскорбления австрийского знамени я никак не мог ему простить[568]568
  Сразу после взятия Птолемиады Ричард Львиное Сердце приказал установить английское знамя над одной из башен павшего города. Так как Ричард был избран командующим всей армией крестоносцев, это стало символом победы всего войска, а не только английского короля. Леопольд Австрийский, тоже проявивший во время штурма отчаянную отвагу, тотчас установил над другой башней свое знамя, даже не спросив на то согласия Ричарда. Вскоре австрийское знамя было сорвано и сброшено в ров. Некоторые утверждали, что это сделал в порыве негодования Львиное Сердце, другие приписывали это кому-то из английских воинов. Так или иначе, этот эпизод стал началом длительной ссоры и вражды Ричарда и герцога Леопольда.


[Закрыть].

– А как вы вообще узнали, что Ричард Львиное Сердце высадился, вернее – оказался после крушения на германской земле? – спросил магистр.

– Да не оказывался он на германской земле! Само Провидение, если хотите, отдало его в мои руки. Мне сообщили, что его корабль разбился у берегов Франции, и я было обрадовался: утонул, туда ему и дорога! Как вдруг узнаю, что человек, дьявольски похожий на английского короля, остановился в каком-то захолустье неподалеку от Вены, и кто-то из его слуг покупал коня у местных жителей за арабское золото! Причем отвалил столько, что у купца глаза едва не выпали наружу. Ну, само собой: как же, Ричард ведь щедр и расточителен[569]569
  Именно это и стало причиной пленения Ричарда Львиное Сердце: как отмечает один из историков, «щедрость выдала в нём короля».


[Закрыть]! Особенно сразу после того, как взял хорошую добычу. (К слову, большую ее часть он все равно утопил!). Я смекнул, что его величеству через Францию-то ехать не захотелось – ведь там – Филипп-Август, у которого с ним свои счеты. А главный счет – родственники они, и смерть Ричарда Филиппу была бы как нельзя на руку. Потому как младший Ричардов братец – осел ослом! Вот и решил его промокшее величество ехать через Германию. Но опять же не стал называться величеством. Выплыл-то он всего с тремя слугами и с одним-единственным мечом. Правду сказать, когда мои воины его окружили, он и одним этим мечом перекрошил восемь человек. Пришлось в сеть ловить, как рыбку!

Леопольд усмехнулся, как ни в чем не бывало подлил себе вина и продолжал, уже не глядя на Парсифаля и обращаясь только к Генриху:

– Так вот, ваше величество, эта самая рыбка мне досталась дорого, и я действительно не спешу с ней расставаться.

– И что вы намерены делать с королем Англии? – выказал некоторое удивление император. – На поединок его вызывать не решаетесь, а выкупа за него не возьмете, даже если и наберетесь дерзости объявить его своим пленником: просто у Англии сейчас нет казны! Разве только королева Элеонора отыщет, что продать. В любом случае, это вызовет гнев Папы Римского и недовольство иных ваших же соседей: каков бы ни был Ричард, но многие почитают его как героя.

– Только не в Германии! – с яростью возразил герцог.

– И в ней тоже, – покачал головой Генрих. – Слава есть слава. Так вы мне не ответили: на что вам сдался король Англии?

– Я еще не решил, – отрезал тот. – Просто мне приятно сознавать, что он в моей власти. И хотелось бы дождаться того дня, когда англичане уверятся в его смерти и передадут корону глупцу Иоанну. А я с радостью сообщу эту весть Ричарду и посмотрю на его лицо!

– Этого не случится, пока нет твердой уверенности в смерти короля, то есть пока он не предан земле, – вновь заговорил Парсифаль. – Такого не допустит Элеонора Английская. Она слишком сильна. Среди гороскопов, которые я составлял недавно, ее гороскоп выделяется твердостью знаков. Ее звезды самые сильные. А всего несколько дней назад к ней прибавился еще один очень сильный знак – знак другого человека. И сделал ее просто несокрушимой. Не усмехайся, герцог! Ты думаешь, королева стара и скоро умрет? Смотри – сам не умри раньше! Звезды сказали, что она проживет еще не менее десяти лет[570]570
  В данном случае звезды оказались правы: Элеонора Аквитанская умерла в возрасте восьмидесяти двух лет, что для эпохи Средневековья является своеобразным рекордом долгожительства.


[Закрыть].

Леопольда передернуло. Он не решился спорить с магистром, тем более в том, что касалось астрологии, перед которой он всегда испытывал трепет. Герцог ограничился тем, что пробурчал под нос:

– Грааль, Грааль, а сам всякой чертовщиной занимается… Хорош христианский рыцарь!

– Тамплиеры – не христиане! – встрял вдруг шут Клюгхен, неизвестно как ухитрившийся услышать шепот хозяина. – Они же построили замок на месте Соломонова храма, синагогу себе построили, Лео, дурачок! И каббалу[571]571
  Каббала – одно из течений в иудейском учении. Именно с каббалой связаны древнейшие представления о тайных знаниях и мистической связи с темными силами.


[Закрыть] изучают, и гаданиями занимаются. А еще они за столетие насобирали столько золота, сколько и за пятьсот лет не накопать во всех рудниках Германии, Италии и Франции! А кто может дать людям так много золота, да еще так быстро? А? Бог, что ли?

– Ты позволяешь своему шуту оскорблять рыцарей? – резко спросил Генрих, в то время как Парсифаль лишь пристально из-под своих лохматых бровей поглядел сперва на шута, затем на покрывшегося пунцовой краской Леопольда.

– Да кто же слова шутов принимает за оскорбление?! – воскликнул герцог. – Я кормлю и пою этого дурака именно за то, чтобы он мне дерзил и говорил всякую чушь. Не знаю, что там сказали звезды господину хранителю, но мне они, как видно, говорят, что зря я привез свою добычу в Дюренштейн. Слишком заметное место! Так что, пойти пригласить его английское величество разделить с нами трапезу? Если я пошлю за ним кого-то из придворных, он ведь и не явится – гордый! Надо это сделать самому. Если уж император повелевает своему вассалу передать пленника в более надежные руки, то вассал не смеет противиться. Однако я бы хотел тогда выпить на прощание с Ричардом. Он тут уже чуть ли не год, а мы так еще и не пили вместе. Я схожу за ним?

Леопольд не без удовольствия заметил, что Генрих слегка побледнел.

«Ага, боишься Ричарда! – злорадно подумал он. – И безоружного боишься… Тебя бы в лагерь под Птолемиадой или на стены Мушиной башни, когда там шла крепкая бойня! Это тебе не бабские побрякушки на шее таскать!»

– Не будем торопиться! – примирительным тоном заметил император. – Вы принимаете меня с таким радушием, с такой роскошью и с таким вкусным столом, что я не хотел бы спешить с отъездом. Предпочту задержаться здесь дня на три-четыре. И за это время мы бы обо всем договорились. Я вовсе не стремлюсь ущемлять ваших прав вассала, и в обмен на пленника готов выполнить какие-либо ваши пожелания, предложить новые привилегии вашему герцогству. Мы обсудим это, скажем, завтра, после охоты. Вы ведь любите охотиться?

– Люблю, ваше величество.

Леопольд перевел дыхание, понимая: следует успокоиться и смириться с волей сюзерена. А если он и впрямь предложит выгодный договор, то, в конце концов, пускай сам возится с Ричардом и навлекает на себя гнев Папы! Все равно тайна раскрыта. Ладно, охота так охота. Только хорошо бы, чтоб Генрих не брал с собой охотиться проклятого колдуна! От одного его взгляда мороз продирает по коже. И от взгляда, и от голоса, и от всех его разговоров про звезды, гороскопы и прочую чертовщину! Как ни велика была дерзость шута, но Клюгхен, как видно, прав: какими-то не сильно христианскими делами занимаются братья-тамплиеры!

Обед закончился спокойно. Придворные мирно беседовали между собой, а император как ни в чем не бывало расспрашивал хозяина о его любимых охотничьих угодьях и обсуждал, что предпочесть – взять гончих или устроить соколиную охоту. Магистр молчал, изредка бросая взгляды на герцога, но тот старался их не замечать.

Что до Клюгхена, который, по мнению не только самого герцога, но и всей его свиты, в этот раз наглостью превзошел сам себя в несколько раз, то он благоразумно исчез из-за стола, и до конца дня его так и не видели.

Витражи в узких окнах совсем потускнели, стали темными – вечерело. Слуги зажгли еще несколько факелов и принесли пару глиняных чаш с горячим вином.

Однако продолжать застолье никому уже не хотелось, и вскоре император поднялся, давая понять: трапеза окончена.

Леопольд сам проводил его величество на второй этаж донжона, где в просторной комнате, сплошь увешанной коврами, были приготовлены ванна и постель.

Но спать Генриху, как видно, еще не хотелось. Скинув верхнюю одежду и набросив парчовый арабский халат, который он, не стесняясь, носил иногда и в своем дворце, император спустился во двор. И, не позвав с собою ни пажей, ни воинов, направился к воротам. Впрочем, выйти из замка он мог, лишь окликнув стражу: мосты у всех трех ворот были подняты.

Однако Генрих не думал покидать цитадель. Он прошел под длинной широкой аркой, что так поразила его еще при въезде в замок, миновал поднятую наполовину массивную бронзовую решетку и, не доходя до моста, свернул на узкую тропу, проложенную вдоль полного до краев рва. В темноте тут можно было легко оступиться и полететь в воду, но вверху, на стене стража уже зажгла факелы, и в их свете кромка рва проступала достаточно четко. Не так давно прошли дожди, поэтому вода лишь немного не доходила до тропинки и до растущих вдоль нее то там, то здесь кустов шиповника, по-летнему покрытых большими огненными цветами. В этих кустах проснулись цикады, их задумчивые песни нарушали воцарившуюся вокруг замка тишину, но от этого она была еще глуше и тревожней.

Император шел, осторожно ступая по тропе, стараясь не задевать колючие ветви. Вдруг какая-то птица с треском взметнулась из куста, оглушительно, как показалось Генриху, захлопала крыльями и, темной тенью промчавшись над водой, исчезла.

– Тьфу! Т-в-варь!

– Все мы твари, – раздался негромкий голос. – Вопрос в том, чьи мы твари. Я уж думал, ты лег и заснул.

Магистр Парсифаль сидел прямо на траве, укрывшись в тени куста, так что заметны были только его яркие глаза, в темноте особенно сильно блестевшие (некоторые, кому случалось видеть его ночами, уверяли, будто глаза эти светятся, как у волка).

– Уснешь тут, провались оно все в Преисподнюю! – бросил в сердцах император и, неловко подобрав полы халата, уселся рядом с хранителем Грааля. – Я уже жалею, что ввязался во все это. Мало мне, что болван Леопольд не сумел уничтожить шпионов Элеоноры, и теперь всем станет известно: Ричард вовсе не утонул. Сам герцог, похоже, упрям, как мул, и его еще придется уламывать. И это – после того, как английским лазутчикам удалось разузнать, что король Ричард в Дюренштейне.

– Тише, брат Генрих, тише! – хранитель Грааля не понизил голос, но заговорил по-французски, при этом безо всякого акцента. – Лучше давай сменим язык: стража франкского наречия не понимает, и так будет спокойнее. Стены высоки, однако ночью тихо, а у кого-нибудь из стражников может оказаться хороший слух. Ты ведь тоже говоришь на этом языке свободно?

– По крайней мере, отлично понимаю и франков, и англичан. На франкском, так на франкском… Не понимаю я другого: что все-таки собирается, точнее – собирался делать Леопольд со своим пленником?

– Он сам этого не понимает, – холодно произнес Парсифаль. – Мысли Леопольда двигаются по замкнутому кругу, который не шире его ладони. Но тебе-то какая разница, что он собирался? Твое дело – взять у него пленника и увезти.

– И повесить на свою шею папу Целестина с его гневом, с возможным отлучением от Церкви! – воскликнул Генрих и в сердцах плюнул.

– Отлучением? – магистр говорил с нескрываемой насмешкой. – Ты что же, боишься этого отлучения? Твоему отцу некогда это было безразлично, хотя он, как мне думается, всю жизнь оставался добрым христианином[572]572
  Фридрих Барбаросса, отстаивая могущество императорской власти, не раз навлекал на себя гнев папы Римского и однажды был отлучен им от Церкви, однако вскоре своими воинскими подвигами во славу Креста заслужил прощение.


[Закрыть]. Но неужели же этой папской болтовни с выкриками и воздеваниями рук боишься ты? Ты, посвященный в тайные знания?

– Тайные знания ты мне пока только обещаешь, мастер Парсифаль! – резко возразил император. – Обеты я дал, а к познанию Власти не приблизился пока ни на волос. Ты только и твердишь мне, какое великое могущество дает каббала, как важно отрешиться от страха за свою душу, но возмещения я пока что не вижу. И сейчас решаюсь, следуя твоему призыву, на то, чего уже не простит не только Бог, но и люди, если вдруг все выйдет на свет. А что мне за все это будет, убей, не понимаю.

– А что ты понимаешь в проповедях попов? – сухо усмехнулся Парсифаль. – Или ты так уж свято веришь, будто прожив жизнь скучнее подвальной крысы, не позволяя себе никаких радостей, которые они именуют грехами, винясь в каждом лишнем вкусном куске и в каждом совокуплении, ты и впрямь за это обретешь рай? А ты хоть думал, что это за рай, а? Какой он? Что ты в нем будешь делать целую вечность? Вечность, только представь! Будешь объедаться всякими персиками и абрикосами, слушать, как поют птички, и без конца славить Бога, который для тебя ничего веселее не придумал? Вот у мусульман хотя бы в раю гурии, и их можно употреблять, как на земле. Уж куда интереснее абрикосов с птичками! Но мне бы за целую вечность и гурии надоели.

– А может, рай совсем другой? – с невольным содроганием выслушав тамплиера, прошептал император. – Мы-то откуда знаем?

– Вот-вот! Ну так как можно желать того, чего не знаешь, да еще ради этого все время жить не так, как тебе хочется? А откуда ты знаешь, какой ад? А!? И почему полагаешь, что там так уж плохо? Попы так говорят? А они там были?

– Блаженный Августин видел и рай, и ад!

Парсифаль расхохотался, и от его неожиданно высокого надрывного хохота умолкли цикады и настороженно затихли шуршавшие на легком ветру кусты.

– Блаженный! Ну да, ну да… А может, он придумал это? Кто докажет, что это не так? Ты скажешь, существуют – чудеса, явления святых? Ну а если и это обман? А если не обман, то, может, у наших попов свой рай, у мусульман – свой, а у тебя будет вообще третий? И ад тоже. Тайное знание для того и нужно нам, чтобы выбирать. И выбирать, не жертвуя, не унижая себя, не распинаясь, будто ты червяк, но наоборот – возвышаясь, царствуя на земле и получая после жизни награду. Но только не от Того, Кто хочет, чтобы ты был рабом!

Генрих слушал, ощущая холод, словно блистающая в свете далеких факелов вода достала его ноги и студила их, а от них ледяная волна поднималась к сердцу. Парсифаль говорил так убедительно, что император не мог привести возражений, – он и сам хотел бы думать так, как думает магистр, но отчего-то за этими словами открывалась бледная, пугающая пустота.

– Ладно, не убеждай, я тебя понял! – с деланым раздражением сказал Генрих. – Только мне непонятно, отчего тебе непременно нужен Ричард Львиное Сердце?

– Ты сам ответил, назвав его прозвище, – сказал магистр. – Мне нужно не просто сердце, но сердце героя.

– Разве на свете мало героев?

Вот теперь глаза Парсифаля и впрямь сверкнули в темноте двумя зелеными огоньками, и Генрих вздрогнул, с трудом подавив желание отодвинуться в сторону.

– Ты не понимаешь, брат Генрих! Такие, как Ричард, рождаются раз в тысячу лет. И, кроме того, мало, чтобы родился такой: нужно, чтобы он был рожден царем, чтобы на нем лежала печать миропомазания. Только тогда он годится для нашей цели. И еще: звезды при этом должны оказаться в определенное время в определенном месте своего пути.

– А это-то зачем? Твоему… нашему покровителю разве не безразлично, где будут звезды?

– Князю именно это и не безразлично! – Парсифаль продолжал в упор смотреть на императора, и тот все же начал отстраняться, ощущая даже не страх, но что-то вроде отвращения, в котором не мог себе признаться. – Звезды – это темная сторона неба, это силы, которые властвуют во тьме. Да, они тоже были созданы Богом, но их взаимодействие между собой может оказывать влияние на людские судьбы. Влияние, которое бывает то сильнее, то слабее. Когда пересечение их сфер создает силу, благоприятную для нас, мы можем нанести удар и оказать сопротивление Промыслу. Я говорил тебе, что такой день и час должен вскоре наступить. Мы должны быть готовы.

– И ты уверен, что нужен именно Ричард?

Магистр странно посмотрел на императора, потом вздохнул:

– Еще два года назад у меня были в этом сомнения. Но тот, кого звезды могли бы выбрать вместо Львиного Сердца, умер по-другому. Старец Горы поспешил. Хотя не поспеши он, перевес сил на земле мог измениться еще хуже, чем из-за подвигов Ричарда. Мусульмане стали бы во много раз слабее христиан, а это – худший расклад. Если б наоборот – еще куда ни шло. Приверженцы Магомета опасны нам лишь тем, что их сложно направить в нужную сторону и очень трудно придержать, когда они прут не совсем туда, куда нам надо. Но с этим можно мириться – в любом случае у нас пока нет другой достаточно мощной силы, противопоставленной христианам. Так что Старцу не стали мешать, и он остановил героя на полдороге.

– Ты говоришь о…? – голос Генриха прозвучал хрипло, и Парсифаль вновь засмеялся своим высоким, холодным смехом:

– Да, да, да, мой бедный сомневающийся брат! Я говорю о твоем отце, императоре Фридрихе Барбароссе. И не убеждай меня, а главное – не пытайся убедить себя, что ты не был рад его смерти! Ты хотел стать императором. Ты мечтал об этом. Ты проклинал железное здоровье старика и его могучую волю. Другое дело, что, получив желанную власть, ты ею ничуть не утешился! Казалось: вот венец украсит твою голову – и величие снизойдет на тебя, как манна на евреев[573]573
  В Священном Писании рассказывается о том, как после бегства евреев из Египта они, оказавшись в пустыне, стали испытывать сильный голод и роптать на Моисея, уведшего их из египетского рабства. И по молитве Моисея Бог ниспослал голодающим манну – ссыпавшиеся с небес мелкие белые зерна.


[Закрыть]. Но всё вышло наоборот. Венец лишь подчеркивает разницу: кто велик, а кто мал, теперь только виднее.

– Это тебе, что ли, виднее? – почти грубо спросил император, жалея, что с ним сейчас нет ни меча, ни даже просто увесистой палки. А много ли надо тощему тщедушному магистру? Хороший удар – и утром туша колдуна будет плавать во рву!

Желание обожгло и пропало. Генрих отлично понимал, что все равно ни за что не сделал бы этого.

– Увы, не только мне! – печально проговорил Парсифаль. – Мне-то – это еще полбеды. А то ведь все видят. Вот поэтому тебе и нужны тайные знания, нужна наша Власть! Она делает высоким того, кто без нее никогда бы не возвысился. Много ли чести быть великим, отважным, умным, красивым? Ведь это все – не твои заслуги! Это дает Бог. И заметь – дает, требуя за это платить! Мы же достигаем величия сами! Сами делаем себя такими, какими хотим быть, и за это мы никому ничего не должны…

– А Князю? – устало спросил Генрих.

– Так ведь он и сам желает, чтобы тайная Власть делала сильнее тех, кто с ним заодно. Чем сильнее мы – тем сильней и он. И потому…

Магистр вдруг резко оборвал речь и вслушался. Странный шорох послышался ему с другой стороны рва, среди невысоких кустов.

Кусты раздвинулись. Две белые, как клочья облаков, козочки подбежали к краю рва и стали тянуться к воде бархатистыми губами. Их скудно освещала половинка луны, как раз в это время показавшаяся на небе.

Вслед за козами появилась девушка-крестьянка, одетая, как большинство местных селян, в белую домотканую рубашку и широкую юбку чуть ниже колен. Помахивая длинным прутом, она стала отгонять коз от воды: должно быть, боялась, что они не удержатся на крутом скате. Козочки легко от нее удирали, тем более что пастушка немного прихрамывала – возможно, в темноте наступила босой ногой на колючку.

– Как ее сюда занесло? – недовольно произнес Генрих. – Что за наглость – пасти скотину под самыми стенами замка?

– Они, должно быть, убежали, – пожал плечами Парсифаль. – Не то девчонка давно пригнала бы их домой. Ведь уже ночь. Эй, девушка! Эй!

Но она даже не повернула головы, продолжая отталкивать упрямых созданий от опасного края рва. Можно было подумать, что она не слышит окрика.

Так оно и оказалось. К берегу, появившись из темноты, подступил мужчина в обычном для пастухов овчинном плаще, серых холщовых штанах и шляпе, похожей на дождевой гриб. Лица его в полутьме было не рассмотреть, но судя по движениям, он был еще далеко не старик, хотя и шел, опираясь на суковатую палку. Он сердито ухватил девушку за локоть и, мотая головой, указал в сторону невидимой в темноте дороги. Затем, тихо бранясь, двумя крепкими пинками отогнал от воды коз, сразу вприпрыжку ринувшихся прочь.

После этого крестьянин глянул на противоположный берег – должно быть, до него долетел окрик Парсифаля. Трудно сказать, что сумел он рассмотреть, однако махнул рукой людям на той стороне рва и крикнул:

– Зря вы звали ее, стражники! Лоттхен глухая. Ори хоть в ухо – ничего не услышит.

И он исчез в темноте, откуда некоторое время доносилось только удаляющееся блеяние коз.

– И все же, – негромко заметил Генрих, – ты был прав, решив говорить по-французски. Человек с хорошим слухом на таком расстоянии мог бы услышать наш разговор.

Парсифаль не ответил. Он, казалось, продолжал напряженно вслушиваться, хотя теперь стало совершенно тихо, только цикады возобновили свою песню.

– Голос… – наконец глухо, почти с досадой прошептал магистр. – Не знаю почему, но у меня такое ощущение, будто я уже слышал голос этого человека… Но, возможно, я ошибаюсь.