Текст книги "Циклы исторических романов. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"

Автор книги: Юлия Галанина

– Неподалеку от Вены расположен очень красивый замок. Его лет двести назад построили. Он называется Дюренштейн. В последние годы Леопольд Австрийский очень часто и подолгу в нем бывает. И у меня с самого начала родилось подозрение, что там он и мог бы укрыть короля Ричарда. Еще когда я был здесь полгода назад, мне именно так и подумалось. Хотя и не было доказательств, что его величество попал в плен именно к Леопольду. А вот на этот раз мне довелось в одном венском трактире услыхать беседу двух солдат. Один рассказывал другому, что в Дюренштейне усилили охрану, потому как там содержат какого-то очень знатного пленника.

Блондель говорил, стоя на коленях возле небольшого ручейка и старательно умываясь. Шагах в двадцати от воды, среди группы невысоких, нарядно распушившихся сосенок, были расстелены плащи путников и сложены их дорожные сумки (благо сумка Блонделя так и осталась притороченной к седлу его гнедого конька, а потому не пропала).

В небольшом очажке, сооруженном из четырех положенных крестообразно камней, трещали сухие сучья, а на деревянном вертеле аппетитно румянилась тушка тетерева, которого графу повезло подстрелить, едва они устроили привал. Если бы не эта удача, на ужин у бедных менестрелей остались бы только ломти хлеба да полфляги вина, которое так и не успел выпить Луи Шато-Крайон. Правда, молодые люди тревожились – а не устроили ли они запрещенную охоту на земле какого-нибудь барона и не грозит ли им лишиться глаз за такую дерзость[563]563
  Рыцарю подобная опасность, разумеется, не грозила бы, но в отношении простолюдинов, посмевших охотиться на землях, принадлежавших какому-либо сеньору, наказание бывало очень жестоким. Во многих местах «нарушители» действительно осуждались на лишение одного, а иногда и обоих глаз.


[Закрыть], однако лес казался достаточно диким, да и бояться здешней стражи после уже пережитой погони и схватки казалось смешно.

– Оказавшись в Вене, я узнал, что герцог Леопольд сейчас вновь в Дюренштейне, и что не так давно его посетил гонец от императора Генриха, – продолжал Блондель свой рассказ. – Это меня насторожило, и я решил попробовать проникнуть в замок.

– Пожалуй, это было слишком рискованно! – заметил Луи, поворачивая вертел над огнем и на всякий случай прислушиваясь: ему сейчас очень не хотелось неожиданных встреч и драк.

– Да, я понимал, что рискую… Но, как выяснилось, рисковал я не зря!

Рыцарь-трубадур встал и, отряхивая воду со своей куртки, подошел к костру. Теперь, когда на его лице не было запекшейся крови, еще заметнее стали багровые кровоподтеки и длинная ссадина, прочертившая правую щеку. Левый глаз почти не видел, распухла и верхняя губа.

– Мессир! Я бы не советовал вам в ближайшую неделю попадаться на глаза вашей даме сердца, – усмехнулся Луи. – Дамы любят перевязывать боевые раны, но совершенно теряются, когда видят синяки. Им не втолкуешь, что стерпеть зуботычину иной раз – больший подвиг, чем получить удар мечом. Но я хочу услышать, что было дальше.

– А эта птица еще сырая? – голодный взгляд правого глаза Блонделя алчно скользнул по тетеревиной тушке.

– Боюсь, ей еще надо подрумяниться. – Луи снова повернул вертел. – Пока глотните вина и закусите хлебом. Ну так что же в Дюренштейне? Неужто вы и вправду туда пробрались?

– Нет, – покачал головой Блондель. – Там глубокий ров, всегда поднятые мосты и надежная стража, которая бдит и днем, и ночью. И «всяких там бродяг-миннезингеров», как выразился начальник стражи, они не пускают – потому как дескать их милость господин герцог такого сброда не любит. Я не стал спорить и принялся слоняться вокруг замка, будто бы подыскивая место для ночевки, но на самом деле рассматривая стены и бойницы.

С восточной стороны ров совсем узкий, зато стена высотой не менее двадцати туаз. Клянусь, – такие высокие стены я видел только в Птолемиаде, да еще в Аскалоне[564]564
  Аскалон – средневековый город-крепость в Палестине, основанный крестоносцами, затем захваченный армией Саладина, но впоследствии взятый Ричардом Львиное Сердце.


[Закрыть]. И над стеной чуть-чуть виднеется башня – не донжон[565]565
  Донжон – центральная башня средневекового замка. Служила как жилое помещение, но нередко и как тюрьма.


[Закрыть], а, скорее, более старая часть замка. Бойниц в стене я не приметил, но когда стемнело, увидел, что на черном фоне башни как будто колышется пятнышко света. Значит, там есть небольшое окно, и за этим окном, наверное, горит свеча. Тут меня обуяла дерзость – я достал свою лютню и заиграл. Поиграл-поиграл и стал слушать. И… Нет, вы не поверите!

В волнении Блондель умолк, взял из рук Луи флягу и отпил еще несколько глотков. Шато-Крайон молчал, ожидая, пока трубадур справится с собой.

– Я бы и сам не поверил! – воскликнул трубадур. – Было совершенно тихо. И вот я услыхал, как сверху, прямо из той бойницы, где был виден свет, донесся голос. Он пел песню… песню, что сочинил Ричард там, в Палестине! Песню, которую мы с ним пели вдвоем.

Луи так и подскочил:

– Ты… Вы… Ты уверен!?

– Еще как! Да я ее узнаю из сотни песен. Вот послушай!

Подтащив к себе сумку, молодой человек вытащил оттуда свою лютню, быстро ее настроил, и его пальцы скользнули по струнам.

Блондель пропел эти слова и вновь пришел в волнение, но на этот раз тотчас взял себя в руки.

– Я узнал не только слова, мессир граф! Я узнал голос, понимаете? Это был голос моего короля! Голос Ричарда!

– Так мы нашли его! – закричал Луи. И, тревожно оглянувшись, зажал себе рот ладонью. – Дальше, дальше, Блондель! Что было дальше!?

– Я запел второй куплет той же песни. Как можно громче запел:

Замолчав, я снова напряг слух. И ждал долго.

– И ничего не услышали? – дрогнувшим голосом спросил Луи.

– Услышал. Сверху вдруг прозвучал третий куплет песни. Третий, понимаете?

– Чего же тут не понять! – граф Шато-Крайон почти разозлился: ну что за люди эти поэты – надо о главном, а они – все о своем! – Вслед за вторым куплетом всегда звучит третий.

– Да нет! – покачал головой трубадур. – Дело в том, что третьего куплета у этой песни не было. Понимаете? Не было и все. Обычно в конце мы повторяли в два голоса последние четыре строки второго куплета. Их я и ожидал услышать. Но услышал совсем другое.

– Вот как! И что же пропел король? Если только вы не ошиблись, и это был действительно он.

– Это был он! У меня ведь музыкальный слух, мессир, и я никогда не путаю голоса. А голос Ричарда вообще нельзя спутать ни с каким другим. Он пропел… Я запомнил:

– Может быть, слова были немного иные, но именно такой. Я подумал, что, быть может, Ричард хотел поведать мне об опасности, которая ему угрожает.

– И не мог вас окликнуть, потому что либо был в комнате не один, либо под дверью стояла стража. А, возможно, он боялся за вас.

Луи опустил голову и нахмурился, обдумывая рассказ трубадура. Конечно, Блондель – человек с пылким воображением, но такое нельзя придумать. Замок Дюренштейн… Ничего себе! Луи никогда там не бывал, но слышал про эту неприступную твердыню. Туда не проникнешь незаметно и уж точно нечего думать взять его штурмом, даже будь у них армия.

– За меня он и боялся, – продолжил Блондель. – И, выходит, не зря. Поняв, какую важную тайну узнал, я решил немедленно отправиться назад, чтобы поскорее рассказать обо всем сперва вам, а потом нашей королеве. Конь ждал меня в роще неподалеку, но едва я только сел в седло, как появился конный отряд, и мне приказали спешиться. Я понял, что был замечен под стенами Дюренштейна, что, возможно, кто-то услышал, как я пел вместе с пленным королем. И если эти люди возьмут меня, все будет кончено. Поэтому дал коню шпоры и помчался лесом во весь дух. Уже настала ночь, и я толком не знал, правильно ли выбрал направление. Конь устал, начал спотыкаться, но устали и лошади моих преследователей. В какой-то момент я даже решил, что они отстали, но они вскоре опять показались на дороге. Так мы скакали до самого рассвета. Когда вдали замаячили очертания Штольцберга, стало ясно, что я не ошибся и еду к той самой деревне, где мы с вами условились о встрече. Но тут до меня дошло, что я выдам им и вас, если прискачу прямо туда. И я направил коня в сторону, мимо деревни, и въехал в лес. В тот самый, что мы с вами сегодня миновали. Вот тут эти люди и настигли меня. Сперва я хотел обнажить меч и положиться на Волю Божию. Но их было восемь человек, они бы убили меня, и никто не узнал бы, где находится наш король. Я решился сдаться: ведь тогда оставалась хоть какая-то надежда убежать.

Этот их начальник с толстыми бровями стащил меня с седла. А второй – у которого такой отвратительный высокий голос… я хочу сказать, был такой мерзкий голос, – этот стал меня избивать. Когда я упал, он бил меня ногами. И все спрашивал – кто я и что мне было нужно под стенами замка. Говорил по-немецки, но, думаю, он сразу понял, что я не немец. Я же твердил, что пришел из Франции, что я простой трубадур. В конце концов ему надоело, и он сказал: «Ладно. Каленое железо развяжет тебе язык, как и всякому другому!» После этого меня привязали к седлу, и я удивляюсь, почему не расшибся до смерти о землю – ехали они довольно быстро. Ну а дальше мы оказались на том самом постоялом дворе, только подъехали к нему с другой стороны. Я ломал себе голову, как дать вам знать, – ведь проклятый хозяин тут же сообщил воинам, что у них ночует французский трубадур! И вдруг вы появились в окне. Вернее, сперва этот петух заголосил так фальшиво, что у меня чуть оба уха не отвалились, а после я увидал вас. Господи, но как же ловко вы все это проделали! Вот уж – настоящий рыцарь! Не то что я.

– Убивать – не самое великое искусство, Блондель! – Луи снял с огня вертел и ножом сковырнул тетеревиную тушку на большой, заранее промытый в ручье, лопух. – Прошу к столу, мессир! Мы с вами заслужили свой ужин и то, что еще осталось в моей фляге. Теперь бы только добраться до Элеоноры, а уж она сумеет придумать что-нибудь. Вы – хороший поэт и музыкант, я – хороший рубака, а она – хорошая королева И иногда мне кажется, что я променял бы половину своего умения владеть мечом и арбалетом на одну четвертушку ее ума…

Зал, в котором был накрыт пиршественный стол, озаряло лишь пламя очага да слабый свет, сочившийся из окон, несколько факелов, принесенных слугами и вставленных в специальные кольца на стенах. Эти факелы зажигались не так уж часто, и тем не менее своды зала – довольно низкие, укрепленные горизонтальными деревянными балками и такими же мощными кронштейнами, – были в нескольких местах густо покрыты копотью. Светлый камень стал совершенно черным, и эти причудливые пятна придавали помещению сходство с просторной пещерой. В зале имелось шесть высоких узких окон, расположенных по бокам. Их украшали цветные стекла, выложенные в виде цветочного узора и вставленные в мелкие свинцовые переплеты. Но это были не те великолепные витражи, которые уже научились изготовлять в Кельне или Вормсе. Австрия до поры переняла лишь начатки нового прекрасного ремесла. Однако свет, проходя даже сквозь этот примитивный цветной узор, все равно оживлял огромную комнату – огненные зайчики прыгали с ее стен на покрытый свежей травой каменный пол, превращая его в лесную поляну, а в тонких лучах клубилась легкая пыль, казавшаяся дымком неведомого фимиама.

Часть стен внизу покрывали прекрасные восточные ковры с развешенными на них (тоже на восточный манер) щитами и колчанами. Ковры лежали и на деревянных ларях, стоявших в нескольких стенных нишах.

Но наряднее всего в зале был стол – длинный, дубовый, изукрашенный массивной резьбой, с ножками, сделанными в виде львиных лап. По обеим сторонам вдоль него были расставлены две дюжины стульев, также мастерски выполненных. Их высокие спинки имели ту же стрельчатую форму, что и окна, и с каждой спинки смотрела оскаленная львиная морда.

Стол выглядел внушительно, даже когда бывал пуст. Но сейчас, когда на нем громоздились высокие серебряные кувшины и массивные золоченые кубки, стояли большие блюда, полные дичи и фруктов, когда на узких подносах лежали розовые ломти тушеной форели и зеленоватые змеи копченых угрей, когда на полированную поверхность невзначай капал ароматный сок с печального пятачка зажаренного на вертеле молочного поросенка, – сейчас, при всем этом великолепии, стол просто поражал воображение, а заодно будил аппетит. Казалось, что облизываются даже плотоядные львиные морды на спинках стульев.

– Нет, это уже невыносимо! – закричал в негодовании герцог Леопольд, в пятый раз проходя вдоль этого съедобного изобилия и в пятый раз отрывая крылышко от еще одной жареной куропатки, чтобы тут же отправить его в рот. – Сколько можно ждать? Герольд[566]566
  Герольд – в Средние века – должностное лицо, обычно исполнявшее обязанности при дворе правителя. Знаток правил общения между государями и государствами, символики (отсюда – слово «геральдика»), составитель посланий и иных документов, а также посредник между государями, вассалами, сеньорами. Существовало несколько степеней, которые герольд проходил поэтапно. В данном случае речь идет о младшем «чине» – так называемом всаднике, то есть исполнителе частных поручений и доставителе писем и важных известий.


[Закрыть] приехал час назад, сказал, что император в получасе езды от Дюренштейна. Но до сих пор даже труб не слышно, и стражники с башен не видят никого! Что могло отвлечь Генриха?

Герцога Леопольда Австрийского трудно было упрекнуть в угодливости. Он никогда не трепетал перед королями, не стремился лишний раз предстать перед германским императором, чтобы уверить того в своей преданности.

Хотя когда был жив могучий Фридрих Барбаросса, Леопольду случалось не раз и не два бледнеть под его взором, добро – если гневным: хуже приходилось тем, на кого Фридрих смотрел спокойно и холодно, как на что-то, чего уже просто не существует. Правда, он никогда не срывался до полного помрачения, и если вассал, вызвавший монаршее возмущение, находил себе оправдание, то император всегда его выслушивал. Но была еще одна напасть: Фридрих мог объявиться в любой части Германии совершенно неожиданно. Он не обосновался в столице (каковой, собственно, и не стал себе заводить!), а «правил в седле», объезжая графства и герцогства, когда и как ему вздумается. Свою клятву, данную при коронации, – «защищать вдов и сирот», – Фридрих исполнял честно, зато многие обещания, розданные вассалам, забывал тотчас, если только вассал проявлял непокорность.

Правда, Леопольду везло. Хотя как правитель он иной раз бывал не менее дерзок, чем в свое время злополучный Генрих Лев[567]567
  Генрих Лев – правитель Саксонии, навлекший на себя гнев императора Фридриха Барбароссы своими попытками вести политику, независимую от власти императора. Был подвергнут суду и выслан из своих владений.


[Закрыть], разве что не стремился к столь обширным завоеваниям. Однако у него, в отличие от Льва, всегда хватало ума, чтобы поддерживать, людьми или деньгами, военные походы Фридриха. И поэтому император закрывал глаза на его честолюбие и вечную привычку по поводу и без повода задирать соседей.

Везло герцогу и с преемником Фридриха. Генрих Шестой, не обладая ни крутым нравом отца, ни его необычайным хладнокровием, ни громадным талантом полководца, унаследовал от покойного любовь к путешествиям и объезжал вассальные земли лишь немногим реже, чем это делал Барбаросса. Однако в гости к Леопольду Австрийскому до поры до времени император не спешил. И когда в середине августа тысяча сто девяносто третьего года от Рождества Христова герцогу сообщили, что его величество находится в одном дне пути от Вены и собирается посетить Леопольда в его любимом замке Дюренштейн, хозяин замка встревожился, а быть может (в чем никогда не признался бы себе) – даже испугался. Более всего мучил вопрос: почему именно Дюренштейн? Ведь были вблизи Вены и другие цитадели, не менее удобные для приема императора, и в них герцогу Австрийскому тоже случалось порой жить подолгу. Так почему же – Дюренштейн?

Конечно, Леопольд догадывался, что Генрих давным-давно проведал о его тайне. Однако, во-первых, у императора не было доказательств (болтать-то могут что угодно!), а во-вторых, даже если предстоял разговор об этой самой тайне, то так ли уж необходимо обсуждать это прямо в Дюренштейне? Да еще – сейчас, когда у Леопольда появились веские основания думать, что в его дела сунули нос люди, которых он предпочел бы держать за тысячу лье от себя!..

– Вот если ты, милостивый мой, отщипнешь еще пару таких крылышек, то император, воссев за стол, непременно решит, что в твоих лесах завелись бескрылые куропатки! Он подумает: «Как же так!? Моим охотникам нужно расставлять силки, стрелять из луков, чтобы добыть к моему царственному столу этих вкусных птичек, а охотники хитрого герцога Лео просто ходят по лесу и собирают их в мешки!» И непременно потребует, чтобы ты ему прислал таких пять-шесть сотен – для разведения. А как же? Нехорошо! У императора – нет, а у какого-то там герцога – есть… Я не хочу сказать, что ты какой-то там. Но Генрих непременно так подумает!

Герцог слушал болтовню своего шута Клюгхена с раздражением. Иногда шут умел удивительно угодить ему своими наглыми речами и идиотскими выходками. Но в этот день его бесконечные рассуждения казались совершенно не к месту.

– Если тебя одолела зависть, оторви и ты ножку куропатки и съешь, я разрешаю! – досадливо воскликнул Леопольд.

– О, не-ет! – Клюгхен скорчил трагическую физиономию, хотя шел позади герцога, и тот не мог видеть его мины. – Если я слопаю одну ножку, то захочу и вторую, а там и – третью. И в конечном счете мне захочется умять больше, чем съела ваша милость! А разве я успею за вами? Да ни за что! Лучше уж я оторву ухо у этого поросенка! Поросячьи жареные уши еще вкуснее куропаток, и тут уж императору не будет обидно: никому не захочется разводить в своих владениях одноухих свиней…

– Вот я сейчас самому тебе откручу ухо, и ты дашь начало породе одноухих шутов! – рявкнул Леопольд, оборачиваясь и замахиваясь на Клюгхена кулаком.

– Эй, эй, эй, Лео! Да ты спятил! – завопил шут, живо ныряя под стол и с ловкостью кошки выскакивая по другую его сторону. – Во-первых, я буду не одноухим шутом, а четырехухим: вон у меня еще три уха на шапке! А во-вторых, неужто ты станешь есть мое ухо? Ведь это дойдет до нашей Святой Церкви, и папа Целестин тебя от нее отлучит. Ибо каннибальство осуждается если и не так, как ересь, то чуть-чуть поменьше. Людей, как я понимаю, пожирать можно, но – только по большим праздникам и так, чтоб никто не видел. А ты хочешь открутить мое ухо перед самым появлением его величества!

Леопольд уже собирался швырнуть в назойливого шута кубком, но тут с одной из башен Дюренштейна донесся протяжный звук сразу двух труб.

– Едет наконец! – прошептал герцог и ощутил, как по его спине ползет противная струйка пота.

Но, взяв себя в руки, тут же постарался изобразить полное спокойствие. Надо сказать, его лицо довольно легко если не становилось, то казалось спокойным. Крупные, тяжелые черты, малоподвижность глаз и рта, бычья шея, которая делала внешне неповоротливой и саму голову герцога, – все это вызывало ощущение, будто Леопольд достаточно медленно соображает и почти равнодушно отзывается на большую часть событий. Правда в тех случаях, когда он выходил из себя (а это с ним случалось не так уже редко), с его лицом происходила невероятная перемена: черты словно бы менялись местами, и казалось, что рот разрывается в крике прямо под бровями, а глаза лезут из орбит где-то над подбородком.

В остальное же время он выглядел хотя и не красивым, однако по-своему привлекательным – близко посаженные большие голубые глаза создавали впечатление добродушного упрямства, а роскошные рыжеватые волосы, длинные, как у древнего варвара-германца, и чуть более темная борода, как ни странно, делали его лицо моложе. Ему исполнилось тридцать пять, но выглядел он обычно на тридцать.

Леопольд подавил желание встретить императора возле подъемного моста, за пределами замка, это было бы уже открытым подобострастием. Он лишь спустился во внутренний двор и встал напротив ворот.

Генрих Шестой въехал под массивную арку ворот. Протяженность этой арки показывала огромную толщину внешней стены и, казалось, удивила императора. Он поднял глаза, осматривая твердыню, слегка покачал головой и соскочил с седла, с приветливой улыбкой шагнув к своему вассалу. Свита – шесть человек придворных, трое пажей, пятеро рыцарей и отряд из двух десятков воинов – застыла за спиной своего господина, ожидая, когда он прикажет им спешиться.

Император на первый взгляд представал полной противоположностью своему отцу. Фридрих был довольно высок ростом и крепок торсом, рыжеволос, синеглаз, точен в движениях, невозмутим лицом. Леопольд видел его уже очень немолодым, под шестьдесят, однако не заметил в нем не то что дряхлости, но и просто признаков усталости или упадка сил. Генрих же в свои двадцать девять лет успел располнеть, его походка была тяжела, белое безбородое лицо рыхло, движения довольно медлительны. Темные волосы делали его бледную кожу еще бледнее. Казалось даже, что она имеет нездоровый оттенок.

Он был одет в длинный зеленый бархатный кафтан с разрезами по бокам, из-под которого виднелась тонкая, расшитая золотом рубашка. Небольшая бархатная шапочка с золотой пряжкой была немного сдвинута набок. И в довершение кокетливости наряда грудь императора украшало ожерелье из оправленных в золото изумрудов.

«Фридрих Барбаросса нипочем не напялил бы на себя такое! – с невольным раздражением подумал герцог. – Итальяшки – и те так не рядятся. Вот петух-то!»

– Я счастлив видеть в этом замке моего императора! – произнес он, кланяясь и чуть отступая, чтобы пропустить царственного гостя во двор и указать дорогу к центральной башне, где в нижнем зале ждал давно приготовленный стол. – Прошу не отвергнуть моего гостеприимства!

– Не отвергну, не отвергну, герцог! – голос у императора был тоже совсем не как у отца: приятный, но слабый, даже чуть-чуть с хрипотцой (или это в дороге его продуло?). – Какой, однако, замок, этот ваш Дюренштейн! Давно же мне хотелось его посмотреть.

«Давно хотелось – так давно бы и приезжал! – вонзилась в сознание Леопольда еще одна неприятная мысль. – Вот нагоняет тумана! Можно подумать, я не знаю, для чего ты сюда притащился!»

Обежав глазами свиту Генриха, герцог задержал взгляд на одном из придворных: где-то он его уже видел!

Это был мужчина лет пятидесяти пяти – шестидесяти, высокий, очень сухощавый, с вытянутым лицом, на котором заметнее всего были глаза. Они были черные, но сверкали так, словно в пронзительные зрачки были вправлены два алмаза. Тонкий нос с трепетными ноздрями сильно выдавался вперед, зато большой тонкогубый рот аккуратно прятался под черной ровной линией усов. Борода была тонкой чертой, обрамляющей острый подбородок. Общее впечатление совершенно нарушали брови. Густые, кустистые и бесформенные, они, пожалуй, не портили незнакомца: их своеобразие придавало ему какую-то загадочность.

Облачен он был в широкий и длинный коричневый кафтан без рукавов, отделанный по проймам черным мехом и надетый на короткую узкую блузу из мягкого шелковистого полотна. Черный берет, надвинутый почти до лохматых бровей, украшали забавные металлические и костяные бляшки. Но то были не образки, какие любили носить иные богобоязненные люди, – бляшки изображали странных животных, а на некоторых были начертаны то ли знаки, то ли буквы незнакомого алфавита.

«Где же я его видел?» – лихорадочно пытался вспомнить Леопольд, почему-то испытывая трепет перед этим человеком и злясь на себя за неожиданную робость.

В зал вместе с герцогом и королем вошли лишь придворные, рыцари и пажи, а также небольшая свита герцога. Места за столом хватило как раз всем. Один стул, правда, остался пустым, и на него тотчас плюхнулся Клюгхен.

– Вот! И про меня не позабыли. Спасибо тебе, Лео! Леопольд, великий герцог! Как приятно посидеть за столом с великими! Или я занял чужое место, а, ваша милость? Может, вы хотели еще кого-то пригласить на свой обед?

Леопольд невольно вздрогнул, а Генрих тотчас подхватил вопрос шута:

– А в самом деле – возможно, здесь должен сидеть еще один гость? У вас никто больше не гостит, дорогой герцог?

– Нет, я никого больше не приглашал, – почти резко ответил хозяин.

– Вы не приглашали или вашего приглашения не приняли? – еще мягче спросил император. – Бывают августейшие особы, которые не всегда расположены к дружеской беседе и не всегда желают разделить стол с другими августейшими особами. Тем более – если их звание выше. Так вы бы сказали, что ждете в гости меня. Император – достойный сосед королю.

– Что вы хотите сказать этим, ваше величество? – Леопольд сам удивился, что его голос не дрогнул.

– Он хочет сказать, – неожиданно подал голос сухощавый придворный, – что не пристало прятать такого гостя, как ваш.

Дольше лгать и притворяться было бессмысленно, однако Леопольд решил проявить упрямство.

– От моих приглашений обычно не отказываются, – сказал он, делая вид, что не слышал замечания придворного.

– Да уж! В особенности – если вы приглашаете без согласия приглашенного! – уже совсем другим, холодным тоном произнес Генрих и осушил кубок. – Опасный вы человек, герцог Австрийский! Видите, какую большую свиту и сколько охраны я сюда привез. Потому что опасаюсь – а вдруг вы и меня захотите сделать своим пленником!

– Вы не оскорбляли меня ничем, ваше величество, – спокойно произнес Леопольд. – И у меня нет причин желать вам зла.

– Ах вот как! – почти весело вскричал Генрих. – Значит, вы сами решаете, кому и за что должно отвечать? А вам не кажется, – тут он понизил голос, чтобы всем сидящие за столом было слышно, – вам не кажется, любезный мой вассал, что герцогу не пристало держать в плену короля?

Над столом повисло тяжкое молчание. Потом подал голос Клюгхен:

– Говорил ведь я, что лучше не рвать куропаткам крылышки! Если на столе чего-то недостает, всегда кажется, что в доме что-то прячут…

Никто будто и не заметил возгласа шута. Все молчали и смотрели на герцога.

Леопольд встал.

– Чего вы от меня хотите? – спросил он и против воли посмотрел не только на императора, но и на узколицего придворного.

– Его величество хочет, чтобы вы, герцог, передали ему вашего пленника, – не замедлил ответить узколицый. – Тем более что несколько дней назад его пребывание в Дюренштейне было раскрыто. Те, кого упустили ваши воины, расскажут королеве Элеоноре, что король Ричард заключен в вашем замке.