Текст книги "Циклы исторических романов. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"

Автор книги: Юлия Галанина

Зал зашумел, явственно послышались смешки и шутки. Горячность герцога, возмущенного излишней, на его взгляд, совестливостью английского короля, явно сыграла в пользу пленника. Император Генрих помрачнел.

– Мы старались во всем следовать законам чести, – твердо продолжал Ричард. – И никто из тех, кто воевал со мною бок о бок, никогда не скажет, что я пытался вести какие-либо переговоры с султаном, не извещая о том остальных вождей похода и всех рыцарей. Что до присвоения большей части боевой добычи, это проверить легко. Я отплывал от берегов Палестины на глазах у половины армии, которая еще там оставалась, и все видели, что грузили воины на мои корабли. Я взял не больше того, что доставалось другим королям, герцогам и даже простым рыцарям, если в бою они были отважны. Ведь делить добычу мы всегда старались прилюдно, отдавая преимущество тому, кто более других способствовал победе. Может, я не имел права на свою долю? Может, я проявлял трусость в бою? Кто упрекнет меня в этом?

Теперь в зале раздался откровенный хохот. Глашатай замахал руками, призывая к тишине, но рыцари унялись не скоро.

– Еще одно обвинение, – голос Ричарда звучал спокойно. – Поругание австрийского знамени. Да, такое произошло, что мне весьма неприятно, но я не имею к этому отношения. Знамя герцога Леопольда сорвал с одной из башен Птолемиады и сбросил в ров подвыпивший английский воин, он решил, что над взятым нами городом может развеваться только английский стяг. Самое обидное – потом даже не удалось узнать, кто именно это сделал. Признаюсь: я тоже не был доволен тем, что Леопольд водрузил свое знамя самовольно, однако срывать его не стал бы и не позволил бы другим, если бы только присутствовал при этом.

Леопольд Австрийский слушал, насупившись, однако ничего не сказал.

– Ну а относительно тайных связей со Старцем горы и его ассасинами, услугами которых я якобы пользовался, – Ричард усмехнулся, – здесь я ничего не могу доказать. Эти нелюди орудуют так осторожно и скрытно, что обнаружить их действия редко когда удается. Другое дело, что никто не может предоставить никаких доказательств моей с ним связи. А находящийся здесь граф Луи Шато-Крайон подтвердит их враждебность в отношении меня: он своей рукой убил ассасина, который уже готовился выпустить в меня отравленную колючку. Это было на Кипре, и свидетелями тому стало множество людей. Я прав, мессир граф?

– Клянусь в том моей честью! – отозвался молодой француз.

– Убийство Конрада Монферратского, – продолжал король, – потрясло всех нас. Я был против его избрания на престол Иерусалимского королевства, потому что этот рыцарь, в бою отважный и искусный, не отличался сдержанностью и рассудительностью. Ему было бы трудно стать мудрым правителем страны, положение которой оказалось таким сложным. Но я подчинился выбору большинства вождей похода, и у меня даже в мыслях не было поднимать руку на героя наших общих битв. Хотя я знал, что он сколачивает против меня заговор, ведет переговоры с Малик-Адилом и настраивает против меня рыцарей и воинов. Не хочу винить мертвого, однако здесь находится немало людей, которые могут это подтвердить. А насчет смерти маркиза Конрада, тут все яснее ясного: сарацины не могли простить ему многих подвигов и его дерзости в бою. А главное – им важно было перессорить между собой нас, вождей похода, а такое убийство стало отличным предлогом для подозрений. Ну а теперь – самое основное: отчего я не взял Иерусалим, не освободил Честное Древо Животворящего Креста, не изгнал мусульман со всей Святой земли. В этом я виновен полностью.

Зал, слушавший короля со все большим напряжением, после этих слов онемел. Несколько удивленных восклицаний взлетели и растворились в ошеломленной тишине.

– Да, я виновен в том, что не смог завершить полной победой поход, который стоил стольких жертв! – воскликнул Ричард, и его голос вдруг сломался и задрожал. – Я верил, что наше общее дело сплотило всех, что все глупые распри, зависть, соперничество умрут перед великим долгом, ради которого все мы вынесли такие испытания, так спокойно шли на смерть. Я не мог допустить мысли, что для кого-то важнее его доля добычи, а не прикосновение к камням, по которым в последний день земной жизни ступал Спаситель, не молитва у Его Святого Гроба. Мне казалось, пройдя такой путь, мы оставили в песках Палестины шелуху злобы и гордыни. Я ошибался. К тому времени, как наше войско прошло большую часть пути, и до Иерусалима оставалось, казалось бы, лишь несколько переходов, войска уже не было. Злоба и ссоры съедали армию, как ржавчина съедает меч, не защищенный ножнами. Мы больше не могли побеждать, мы побеждали до поры лишь потому, что враги уже привыкли нас бояться. Когда Филипп Французский увел свое пятидесятитысячное войско, составлявшее основные наши силы, и спокойно уплыл с ними во Францию, я подумал, что сошел с ума! Задолго до этого моя мудрая мать сказала, что Филипп никогда не простит мне любви и преклонения воинов, их приветственных криков под стенами Птолемиады. Я не верил... Но уход Филиппа, а потом – герцога Бургундского, постоянные обвинения с их стороны в чем угодно, лишь бы только обвинить меня и друг друга... Наверное, хороший полководец увидел бы все это вовремя, вовремя сумел бы найти нужные слова, совершить нужные поступки. Я не смог. Я виноват. И когда мы подошли вплотную к Иерусалиму, мне стало ясно: я смогу его взять. Но не удержу. А значит, те, кто, пойдя за мной на штурм, положат там свои жизни, погибнут напрасно. В то же время до меня дошло известие, что Саладин не вернет нам Крест Господень потому, что более им не обладает. Его увез в Дамаск брат и враг султана Малик-Адил, поклявшись уничтожить нашу святыню, если только султан пообещает вернуть ее нам.

Что было делать? На тот момент, когда я увидел вместо победоносной армии толпу, ослепленную ненавистью, мы в глазах сарацин еще были победителями. И удержать их страх перед нами, удержать победу можно было, лишь остановившись на достигнутом и заключив мир, который бы сохранил то, что мы отвоевали, открыл для паломников ворота Иерусалима, сохранил жизни пленных (их Саладин в обмен на заключение мира обещал вернуть). Я пошел на это, потому что это был единственный выход. Но я не увидел вовремя опасности, разъедающей изнутри, и дал на глазах моих разрушиться нашей армии. Я виноват. Виноват перед Господом, виноват перед людьми. Храбрые рыцари и воины! Все, кто проливал свою кровь во имя дела Креста Господня! Простите меня!

На глазах у всех король Англии повернулся лицом к окаменевшему залу и медленно опустился перед ним на колени, склонив голову, так что его волосы коснулись каменных плит пола.

Несколько мгновений длилось молчание. Потом в воздух взметнулся громовой рев:

– Не ты виноват! Это мы виноваты!

– Героя и победителя нельзя обвинять в измене!

– Пускай отвечают те, кто сбежал!

Зал бушевал. Рыцари повскакали с мест. Священники, горожане, правители маркграфств и герцогств тоже что-то кричали, размахивая руками, будто мальчишки. У многих текли по лицу слезы, и никто их не стыдился.

Ричард Львиное Сердце одержал в этот час еще одну, самую тяжкую свою победу.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ
СУД БОЖИЙ

Его императорское величество Генрих Шестой не мог понять, за что больше зол на себя. За то ли, что не восстал всеми силами против затеи герцога Леопольда и не помешал тому привезти плененного короля Ричарда на Германский сейм? (Хотя, с другой стороны, как он смог бы помешать? Не войну же устраивать со своим вассалом!) А может, его бесило множество сделанных ошибок? Он же, готовясь к сейму, вроде бы продумал, как превратить собрание в грозное судилище над пленником, а оно переросло в триумф прославленного героя Крестового похода.

Генрих боялся признаться себе, что на самом деле причина его злости не в том и не в другом. Втайне, еще не позволяя себе думать об этом открыто, он проклинал свою связь с Парсифалем и Братством Грааля, связь, толкнувшую германского императора на слишком опасную игру.

Результаты сейма оказались не просто роковыми. Они стали сокрушительными для Генриха! Почти в один голос собравшиеся в Вормсе правители, священники, горожане признали Ричарда Львиное Сердце невиновным во всех выдвинутых против него обвинениях и потребовали его освобождения. А антверпенский епископ Доминик (вот кого и допускать нельзя было на сейм, да поди-ка не допусти!) выступил с пламенной речью, в которой едва ли не прямо обвинил своего императора в пособничестве тамплиерам и в возможном союзе с чернокнижниками. Мало того, проклятый Доминик еще и зачитал обращение Папы Римского Целестина, который ни мало ни много объявил, что отлучает Генриха Шестого от церкви, если тот тотчас не освободит незаконно захваченного в плен короля и не принесет церковного покаяния[598]598
  Именно такое требование выдвинул императору папа римский, возмущенный незаконным пленением английского короля.


[Закрыть].

Сбылись самые мрачные предположения германского императора, и это, судя по всему, было только началом! Целестин, если что, на отлучении не остановится: он в силах поднять против Генриха всех епископов Германии, а их владения составляют огромную часть земель, так что потерять дань с этих наделов будет просто убийственно.

«Ублюдок Парсифаль! – думал Генрих, испытывая уже почти отчаяние и проклиная себя за слабодушие. – Сам в тени, а меня подвел, можно сказать, к пропасти! Сейчас бы и порвать с ним, отказаться от участия в его гнусных делишках. Да ведь он же – колдун. Мало ли, что тогда может со мной произойти? Лошадь взбесится, собственные собаки загрызут... К тому же Парсифаль связан с этим сарацинским Старцем горы и его ассасинами. А те появляются где угодно – не в одних только восточных землях. Значит, если я порву с магистром, то могу получить пару ударов кинжалами, как Конрад Монферратский. Он-то как раз за это и поплатился: сперва заключил союз с Малик-Адилом против Ричарда Львиное Сердце, а после, как замаячило самому стать Иерусалимским королем, порвал с мусульманами. Вот они и не простили. А может, то были не мусульмане, а тамплиеры, которым костью в горле Иерусалимское королевство, сохраненное Ричардом».

Папская угроза дамокловым мечом нависла над императором, как и возмущение жителей Вормса, одного из его основных городов-данников, на поддержку которого Генрих всегда рассчитывал. Горожане тоже требовали освободить героя, их крики в зале ратуши раздавались громче всех: у народа глотки крепкие.

В довершение провала прозвучало последнее подтверждение того, что Генрих остался один против всех. Он был уверен, по крайней мере, в трусости французского короля. Филипп Ричарда не любит, но, связанный с ним кровным родством, обвинять, само собой, не станет. Но не станет поддерживать, то есть попросту не приедет на сейм, хотя друзья Львиного Сердца уж конечно постараются его уговорить. Филипп и не приехал. Однако, когда епископ Доминик зачитал папское послание, в третьем ряду амфитеатра вдруг поднялась молодая дама и отбросила с лица покрывало.

– Я должна, – произнесла она среди наступившей тишины, – поддержать требование об освобождении незаконно плененного короля от имени моего брата, его величества короля Франции Филиппа-Августа. Мое имя – Алиса, принцесса Французская, графиня Шато-Крайон. Филипп-Август обращался к его святейшеству Папе с письмом, в котором высказывал свое возмущение по поводу пленения нашего родственника короля Ричарда Плантагенета. Мне же поручено присоединить голос Франции к голосам тех, кто сейчас единодушно вынес свое решение.

В тот момент Генрих едва не лопнул от злости! Он и прежде слыхал о самовольстве и дерзости французской принцессы, обладавшей весьма скандальной репутацией, но чтоб она вытворила такое... Ведь нет сомнений: ничего ей Филипп не поручал. Но король Франции не будет выставлять себя идиотом и оспаривать заявление родной сестры. К тому же она, выходит, – уже не только принцесса, но еще и графиня Шато-Крайон, супруга одного из друзей Ричарда. Что теперь трусишка Филипп может ей сделать? Да ничего!

В душе германский император и сам хотел сбросить ношу с плеч – избавиться от проклятого английского короля и как можно скорее. Само собою – получив за него выкуп, который его преданные друзья и несокрушимая матушка в любом случае сумеют собрать. Выкуп, увы, пришлось бы разделить с Леопольдом, хотя кого-кого, а австрийского герцога Генрих лучше задушил бы собственными руками: сам всю кашу заварил, захватив Ричарда в плен, а потом сам же все и испортил!

Да, прекрасно было бы, если б Ричард исчез с глаз долой, папа Целестин не исполнил своей угрозы, и все вернулось на круги своя. Но только вот куда девать Парсифаля? И эти самые обеты, которые тот лестью и невероятными посулами вырвал некогда из уст Генриха... Магистр не допустит отступничества! И у него достанет власти и средств посчитаться с непокорным императором, как посчитались тамплиеры с отцом Генриха, использовав помощь ассасинов. Куда как силен был Фридрих Барбаросса, не чета сыну! Но крошечная колючка от кактуса остановила его блистательный Крестовый поход, прервала его полную борьбы и побед славную жизнь. Так на что надеяться Генриху, если он вызовет ненависть Братства Грааля?

Нет, он не может освободить Ричарда. Вернее – допустить, чтобы короля освободил Леопольд. А тот явно собирается это сделать.

Больше всего Генрих опасался, что герцог Австрийский велит страже отпустить пленника тут же, в зале сейма. Тогда пришлось бы отдавать нужные приказы своим воинам, и это обрушило бы на императора уже всеобщее возмущение. Да еще – эти рыцари, друзья короля, с которыми было бы непросто справиться даже шести десяткам воинов, которых Генрих поставил охранять ратушу.

Но, к счастью, благородство, пробудившееся в Леопольде, все же не до конца вытеснило из его сознания здравый смысл. Получить выкуп он все равно хотел и тоже был уверен: этот выкуп ему заплатят. (Впрочем, у Леопольда имелись и другие соображения, о которых император не знал.)

Заверив сейм, что он сам давно понял свою ошибку и сожалеет о ней и что гнев Папы Римского печалит его до глубины души, герцог тотчас прибавил:

– Но тем не менее, поскольку я вассал его императорского величества, то не могу освободить короля Англии, не оговорив этого с ним... то есть с императором.

Возмущенного рева зала Генрих не слушал. Он постарался как можно скорее покинуть ратушу. Но стражникам на площади приказал присоединиться к воинам Леопольда Австрийского, которые будут сопровождать Ричарда.

Час спустя император не без облегчения узнал, что Леопольд решил не уезжать сразу после сейма в Дюренштейн и не увозить туда своего пленника (теперь уже скорее – своего гостя), а остаться в Вормсе до утра. Здешний епископ Валентин, недавний участник Крестового похода и близкий друг Доминика, пригласил антверпенского епископа и герцога со всей свитой остановиться в его доме.

Этот дом был настоящим замком, и места в нем хватило для всех. А тратиться на приготовление трапезы доброму священнослужителю даже не пришлось: восхищенные решением сейма, жители города встретили епископа и его гостей у ворот замка, привезя туда несколько телег всяческих даров.

Эдгар Лионский и его друзья, присоединившиеся к свите герцога Леопольда, признались друг другу, что слышанные ими легенды о немецкой прижимистости – чистейшие враки! На телегах красовались с десяток бочонков лучшего рейнского вина, корзины яблок, абрикосов и винограда, не менее трех десятков упитанных поросят, тушки гусей и уток, сосчитать которые было уже затруднительно, а также – короба свежеиспеченного хлеба и корзинки с зеленью. Словом – все, что нашлось у добрых бюргеров, которым очень уж хотелось засвидетельствовать свое почтение великому герою и полководцу, а заодно – и похвалиться перед соседями, что им довелось принимать в Вормсе самого Ричарда, угощать его и доказать ему свою дружбу. Излишне говорить, что Леопольду Австрийскому и всему его отряду, а заодно – самому епископу Валентину, хозяину замка, пришлось целый час топтаться перед воротами. Толпа горожан числом около двух тысяч окружила их и не пропускала, покуда Ричард, ехавший в окружении своих друзей, не поговорил со старшинами местных гильдий, не помахал рукой десяткам женщин, не ответил на множество вопросов.

Это был настоящий триумф! О чем соглядатаи тотчас донесли императору, окончательно испортив его и без того прескверное настроение.

Генрих собирался тоже уехать утром, но ему даже не захотелось ночевать в Вормсе: император был бесконечно зол на этот непокорный город, а потому приказал раскинуть шатры за его стенами. И отправил герольда к герцогу Леопольду, приказывая тому тотчас прибыть к своему сюзерену. По крайней мере, император надеялся испортить проклятому австрийцу ужин: там, в замке епископа, небось, все уже садятся за роскошно накрытые столы, а Леопольд будет вынужден опоздать к трапезе.

Герцог подчинился приказу и явился. Правда, прихватив два десятка воинов и таким образом дав своему сюзерену понять, что не слишком ему доверяет. Генриху пришлось проглотить это оскорбление. Он встретил Леопольда, сидя перед шатром на двух положенных одно на другое седлах, с кубком вина в одной руке и с полуобглоданной ножкой ягненка – в другой. (Герцог очень любит поесть, сейчас он голоден, так вот пускай и поглотает слюни! Угощать его здесь никто не станет.)

– Долго вы, однако же, едете, любезный Леопольд! – воскликнул император. Между тем его вассал, спешившись, кинул поводья воину и подошел к Генриху, ища глазами, куда бы сесть, но обнаруживая, что сесть ему явно не на что. (Это – в добавление к вину и ягнячьей ножке!)

– Я так и думал, что вы еще не отобедали, и не хотел вам мешать, ваше величество, – ответил герцог, отвешивая поклон. – Впрочем, кажется, ваш обед был не очень обильным, и вы успели с ним почти покончить. Мне же, боюсь, сегодня придется провести за столом весь вечер. Видели бы вы, мой император, чего только не навезли здешние жители в замок епископа! Точно это не горожане, а жители богатой деревни, где на каждую гуфу по десяток моргенов надела. Поросятки розовые, как щечки наших крестьянок, гуси размером с бочонок! А вина-то, вина! У-у-ух! Я и у себя в Дюренштейне давненько так не пировал, как попирую нынче.

Генрих подивился – отчего до сих пор считал Леопольда полным дурнем? Он вовсе даже не дурак – вон как поддевает, мстит за дурной прием. Ну, пускай болтает! Окончательно с ним ссориться нельзя. Сейчас – никак нельзя...

– Рад, что жители Вормса так любят своего епископа, – подавив раздражение, проговорил император. – Но, кстати, о Дюренштейне: вы ведь собираетесь отсюда двинуться именно туда?

– Я собираюсь в Австрию, – ответил Леопольд. – А в какой из замков, решу по дороге.

Теперь Генрих не стал сдерживаться и гневно нахмурился:

– Но мне нужно знать, куда вы увезете короля Ричарда! Вы ведь понимаете, что, независимо от решения сейма, он пока еще в плену?

Леопольд вздохнул:

– Понимаю, что могу быть вот-вот отлучен от церкви за свой поступок, и меня это вовсе не радует. Одно утешение – меня отлучат вместе с вашим величеством!

«Ах ты свинья! – в бешенстве подумал Генрих. – Вот ты как заговорил! Понял, что сейчас все не в мою пользу, и начал наглеть. Тупоголовый пьяница! Жирный обжора! Не рано ли стал огрызаться на своего императора?»

Однако вслух Генрих произнес спокойно:

– А меня утешает, что я буду отлучен лишь из-за вас. Не я же, в самом деле, захватил короля в плен – я только увез у вас пленника, на которого вы не имели прав. Ну а если вам так страшно церковное отлучение, то верните Ричарда мне и пошлите в Рим гонца – сообщить, что лишь подчинились моему приказу.

Генрих отлично знал, что этого требования Леопольд не исполнит. Императору было интересно, как тот станет выкручиваться. Но дерзость ответа заставила его вздрогнуть.

– Я уже сказал, – голос Леопольда был очень тверд, – мне вовсе не хочется участвовать в темных делах, что затевают ваши друзья-тамплиеры, ваше величество. И я намерен подчиниться указу его святейшества Папы Целестина Третьего и освободить короля Ричарда. Правда, не за просто так. У меня все же есть право... Ну если не право, так повод требовать с него выкупа. Вот пускай его друзья и королева-мать покрутятся и соберут мне этот выкуп, а тогда я отпущу их героя на все четыре стороны. И точно знаю, какую сторону выберет – он тотчас помчится в Англию.

– Ну, право на выкуп имею я, а не вы! – уже почти не сдерживая ярости, воскликнул Генрих. – Я пока что ваш император – надеюсь, вы не забыли?! А потому хотел бы сейчас решить с вами, какую сумму и к какому сроку мы потребуем предоставить. Мне тоже кажется, что это хороший выход – взять деньги и избавиться от такой обузы, как сумасшедший король. Только учтите: я возьму две трети, а треть будет вашей.

– Вот как? – с легкой усмешкой переспросил Леопольд.

– Именно так должен поступать верный вассал! – отрезал император. И, проглотив слишком большой кусок бараньей ноги, закашлялся. – Я готов удовольствоваться ста тысячами серебряных марок. Значит, вам предстоит потребовать у друзей короля сто пятьдесят тысяч.

– Хм! – герцог был слегка ошеломлен названной суммой. – Боюсь, таких денег англичанам не собрать.

– Соберут, если захотят помочь великому полководцу, которого сегодня народ чуть не на руках выносил из зала ратуши. Пускай вон у жителей славного Вормса попросят взаймы, коли уж те так любят Ричарда Львиное Сердце! И срок назначьте не близкий: до весны, скажем. Тогда будет время собирать, занимать, продавать всякие побрякушки, которые наверняка имеются у королевы Элеоноры. А до того, как выкуп будет собран, пленник должен оставаться либо у меня, либо, раз вы так хотите, – у вас. И я настаиваю, чтобы вы увезли его назад, в Дюренштейн. Так надежнее!

Герцог Австрийский вновь почтительно поклонился. Однако затем, не дожидаясь позволения, направился к своему отряду, который ожидал Леопольда, так и не спешившись, будто воины опасались какого-то подвоха.

– Я передам королю и его друзьям ваши условия, – воскликнул герцог, уже сидя в седле. – Доброй ночи и счастливого отъезда, мой император.