Текст книги "Циклы исторических романов. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"
Автор книги: Юлия Галанина
Соавторы: Андреа Жапп,Ирина Измайлова,Галимов Брячеслав,Мартин Стивен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 275 (всего у книги 289 страниц)
Проехав еще немного и окончательно уверившись, что погони больше нет, путники остановили измученных лошадей и спешились. Нужно было прижечь и перевязать раны Тельрамунда и Шато-Крайона, сменить повязки, наспех наложенные на содранные ладони Марии, наконец – просто прийти в себя и хотя бы несколько часов отдохнуть.
После грозы воздух был свеж и прохладен. От некрутого пригорка, возле которого друзья устроились на короткий ночлег, пахло цветами и разнотравьем, тянуло медовым запахом лета. Половинка луны висела над этим пригорком, будто приклеенная к черному непроницаемому бархату неба.
– Ты тоже думаешь, что король жив? – тихо спросила Мария, приникнув растрепанной головкой к плечу мужа и в который уже раз смазывая со щеки соленые дорожки слез.
– Я уверен в этом! – сказал Эдгар. – Господь сбережет его.
– Лишь бы Он сберег Ричарда не для той цели, для которой тот нужен Парсифалю и его ублюдку-князю! – прошептал Фридрих. И, передернувшись, осенил себя крестом.
– Да-да! – будто самому себе проговорил Блондель. И уже громче, обращаясь к своим спутникам: – Вот это нам и нужно сейчас. Нужно вспомнить, что все мы – рыцари Креста. Побороть уныние и свято поверить в Божью помощь, в Его всемогущество. Как верит Мария, не то разве смогла бы она проникнуть в змеиное гнездо врагов, добраться до короля и почти вырваться с ним на свободу? Если что и мешает нам, так это – наши с вами сомнения, братья! Мы должны верить – как верили там, в Палестине, когда шли ради Гроба Господа Нашего на верную смерть и оставались живы! Царство Небесное ожидает только того, кто непоколебим в своей вере, как бы много уловок ни применял против него враг!
Луи медленно привстал на колени и тоже перекрестился:
– Я думаю, нам сейчас всем нужно помолиться. Очень крепко помолиться, потому что все мы здесь, кроме нашего «малыша Ксавье», и впрямь маловеры, недостойные Божьей помощи. А она нам будет ой как нужна!
Примеру графа последовали остальные путники. Встав на колени, сложив руки, склоня головы, они стали вслух читать молитвы, вспоминая все, какие знали, и со стыдом понимая, что знают их не так уж много...
Потом, когда все умолкли, Эдгар поднял взор к востоку, к медленно проступавшей в сумраке утренней заре.
– Господи! – прошептал он. – Прости нас! Как бы мы ни были грешны, Ты знаешь, что сейчас мы кладем жизнь свою не за себя. Помоги нам! Не дай Твоим врагам торжествовать!
– Смотрите! – вдруг вскрикнула Мария.
На востоке, там, где розовая полоска нарождающегося рассвета растопила темноту, медленно, но все яснее проступали контуры легких перистых облаков. И над самой чертой горизонта две светлые облачные линии, пересекаясь, четко образовали крест.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ПЯТИКОНЕЧНАЯ ЗВЕЗДА
Глава 1 Герой баллады
Герцогиня Брабантская Эльза вызывала зависть у большинства благородных дам как в самом Брабанте, так, пожалуй, и во всей Германской империи.
Хоть само герцогство и не было ни большим, ни уж точно богатым, однако скудным оно тоже не считалось. Располагаясь на самом севере Германии, на берегах могучего Рейна с выходом к Германскому морю[578]578
Германским морем в Средние века называлось балтийское море.
[Закрыть], оно наладило очень выгодные торговые связи. Тем более что с запада граничило с обширной и богатой Фландрией, а с востока примыкало к Лотарингии с ее железными рудниками и развитыми городскими ремеслами.
Выстроенный на Рейне город Гент имел прекрасный порт, приносивший герцогству неизменные доходы. Здесь постоянно устраивались ярмарки. Да и как их было не устраивать, если купеческие корабли круглый год доставляли сюда самые разные товары, как французские, так и германские. В Генте были и свои ремесленные цеха, изделия которых пользовались спросом в других герцогствах и графствах.
Прочие города Брабанта не пользовались такой же известностью, зато герцогство славилось своими лесами и охотничьими угодьями. Поохотиться сюда нередко приезжали знатные рыцари из соседних земель, а раз так, то устраивались и турниры, и состязания миннезингеров, особенно любивших эти места за их загадочную красоту.
В самом деле – первобытная мощь Рейна, густые леса, подступающие к его берегам, древние замки, спрятанные среди чащ и порою пустующие, будто некая колдовская сила, запретила людям жить в здешних замшелых стенах, – все это вызывало в возвышенных сердцах поэтов и музыкантов восторг. А множество легенд, что были сложены о происходивших здесь удивительных историях, пробуждали вдохновение. За сто лет существования германских миннезингеров именно в Брабанте сочинили и пропели, пожалуй, больше баллад, чем во всех остальных землях Германии вместе взятых.
Всем было известно, что герцогиня Эльза искренне покровительствует миннезингерам, а они платят ей обожанием и посвящают свои сочинения, соревнуясь в самых красочных восхвалениях ее красоты, добродетели и мудрости.
И если во всех этих восхвалениях встречались преувеличения, то лишь самые небольшие. Даже лютая зависть не могла бы заставить благородных дам назвать Эльзу Брабантскую некрасивой, а о мнении мужчин нечего и говорить!
Высокая, статная, полногрудая, с белой, как свежее молоко, кожей и угольно-черными волосами, с ярким румянцем, будто нарисованным кистью, и с серыми озорными глазами, которые умели быть и суровыми, и надменными, – эта женщина нравилась всем. У нее была плавная, горделивая походка, и что бы она ни носила, все наряды шли ей. Ну просто на удивление!
Однако больше всего окрестные дамы завидовали Эльзе из-за ее мужа, очень подходившего Брабанту с его таинственностью. Правда, ее муж был нездешним, но это только добавляло ему загадочности, а история его появления и женитьбы на Эльзе сделала его легендарным. О Лоэнгрине (его странное имя вызывало у местных красавиц дрожь восхищения!) сложили уже не одну балладу, а много ли есть рыцарей, которые могут похвалиться балладами, сложенными о них еще при жизни?
Да и герцогом он был неплохим, по крайней мере им оставались довольны и мелкие вассалы, за то, что Лоэнгрин не ущемлял их права, и свободные крестьяне, которым при нем не увеличивали дани, и крестьяне зависимые, потому что оброк не возрастал. А о том, что это было вовсе не заслугой герцога, а лишь следствием нескольких подряд хороших урожаев, владельцы мелких гуф даже не задумывались.
Единственным человеком, который, кажется, питал к Лоэнгрину неприязнь, был Антверпенский епископ Доминик. Всех это удивляло: Доминик – вовсе не из тех священников, кто порицает в мирянах малейшую любовь к развлечениям или пристрастие к искусству. Напротив, он слыл человеком просвещенным, любителем музыки и даже рыцарских турниров (в которых, разумеется, не участвовал, но охотно на них приезжал). Этот жизнерадостный благообразный старик шестидесяти пяти лет, подвижный и добродушный, пылкий проповедник и добрый самаритянин, не уставал собирать пожертвования, на которые при антверпенском монастыре уже была построена больница, а в Генте, с помощью монахинь обители святой Екатерины, основан сиротский дом. Отец Доминик был добр и приветлив со всеми. Казалось – он искренне любит всех ближних, как самого себя.
Но именно он выказывал странную нелюбовь к герцогу. Это никогда не проявлялось явно, однако в присутствии Лоэнгрина епископ вдруг становился замкнут и скуп на слова, а в лице его появлялась несвойственная ему обычно аскетическая суровость. Он, охотно принимавший (а нередко – просивший) от всех богатых рыцарей и баронов приношения для храмов и монастырей, никогда ни о чем не просил герцога, и если даже тот сам жертвовал на нужды церкви, то отец Доминик присылал за его даром кого-либо из монахов, сам же под любым предлогом отказывался от визитов в замок Лоэнгрина. За десять лет правления герцога эту странность замечали не раз и не два, но никто не решался прямо спросить у всеми любимого епископа, чем вызвано такое отношение.
Эльза была счастлива в замужестве. Безоблачная жизнь рядом с красивым и добрым мужем, трое детей – две дочери и сын – чего еще может желать любая женщина, будь она хоть двадцать раз герцогская дочь? (Покойный отец Эльзы, герцог Готфрид Брабантский, мечтал сам выдать свою любимицу, единственную наследницу замуж, но нежданная болезнь и кончина помешали ему.)
Лишь немногие, с завистью взиравшие на безоблачное счастье прекрасной пары, подметили труднообъяснимую метаморфозу: до замужества красавица Эльза была хоть и надменна, однако весела – умела шутить и часто смеялась. За последние десять лет ее смех слышали всего несколько раз, а шутки она, казалось, и вовсе позабыла. И больше уже не ездила на охоту, которую прежде так любила...
...В то утро герцогиня проснулась раньше обычного. Это было воскресенье, она собиралась в церковь и надеялась, что муж отправится вместе с нею. Лоэнгрин, как и подобает благородному рыцарю, иногда посещал храм, хотя в воскресные дни предпочитал часовню замка и ходил туда один – жена не решалась мешать его молитвенному уединению.
Но в минувшую субботу, услыхав, что из Антверпена приезжает сам епископ Доминик, дабы отслужить мессу в Гентском храме, Эльза настоятельно попросила мужа сопроводить ее в город и пойти на службу. Втайне она все время надеялась: странное отчуждение, которое благочестивый священник питает к герцогу Брабантскому, постепенно пройдет, если Лоэнгрин будет появляться на церковных службах и выказывать перед епископом настоящее христианское рвение.
Белокурый рыцарь встретил просьбу жены, более похожую на требование, без особой радости. Однако уступил, как это делал обычно, если видел, что Эльзе очень чего-то хочется.
Служанки принесли своей госпоже воду для умывания и подали одежду. У себя в замке она одевалась всегда просто, но когда случалось куда-то ехать, выбирала туалет тщательно. Тем более что рождение третьего ребенка заметно изменило ее фигуру: Эльза похудела, а худоба не шла ей, и нужно было по возможности скрывать эти изменения.
На тонкую, сшитую из лучшего голландского полотна алую камизу[579]579
Камиза – тонкая нижняя рубашка, обычно из льняного полотна. Женская камиза отличалась от мужской только длиной – женские доходили до щиколоток, мужские шились чуть длиннее колен.
[Закрыть] Эльза надела белое атласное платье, чуть не достающее до пола спереди, но более длинное сзади. Оно было нарядно расшито золотистым шелком – рисунок в виде небольших роз шел по подолу, вороту и по краям широких рукавов, из которых изящно выступали узкие рукава камизы. Поверх платья красовалась короткая, немного ниже колен котта[580]580
Котта – верхняя одежда, как мужская, так и женская, – род длинного камзола или широкого платья.
[Закрыть] – бардовая, расшитая золотым шнуром и украшенная жемчугом. Головной убор молодой женщины был изыскан и достаточно смел: маленькая шапочка из бардового бархата оставляла открытыми виски и шею, не скрывая уложенных валиком справа и слева роскошных черных волос герцогини. Но сзади из-под шапочки спускался длинный шелковый рукав, в котором, словно меч в ножнах, пряталась толстая, свисавшая едва не до пят, коса.
Посмотрев на себя в зеркало, Эльза осталась довольна. Целый год, с тех пор как родился ее маленький сынишка, она чувствовала себя неважно, была бледна, словом – имела повод себе не нравиться. Но сейчас ее лицо как будто вернуло былую округлость, а на щеках вновь расцвел ее знаменитый пламенный румянец. Пускай попробует Лоэнгрин заупрямиться и остаться в замке, пускай только помыслит отказать такой красивой жене!
Эльза спускалась по узкой каменной лестнице, ведущей со второго этажа угловой башни, где были устроены ее покои. И тут снизу, из зала, до нее долетели голоса. Один принадлежал ее мужу, второй... Она вздрогнула и остановилась. Эльза пыталась себя убедить, что ошиблась. Но нет, слух у нее хороший! С Лоэнгрином говорил его отец.
Парсифаля молодая герцогиня видела всего дважды. Первый раз даже не на своей свадьбе: магистр почему-то не приехал в Брабант, чтобы присутствовать на венчании сына. Он появился спустя почти полгода, и сразу Эльза ощутила, что нестерпимо боится этого человека. В первый момент ее поразило несходство сына и отца. Трудно было вообразить, что стройный, белокурый и синеглазый Лоэнгрин родился от этого тощего, узколицего, горбоносого человека, с пронзительными черными глазами, от взгляда которых в первое мгновение юная Эльза едва не потеряла сознание: казалось, они сейчас пронзят ее насквозь и вынут из нее душу. Потом она поняла, что боится не только взгляда Парсифаля, но и его голоса, его странной вкрадчивой улыбки, его движений, даже, казалось, его мыслей. Их молодая герцогиня не знала, но чувствовала, как они давят ее, сжимают, окатывают холодом. Самый сильный ужас она испытала, представив, что он поцелует ее, как и должен был любящий отец только что женившегося сына поступить в отношении своей невестки. Эльза подумала, что тогда, наверное, тотчас умрет. Но Парисфаль лишь коснулся ее лба своими холодными сухими пальцами, не благословив, а будто бы поставив печать.
Во второй раз герцогиня увидела его спустя почти восемь лет. У них с мужем уже росли две дочери, герцогство процветало, супруги жили в довольстве. Эльза знала, что время от времени (правда, нечасто) Лоэнгрин навещает отца, но он так и не говорил жене, куда именно к нему ездит. Он и вообще только после свадьбы признался Эльзе, что состоит в ордене тамплиеров, и что его отец – очень важный человек в братстве. Уже потом она от кого-то услыхала, кто такой Парсифаль и какая слава о нем идет.
Тогда, во второй раз, магистр приехал в Брабант накануне Третьего крестового похода. Лоэнгрин (над которым окрестные рыцари потихоньку подшучивали, называя белокурой девицей, избегающей настоящих сражений) собирался отправиться в этот поход вместе с армией Фридриха Барбароссы. Не то чтобы ему этого хотелось, но насмешки стали слишком задевать благородного герцога. Особенно задевала одна: «И как же он мог победить в поединке самого рыцаря Тельрамунда, если и оружие-то в руки не берет? Папаша наколдовал, не иначе!»
Навестив тогда сына, Парсифаль долго о чем-то говорил с ним. Ставни на окнах были раскрыты, и Эльзе сверху было слышно, как громко и сердито звучал необычный голос свекра. Магистр не остался на ночлег и в тот же день исчез.
В Крестовый поход Лоэнгрин не поехал.
И вот снова этот человек – в их замке. В замке ее отца. На Эльзу вдруг накатило глухое, невнятное бешенство. Как смеет мерзкий колдун приезжать в ее родовую цитадель?! Что ему здесь надо?! Она тут же опомнилась – ведь сама, соглашаясь стать женой Лоэнгрина, клялась ему, что не спросит до венчания, кто он и кто его отец. Тогда ей это было все равно. Да и после венчания признание мужа ее не так уж и испугало. Ну, магистр, ну тамплиеры! В семнадцать лет она о них и не слыхала почти ничего. Сомнения и страх пришли позже – когда она впервые увидала Парсифаля.
Осторожно подбирая подол платья (хотя до того спускалась по лестнице и не думала о возможности оступиться), Эльза сошла в зал. На деревянной скамье, покрытой шкурами рыси, сидели рядом Лоэнгрин и его отец. Но был в зале и третий человек. С первого взгляда незаметный, потому что он притаился (именно притаился!) в глубокой нише, позади скамьи. Там стоял стул, и этот третий сидел на нем, немного согнувшись, опираясь локтями о колени, а подбородком – на сложенные кисти рук. Сперва Эльза разглядела лишь большой черный берет, свисающий по обе стороны головы, да необычайно крупный, толстый крючковатый нос, сильно выступающий вперед и блестящий, словно его специально намазали маслом. Одет человек был в широкий кафтан из дорогого зеленого сукна и длинный черный камзол, несмотря на летнее время, подбитый мехом.
– А вот и Эльза! – преувеличенно бодрым голосом воскликнул Лоэнгрин. Но не встал, как обычно, при появлении жены. – Доброе утро, моя милая герцогиня! Приветствуй гостей: к нам приехал мой отец и с ним – один из друзей ордена.
Как ни наивна была Эльза, она хорошо знала, что обычно говорится «брат ордена», а не «друг ордена». Значит, человек с толстым носом – не тамплиер, но имеет к ним какое-то особое отношение – ведь, не будучи посвященным, называться «другом ордена», то есть вообще быть с ним как-то связанным, никто не имел права.
Молодая герцогиня низко поклонилась. Парсифаль остался на своем месте, лишь улыбнулся и наклонил голову. За десять лет, что она его знала, магистр ничуть не переменился – то же длинное бледное лицо, те же кустистые брови с искрами седины, те же жуткие, пронизывающие глаза, взгляд которых – острее меча.
– Здравствуй, Эльза! – произнес Парсифаль, скользнув глазами по статной фигуре герцогини. – Ты стала еще красивее. Хотя с чего тебе дурнеть? Насколько я знаю, у вас здесь живется спокойно. А я приехал навестить сына.
Она даже не заметила этого оскорбительного «навестить сына» – как будто ни ее, ни детей, его внуков, вообще не существовало, они были совершенно безразличны. Эльзе хотелось лишь скорее избавиться от общества свекра, больше ни о чем она не думала.
– Ты куда-то собралась? – спросил между тем Лоэнгрин, наконец встав и подходя к жене.
Она даже вздрогнула от неожиданности:
– Но... Ты же знал... Мы... Я собиралась в храм. В Гент.
– Ах, ну да. Конечно! Там сегодня старый епископ Доминик будет служить, а потом целый час говорить, как важно помогать бедным, и как много страстей и страданий на нашей грешной земле! Поезжай, милая, поезжай.
Обычно он никогда так не отзывался о священниках, о службе и проповедях. Впрочем, он вообще не говорил на эти темы, избегая их, – словно боялся сказать что-то не то. И эти слова, произнесенные деланно-шутливым тоном, покоробили Эльзу. Впервые за десять лет супружества она испытала к нему нечто похожее на недоуменное презрение. И впервые осмелилась твердо возразить:
– Но ведь и ты собирался поехать со мной, милый. Я даже приказала оседлать коней для нас обоих.
Краем глаза Эльза заметила злобный взгляд Парсифаля, в этот раз устремленный на его сына. Лоэнгрин смешался и опустил голову.
– Да, я хотел было тоже послушать. Но видишь, обстоятельства изменились. Поезжай без меня. И надеюсь, к ужину ты вернешься.
Она почти выбежала во двор замка, не понимая, какое чувство в ней сильнее: прежний страх перед магистром или негодование из-за трусости мужа. И что же? Выходит, Парсифаль запрещает ему бывать в храме?! Но ведь тамплиеры везде заявляют, что они тоже – рыцари Креста!
– Лошади ждут, герцогиня! – доложил конюх Хельмут. – Ваши пажи уже в седлах. А где же герцог?
– Он не поедет! – не скрывая злости, отрезала Эльза. – Прикажи опустить мост.
– Слушаюсь. – Хельмут или не удивился, или очень хорошо скрыл свое удивление. – Деток, стало быть, вы тоже не берете?
– Дети с кормилицей будут на службе в здешней церкви. С ними нужно тоже отправить двух-трех пажей.
– Слушаюсь.
Старый конюх, хорошо зная привычки хозяйки, оседлал для дальней поездки ее любимого коня – серого в яблоках жеребца Либена. Либену было уже двенадцать лет, но он и не думал стареть – стройный, гладкий, удивительно спокойный, и в то же время необычайно резвый, – это был лучший конь в конюшнях замка. Некогда серого годовалого жеребенка подарили ей на шестнадцатилетие. Подарил рыцарь, который верно служил ее отцу и прославил его. И которому, как все тогда поговаривали, старый Готфрид Брабантский непременно отдаст в жены свою красавицу-дочь...
– Фридрих! – прошептала Эльза, обнимая шею ласково потянувшегося к ней коня и окуная лоб в пушистую белую гриву. – Фридрих Тельрамунд! Если бы ты сейчас был здесь! Как все было бы просто и спокойно!
Она сама испугалась этих невольно вырвавшихся слов. Никогда еще герцогиня так не думала. И никогда не вспоминала Фридриха. Или думала, что не вспоминает...
Либен смотрел на хозяйку большим черным глазом и терся горячей щекой о ее руку.
Эльза тряхнула головой, перевела дыхание. Затем повелительно кивнула пажам и вскочила в седло.
Глава 2
Старый Муталиб в новой роли
Парсифаль прислушался к удаляющемуся стуку копыт и снова устремил насмешливый взгляд на смущенно молчащего сына:
– Ну что же, Лоэнгрин? Я вижу, за десять лет ты очень даже свыкся с обликом доброго христианского правителя. Ты уже и на службы в храм ездишь!
Молодой герцог резко поднял голову.
– За все время раз пятнадцать и ездил, либо ходил в здешнюю церковь, – раздраженно произнес он. – А так провожу некоторое время в часовне замка, и этим все удовлетворяются. А как бы ты хотел, отец? Ты же сам позволил мне стать тем, чем я стал. Герцог Брабанта не может позволить, чтобы его заподозрили в ереси и даже в недостаточно усердном исполнении христианских обязанностей. Кроме того, – тут он слабо усмехнулся, – наши обеты разрешают внешне действовать по чужим правилам.
– Разумеется, – кивнул магистр. – Надеюсь, ты делаешь все это действительно ради соблюдения тайны. Но, судя по всему, ты до сих пор влюблен в эту женщину.
Лоэнгрин вспыхнул.
– Это тем более не запрещено!
В глазах Парсифаля на мгновение мелькнул и тотчас погас опасный огонь. Затем он посмотрел на сына с недоумением:
– Не все облекается в форму закона и запрета. Странно, что ты так и не понял этого! Любовь нельзя запретить, это то же самое, что запрещать кошке входить в дом – так или иначе она туда пролезет. Но если кошку никак не удается выгнать, а быть в доме ей нельзя, то хозяину придется убить ее.
Магистр увидел смятение и ярость, которые так явственно отразились на лице герцога, что их невозможно было скрыть. Да Лоэнгрин и не скрывал. Залившись пунцовой краской, он вполголоса бросил:
– Если это о моей жене, и если ты так пошутил, отец, то шутка была слишком неудачной!
Парсифаль расхохотался:
– Перестань! Это не об Эльзе, а всего лишь о твоем к ней неумеренном чувстве, которое начинает мешать тебе. Я не уверен, что орден может полагаться на тебя, как прежде. Впрочем, я приехал к тебе не с этим. Мы приехали... Я так и не представил своего спутника. Но лишь от того, что еще не уяснил, под каким именем он пребывает на сей раз. Итак?
Магистр повернулся к сидевшему в нише человеку, который все это время молчал, не выказывая, казалось, никакого интереса ни к разговору Лоэнгрина с женой, ни к резкой беседе отца и сына. Теперь он чуть привстал, в знак приветствия наклонив голову в большом берете. Его лицо, лоснящееся, словно постоянно покрытое потом, с небольшими, острыми глазками, под высоко поднятыми бровями, выразило сомнение.
– Право, вы поставили меня в тупик, великий магистр! – проговорил он глуховатым голосом, на достаточно правильном немецком языке, но с каким-то гортанным акцентом. – За долгие годы я менял имя столько раз, что мне уже трудно вспомнить, какое же наверняка мое...
– А ты хочешь назвать настоящее имя? – Парсифаль развеселился еще больше. – Ну, это уже смахивает на чудеса! На моей памяти (а я тебя знаю ведь никак не меньше двадцати лет, да?) ты еще ни разу не назывался тем именем, что тебе дали родители. Дай-ка вспомнить... Ты был Рупертом Можеле – это когда выдавал себя за звездочета при дворе Людовика Седьмого. (Неплохо врал, кстати говоря, но Элеонора поймала тебя, заметив, что ты путаешь названия созвездий. Беда, а не баба, эта Элеонора!) Еще ты был Жильбером Куртуа, ювелиром, а негласно – шпионом герцога Бургундского. Причем герцог не подозревал, что ты столь же хорошо выведываешь и его дворцовые тайны – уже для нашего ордена. Ты представлялся Лоуренсом Шелтоном, лондонским купцом, а что еще ты делал, кого обманывал, кому какие секреты продавал в Англии – верно, не вспомнишь и сам! На Востоке ты назывался Али ибн-Сулейманом, продавцом верблюдов, потом купцом Сеидом-Абдуллой-Гази аль-Мухаммадом, затем, когда стал доносить Салах-ад-Дину на его эмиров и мулюков, опять же выдавая себя за поставщика оружия, – взял имя Муталиба аль-Керима. Тогда ты даже ислам принять не поленился, не то бы Саладин не стал тебе доверять.
– А он все равно мне не доверял! – лицо шпиона изобразило печальную покорность. – Он догадывался и о моей связи с тамплиерами и о том, что я бываю у Старца горы. Но султан не мог обойтись без меня: заговоры зрели вокруг него, как спелые груши в саду у хорошего хозяина... Да, Муталибом аль-Керимом я был еще совсем недавно. Но вы позабыли назвать не менее десятка других моих имен, высокочтимый магистр!
– Да не позабыл, не позабыл. – Парсифаль поморщился. – Просто иных из них и не выговоришь, не вывернув язык наизнанку. Да и слишком их много, я не хочу утомлять благородный слух герцога. Зато могу напомнить тебе твое настоящее имя – раз уж ты решил сегодня побыть для разнообразия самим собою. В самом начале ты звался Шмуль бен-Рувим. Я правильно выговариваю?
– Правильно, – кивнул тот, почему-то вздыхая. – Вы все и всегда делаете правильно, магистр.
Лоэнгрин невольно поморщился. Он без того уже догадывался, что незнакомец – еврей, и не был этим удивлен. Отец и прежде говорил о связях Братства Грааля с некоторыми евреями-ростовщиками, помогавшими на выгодных условиях умножать богатства тамплиеров, и о том, что на службе у великих магистров бывали даже раввины, которые способствовали толкованию темных мест каббалы, хотя евреям категорически запрещено открывать свои тайные знания гоям. Но бен-Рувим определенно очень близок к Парсифалю, и двадцать лет его службы шпионом наверняка связаны с тайными нуждами тамплиеров. Значит, он – если и не посвященный, то, по крайней мере, знает об ордене больше, чем многие братья первой степени посвящения. И в Брабант Парсифаль наверняка взял его тоже для выполнения какого-то тайного поручения. До сих пор – хотя бы внешне – Братство Святого Грааля состояло лишь из рыцарей, и вдруг...
– Итак, моего доверенного зовут Шмулем бен-Рувимом, – проговорил магистр, от взора которого не укрылась гримаса Лоэнгрина. – Он мастер засовывать свой большущий нос в самую узкую щель и вынюхивать все, что должны знать мы. Хотя иной раз работает и не только на нас. Вернее – зарабатывает не только на нас. Но с этим уж ничего не поделаешь – такова его природа. А приехали мы с очень важным делом, сын.
– Я слушаю, отец, – проговорил молодой герцог. – Но, быть может, ты и твой... доверенный хотите позавтракать? Я позову слуг.
– Пока не нужно, – покачал головой Парсифаль. – Ты начинаешь забывать мои правила: до полудня я только пью. Голова яснее, когда в желудке пусто. Так вот, я не привлекал тебя к делам ордена десять лет, понимая, что ты должен прижиться в Брабанте. Теперь настала пора использовать твое положение и этот прекрасный замок. Он отлично обустроен. И так хорош внутри! Я заметил, что в его внутреннем дворе даже посажены цветы и фруктовые деревья. Как изысканно! Верно, это все твоя Эльза старается.
– Цветы и деревья росли здесь еще при ее отце, – заметил рыцарь.
– Отлично. Но главное то, что старый герцог сумел сделать замок настоящей крепостью. И при этом у него добрая слава. Вот этим мы и воспользуемся.
– Каким образом? – спросил Лоэнгрин.
Чувствуя себя неловко под пристальным взглядом отца и еще более – от колючего взора бен-Рувима, молодой человек чуть отступил и, стараясь выглядеть уверенным, уселся на покрытый ковром сундук. В руке он держал яблоко, которое как раз успел сорвать с дерева, когда заскрежетали цепи подъемного моста и во дворе замка показалась свита магистра. Плодовые деревья здесь действительно росли давно, но не одичали – приносили крупные и сладкие плоды. Лоэнгрин надкусил яблоко, словно намекая, что он, в отличие от магистра, не прочь позавтракать.
– Нам необходимо в ближайшее время укрыть в надежном месте одного узника, – сказал Парсифаль. – А поскольку есть люди, которые будут его искать, и они достаточно сильны, то следует выбрать такое место, которое едва ли вызовет их подозрения.
– Ты говоришь об английском короле?
Казалось, магистр удивился проницательности сына:
– Однако, ты не разучился быстро соображать, мальчик!
– Я с самого начала думал, что его похитили и спрятали тамплиеры.
– Хм! Ты произносишь «тамплиеры», а не «братья ордена» и не «мы». Возможно, ты так привык, живя вдали от нас. А что до похищения, тут ты как раз ошибаешься. Это сделали не мы, иначе друзья Ричарда едва ли смогли бы разнюхать, где он находится. Они, скорее всего, были бы уверены, что его нет в живых. Нет, эту промашку совершил один круглый идиот, оплошность которого мне теперь приходится исправлять.
Молодой герцог усмехнулся:
– А ты не боишься привезти своего пленника в Брабант, да еще в мой замок? Ведь многие знают, что я – сын магистра Братства Святого Грааля.
Парсифаль кивнул:
– И именно по такой причине не подумают, что я выбрал это место. А главное – никто не заподозрит тебя в тайных замыслах, Лоэнгрин. Ты снискал на редкость добрую славу. Просто диву даешься, как тебе это удалось. Конечно, есть тут заслуга и твоей набожной дуры.
Герцог дожевал яблоко и швырнул огрызок в открытое окно.
– Теперь я понимаю, почему мне не запретили жениться и жить здесь! – воскликнул он, за усмешкой пряча злость. – Я бы мог догадаться: ведь Братство никогда ничего не дозволяет просто так. Что же, я рад, что мой поступок оказался полезен ордену! Но еще один вопрос, отец: что ты намерен делать со своим пленником? И вообще, для чего он тебе? Убить Ричарда было бы проще.
Парсифаль сверкнул волчьими искрами своих странных глаз:
– Разве проще значит лучше? В свое время ты все узнаешь. А пока мы оборудуем как следует несколько помещений. Потом приедет моя стража, а ты устроишь все так, будто просто нанял в Генте воинов для лучшей охраны. Чтобы снять возможные подозрения, я устрою нападение разбойников на два-три купеческих обоза: тогда все поймут, что бдительный герцог Брабанта не зря усиливает стражу.
– И когда пленник будет здесь?
– Примерно через месяц. Недавно его друзья пытались устроить ему побег, но звезды не допустили этого. Ричард упал с крепостной стены и сильно разбился. Сейчас он уже поправляется, но ему еще нужно отлежаться, прежде чем можно будет везти его через всю Германию.
– А тебе важно, чтобы он был в добром здравии?
– О да! – Парсифаль поднялся и сделал знак бен-Рувиму. – Идем, Шмуль! Или, Муталиб, как тебе будет угодно. Кстати, надо придумать, каким именем ты станешь называться здесь. Боюсь, для герцогини Эльзы ни Муталиб, ни Шмуль не подойдут – она будет в ужасе.
И, встретив вопросительный взгляд сына, пояснил:
– Я завтра уеду, у меня много дел, которые нельзя откладывать. А он останется. Его (точнее – того человека, в которого он на сей раз превратится) ты тоже наймешь в Генте и сделаешь управляющим в своем замке. Мне нужен здесь самый надежный человек.
– Но управляющий в замке уже имеется, и у меня нет повода на него жаловаться, – заметил герцог.
– Нет повода, так найди! – резко проговорил Парсифаль. – Мне кажется, этому тебя уже не нужно учить, сам справишься. – И тут же обернулся к своему шпиону: – Так ты придумал себе новое имя, Шмуль? Только не вздумай изображать немца: произношение выдаст тебя в два счета.
