Текст книги "Циклы исторических романов. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"

Автор книги: Юлия Галанина

– Я не решился подойти к самому рву – они бы меня заметили. Поэтому ничего не услышал. А Мария ухитрилась загнать коз прямо в кусты возле воды. Правда, кусты низкие, но и она невысока ростом. Прямо невероятно – до чего козы ее слушаются! И добро бы свои, а ведь только сегодня куплены. Я еще говорил ей, чтобы не рисковала: все равно по-немецки не поймет ни слова. А она мне: «Хотя бы имена разберу и, может, какие-нибудь названия!» И ведь оказалась права, что пошла! Парсифаль с императором (чтоб у них вечно чесалось там, где не достать!) болтали-то по-французски! Не иначе как опасались, что их подслушают стражники на стене. Решили проявить осторожность. Ну вот и проявили! Право слово, Эдгар, Бог послал тебе не жену, а просто одного из своих ангелов!

Сказав это, Фридрих Тельрамунд хлопнул молодого человека по плечу, и тот ответил ему таким же хлопком. Они уже давно перестали испытывать друг перед другом стеснение, а теперь и вовсе поняли, что становятся друзьями. Истинно рыцарское преклонение, которое Фридрих выказывал его жене, ничуть не раздражало Эдгара и не вызывало в нем ревности. Он свято верил Тельрамунду, помня, насколько высоко тот ставит мужскую дружбу и честь. Кроме того, у Эдгара не было даже крошечного повода не доверять Марии.

– Ангелы не бывают хромыми! – воскликнула молодая женщина. – Хромает другой бесплотный дух, но на него я совсем не хочу быть похожа!

– Ну, тот, кого ты упомянула, хромает по собственной дурости, а не по милости чересчур ретивых гончих псов! И потом, именно с помощью этих глупых собак Господь в конечном счете и послал тебя Эдгару. Так что грех тебе сетовать на хромоту, которой даже не заметно почти! – улыбнулся Луи.

Они сидели на лавках за низким дощатым столом, уписывая луковую похлебку с ячменным хлебом и зелеными бобами. Стол и лавки помещались в просторной, почти пустой комнате с земляным полом и очагом, сложенным возле самого входа из крупных, грубо обтесанных камней. Очаг еще тлел, и дым сизыми клочьями вылетал через отверстие, проделанное в травяной кровле, но отчасти оставался и в комнате, отчего путники временами морщились и чихали: для жару и из жадности хозяин добавлял к хворосту воловий навоз.

Встреча крестоносцев произошла совершенно неожиданно: бежавшие от погони Луи и Блондель столкнулись с Эдгаром, Фридрихом и Марией, когда те, проехав часть Франции, начали углубляться в германские земли.

Спасшись от сарацинских пиратов, посланцы Анри Иерусалимского решили осуществить свой замысел и предложили Вилли Морскому привести свой когг именно к тем берегам, куда обычно шторма прибивали суда, терпящие бедствие. Вилли, не раздумывая, выбрал южное побережье Франции, неподалеку от Марселя. Там двое рыцарей и «малыш Ксавье» высадились, переодевшись небогатыми купцами и решив получше разузнать у местных жителей обо всех кораблях, что приставали сюда в прошлом году.

Им повезло. В гавани, где их высадил Вилли Рыжий, уже назавтра появилось греческое судно, которому потребовалась основательная починка: его кормчий, следуя вдоль берега, в темноте натолкнулся бортом на выступающую из воды скалу. Общительный Эдгар, знавший к тому же некоторое количество греческих слов, разговорился с кормчим, который оказался не только владельцем судна, но и владельцем груза, то есть купцом. Он, в свою очередь, достаточно владел французским.

Среди прочих товаров грек, конечно же вез и десятка три бочек дорогого кипрского вина. И один бочонок решил за небольшую плату уступить понравившемуся ему молодому французу. Они, разумеется, откупорили этот бочонок, чтобы снять пробу, и тут уже Эдгару не составило труда направить разговор в нужное русло. Он не стал бы особенно приставать к купцу, но тот в самом начале беседы обмолвился, что как раз год назад угодил тут неподалеку в отчаянный шторм, но ему повезло сохранить свое судно целым, тогда как немало кораблей прибилось к берегу, лишившись мачт и со сломанным килем.

Сидя возле полупустого причала, на влажных от брызг прибоя камнях, странники попивали кипрское и рассуждали о превратностях судьбы и об изменчивости моря. Эдгар сам удивлялся, как ему удается изображать купца перед купцом: кто ж их знает, какие разговоры они любят вести между собой? Однако оказалось, что, изъясняясь на смеси греческого с французским и находясь у морского берега, можно легко говорить только о море, обходя стороной цены на товары, а также скупость и неуступчивость покупателей.

В конце концов, сочинив пять или шесть историй про кораблекрушения и выслушав от купца столько же ответных историй (как он надеялся – не выдуманных), молодой рыцарь услыхал то, что его сразу насторожило. Грек вспомнил, как в то злополучное прошлогоднее плавание вынужден был причалить к безлюдному берегу, неподалеку от какого-то рыбачьего поселка. Он приказал своим матросам вооружиться (благо, у них всегда было с собою оружие), а девятерым воинам охраны спрятаться на берегу и наблюдать за деревушкой. Однако она оказалась мирной. Поутру к морякам подошли несколько женщин и предложили им купить жареной рыбы, а также козьего молока и овощей. Шторма бушевали уже пять-шесть дней, и жители поселка решили подзаработать на путешественниках, которым волей-неволей довелось здесь пристать, а таких за эти дни оказалось немало. Два потрепанных бурей корабля уже стояли в бухте за мысом и чинились. Еще один прибило к берегу тем же утром, что и судно греческого купца. Этот корабль был без мачт, со сломанным рулем и покореженным о скалы бортом, однако каким-то чудом сохранил плавучесть. С него долго никто не сходил на берег, однако в конце концов показались четверо людей, по внешности которых было видно, что бешеные волны носили их не одни сутки.

– Они говорили по-французски, – сообщил грек. – Сказали, что паломники и возвращаются из Святой земли. Оттуда, как видно, и плыли, это было заметно по их загару и по арабским монетам, которые у них водились. Только простые паломники выглядят иначе! А это были воины, крестоносцы, скорее всего. Тот, что казался у них главным, – совершенно необыкновенный человек. Высоченный, могучий (хотя он и выглядел не лучшим образом). Говорил, как обычно говорят люди, которых все привыкли слушаться. Когда я спросил, отчего же на корабле осталось так мало народу, этот, высокий, рассказал: во время ужасного шторма их судно перевернуло волной. Смыло почти всех, только он да трое его спутников сумели удержаться, вцепившись в канаты и в борта. А корабль каким-то невероятным образом опять встал на киль! За всю жизнь я слыхал такое лишь дважды. Как видно, Господь Наш хранит этого воина…

Эдгар с большим трудом не выдал волнения. Все сходилось! Сходилось даже по числам (купец в точности запомнил день, когда их корабль пристал к французскому берегу: двадцать четвертое июня)!

– В этот день как раз чтится память Иоанна Крестителя, Предтечи, – уточнил грек. – Ну а меня-то как раз Иоанном и окрестили! И я весь день читал благодарственные молитвы своему небесному покровителю за избавление от гибели в морских волнах. А на другой день аккурат франков прибило… Если только они франки.

– И куда же они отправились, ничего при себе не имея? – как можно небрежнее спросил молодой рыцарь. – Правда, вы говорили, что у них вроде бы с собой было золото?

– Ну да, было, то, что оставалось в кошелях у пояса. Как раз у их предводителя, да еще у одного франка. Остальное-то потонуло. Ну, они долго сидели с нами у костра и совещались, что им делать. Я бы взял их с собой (право – взял бы, хоть бы даже они были и вовсе без денег!), но мой-то путь лежал уже домой, в Грецию. Это меня шторм загнал обратно к франкским берегам. Два других корабля, что в бухте стояли, должны были тоже плыть за море, то ли на Сицилию, то ли еще куда. А те четверо собирались… а вот куда же? Этот высокий почему-то поминал Ла-Манш.

– Ла-Манш!? – теперь Эдгар не сумел справиться с дрожью в голосе, но, к счастью, кипрское вино уже ослабило наблюдательность доброго купца-кормчего.

– Да-да, Ла-Манш! Может, они из Англии? И еще высокий сказал своему товарищу либо слуге, я уж не знаю (правда, тихо, чтобы никто не слышал, но так уж получилось, что я услыхал): «Во Франции слишком многие могут меня узнать. Лучше будет, если мы поедем через Германию. Лошадей, думаю, удастся купить в ближайшем же городе».

– Странные речи! – воскликнул рыцарь, мысленно благодаря Бога за дарованное ему чудо: ведь надо же было им встретить здесь этого греческого купца!

Таким образом, Эдгар и Фридрих узнали почти наверняка, что во-первых, Ричард Львиное Сердце жив, а во-вторых, добираться до Англии он собирался не через Францию, а через Германию. Значит, предположение Тельрамунда скорее всего верно: виновник исчезновения короля – либо герцог Леопольд, либо император Генрих, а может – они оба…

Последний совет путники провели на своем когге в тот же день. Теперь им уже не надо было решать, какой выбрать путь. Оставалось лишь придумать, за кого удобнее себя выдавать, чтобы, не вызывая подозрений, обследовать германские герцогства и графства, а также куда отправить маленького Анри – в Англию ли, под надежную защиту королевы, или, быть может, в Лион, к старому барону Раймунду.

Эдгар предложил «пойти путем Блонделя» – изображать либо жонглеров[574]574
  Жонглеры – бродячие актеры, обычно развлекающие публику акробатическими номерами и фокусами. Однако одновременно жонглеры бывали и сочинителями веселых песенок, и сказителями, собиравшими различные легенды.


[Закрыть], либо бродячих трубадуров. И те и другие, как известно, бродяжничали, не ведая границ, их появление в любом месте никого бы не удивило. В конце концов решили стать именно трубадурами. Тем более, что на корабле нашлись две лютни – одну везла с собой кормилица Луиза, другую захватила Мария, которая все последнее время училась на ней играть.

Вилли Рыжему было наказано продолжить морской путь к берегам Англии, куда отправлялся весь отряд охраны, а также Луиза с сынишкой Эдгара и Марии. Рыцарь здраво рассудил: пусть лучше его отец подождет встречи с желанным внуком несколько лишних месяцев, чем узнает об опасностях, которым по легкомыслию родителей подвергался малыш…

…Итак трое трубадуров двинулись навстречу двоим, и ни первые, ни вторые об этом не подозревали. Однако судьба устроила так, что их пути пересеклись. Причем пересеклись как раз в тот момент, когда им было важнее всего объединиться.

Ну а дерзкий замысел подобраться к стенам Дюренштейна, обрядившись в крестьянскую одежду и якобы гоняясь за сбежавшими козами, родился, само собой, в голове Марии. Все пятеро после нежданной встречи отыскали пристанище в доме австрийского крестьянина, чья гуфа[575]575
  Гуфа – земельный надел свободного немецкого крестьянина.


[Закрыть] располагалась всего в четырех лье от замка. Крестьянин охотно приютил музыкантов и даже не удивился, когда они выразили желание купить у него пару козлят и кое-что из одежды. У него были два сына, пять дочерей, зять и четверо внуков, так что отыскать лишние штаны, рубашку и юбку оказалось нетрудно.

– Я только не понимаю, о каком таком князе два раза упоминал герцог, – задумчиво произнесла Мария, когда друзья вновь принялись обсуждать все, что им удалось узнать. – Если речь о ком-либо из здешних германских герцогов…

– Вовсе нет! – прервал ее Фридрих, и в слабом свете, исходившем от угасающего очага, все увидели, как внезапно помрачнело и напряглось его лицо. – Речь о совсем нездешнем князе!

– Ты хочешь сказать, что?.. – голос Эдгара дрогнул.

Собственно, он не ждал ответа: он уже знал его.

– Да, – кивнул Тельрамунд. – Во всяком случае, Парсифаль служит именно этому князю. Кто-кто, а я это знаю!

– И поэтому они уже дважды пытались тебя убить? – предположил Луи. – Ну там, в Палестине, на пути в Птолемиаду, и потом, когда пираты преследовали ваш когг. Ты знаешь, кто они, и из-за этого…

– Ну, кто они, то бишь тамплиеры, знаю не я один, – покачал головой немец. – Правда, справедливости ради стоит сказать, что и среди братьев этого ордена попадались действительно рыцари. Ведь иные из них сражались во имя Креста, защищали Иерусалим и другие города Святой земли, когда их брала штурмом армия Саладина. Это те, кто до сих пор нужен ордену как герб на щите: вот, мол, мы такие! Но таких-то совсем мало, если вообще осталось еще хоть немного. В основном тамплиеры – чернокнижники и каббалисты, хотя их золото и жуткая слава заставляют об этом помалкивать. Они сказочно богаты, владеют десятками замков в самых разных странах, имеют влияние на многих герцогов, королей и даже – на иных епископов. Что же до Братства Святого Грааля, то это – самое тайное и самое закрытое ответвление ордена, и о нем известно больше легенд, чем правды. Равно, как и о самом Граале. Пятнадцать лет назад я мог стать членом Братства – мне это было предложено. Но я отказался и никаких обетов не приносил (тот пират, которого Мария отправила кормить акул, либо солгал, либо слышал обо мне чью-то чужую ложь). Поэтому мне не ведомы сокровенные тайны Братства. Ничего такого, что о тамплиерах не знали бы десятки непосвященных, я не знаю и выдать не могу. Так что понятия не имею, почему они так стремились убрать меня и почему именно сейчас…

Он умолк, все так же хмурясь и напряженно думая. Видно было, что вопрос Луи заставил его снова и снова перебирать в памяти события прошлой жизни, пытаясь найти связь между неосторожным юношеским знакомством с опасным орденом и тем, как эти события, возможно, отозвались сейчас.

– Послушайте, мессир Фридрих! – не выдержала Мария. – А я все-таки так и не понимаю: что такое этот самый Грааль? Я ведь грамотная, читала книги, там про него много чего написано. Но ее величество Элеонора, которая была ко мне очень добра, когда мы жили в лагере под Птолемиадой и все думали, что я – мальчик-оруженосец, а она с самого начала обо всем догадалась… Так вот, она мне говорила, что в Священном Писании про Грааль нет ни слова, что не было на самом деле никакого сосуда, в который собирали кровь Спасителя, и все это – только легенды. Однако что же за священный сосуд хранят Братство тамплиеров и этот самый Парсифаль?

Барон усмехнулся:

– Об этом могу сказать только одно: я никогда не видел Грааля, не знаю, что хранит в своем замке магистр Парсифаль и хранит ли вообще что-нибудь, или же это очередная выдумка тамплиеров. Хотя легенды о Граале куда древнее самого ордена… Парсифаль обожает создавать впечатление, что вокруг него сплошные тайны, и очень любит ими пугать.

– О да! – Мария даже поежилась. – Муж рассказывал мне ужасные вещи. Будто бы этот магистр может заколдовать волков, чтоб те нападали на опасных для него людей.

– Это, скорее всего, правда, – подумав, ответил Тельрамунд. – Было много совершенно необъяснимых случаев, которые это подтверждают. Но ведь мы здесь – не ради того, чтобы разбираться в колдовской кухне Парсифаля…

– Да-да! – вмешался Блондель, до того сидевший с краю стола и молча настраивавший струны на своей лютне. – Главное – что мы узнали о планах императора Генриха и теперь должны им помешать. Нельзя, чтобы короля увезли в другое место: мы можем вновь потерять его след!

– Да главное даже не в этом! – покачал головой Луи. – Потерять-то мы его не потеряем. Так или иначе – проследим их путь. Но то, что рассказала Мария о разговоре императора с магистром, наводит на страшные мысли. Что эти мерзавцы собираются сделать с королем? К чему Парсифаль говорил о звездах, о каком-то особом дне, к которому они должны быть готовы, и для чего ему, как он заявил, нужно «сердце героя»?

– Думаю, мы поступим правильно, если постараемся освободить Ричарда, когда они станут его увозить! – решительно сказал Эдгар. – В замок не проникнуть, но когда пленный король окажется за его пределами…

– Хм! – Луи посмотрел на молочного брата с легкой усмешкой. – Да ты за эти полтора года и впрямь стал настоящим рыцарем. Готов один идти на целую армию! Наш хозяин видел, как проезжал император Генрих, – с ним было, не считая колдуна и прочей свиты, пятеро рыцарей и двадцать два воина. А если еще Леопольд даст ему в сопровождение свой отряд? А нас – всего четверо… то есть, я хотел сказать пятеро. Правда, мы не последние рубаки, один Фридрих стоит десятка, но все же слишком рискованно. Если мы погибнем, не сумев помочь королю, все будет потеряно.

– Но мы должны спешить, – заметил барон Тельрамунд. – Насколько я знаю Парсифаля, он зря ничего не говорит. Всей кожей чувствую – готовится что-то ужасное! Не смотрите так на меня, я ведь давно уже не впечатлительный мальчик, если когда-то таким и был. Но все, что они там говорили, наводит на самые гнусные догадки.

Дощатая дверь заскрипела, и в комнату вошла жена крестьянина, дородная, румяная женщина лет сорока. Она несла в одной руке глиняный подсвечник с зажженной свечой, а в другой – солидных размеров кувшин.

– Клаус велел принести вам вина, добрые люди! – весело проговорила хозяйка. – Верно, вы хорошие миннезингеры, если вам так щедро платят. Мы и раньше пускали на постой жонглеров или музыкантов, а бывало – и пилигримов, но обычно они серебром не расплачивались и коз не покупали. Вот вам свечка – очаг-то догорает. А может, принести еще хлеба?

– Спасибо, добрая женщина! – отозвался Фридрих, поскольку он один до конца понял речь крестьянки и один мог ответить на чистом немецком языке. – Мы уже сыты. А вина, само собой, охотно выпьем по стаканчику. Верно, день-два мы у вас еще поживем.

– Да хоть месяц, если будете так платить! – она расплылась в улыбке, явно довольная. – Еды мы вам продадим, сколько пожелаете. В этом году, даст Бог, неурожая не будет. Правда, муж говорит, что завтра в ночь, судя по небу, налетит гроза. Но это ничего – лишь бы не было града! И потравы... А то герцог с императором утром затевают охоту, и кто знает, куда их понесет. Могут и поле потравить, особенно если с собаками, да дичь погонят. Правда, все-то не потопчут, гуфа у Клауса большая – целых шестнадцать моргенов[576]576
  Морген – в средневековой Германии – часть земельного надела, которую можно было обработать плугом, запряженным парой волов, за ендь (с рассвета до полудня). От немецкого «das Morgen» – «утро».


[Закрыть].

Продолжая без умолку болтать, она поставила кувшин и свечу на стол, старательно взбила разложенные на земляном полу тюфяки, набитые свежей, ароматной травой, потом проверила, не тлеют ли кровельные жерди над очагом. И, видя, что все молчат, явно ожидая ее ухода, деловито выплыла за порог.

– Охота! – задумчиво прошептала Мария, отлично понявшая по-немецки это слово, равно, как и слово «утро». – Охота, охота... Эдгар! – она повернулась к сидевшему рядом мужу. – Ты ведь любишь короля Ричарда?

– Да! – не задумываясь, от всего сердца ответил молодой человек. – И не только за то, что он сделал меня рыцарем, имея право за мой обман снести мне башку. Это лучший воин, лучший полководец и, по-моему, лучший человек, какой мне встречался!

– Значит, ты согласился бы ради него рискнуть тем, что тебе дорого? Очень-очень дорого? Да?

– Что ты задумала? – резко спросил рыцарь, крепко взяв жену за локоть. – Говори!

Но она молча смотрела на него из-под своих пушистых ресниц, тем самым взглядом, который когда-то привел в смятение отважное сердце могучего Эдгара.

– Послушай, откуда ты ее взял?

– Откуда-откуда! Собаки... Вот откуда!

Герцог Леопольд был уже основательно пьян – он начал пить еще на охоте, прямо из походной фляги, как только ему удалось первым подстрелить оленя. Фляга опустела ко второй добытой дичи – это оказалась свинья. Правда, потом охотники разобрали, что свинка вовсе не дикая – должно быть, удрала далеко от своего хлева и, напуганная собачьей сворой, помчалась через поле и рощу резвее косули, покуда ее не остановили стрелы. Ну что же, решили загонщики, какому-то крестьянину не повезло! Не ездить же теперь по дворам и не спрашивать – какой олух упустил свинью? О том, что его светлость собирается на охоту, да еще вдвоем с самим императором, крестьяне знали, вот и надо было держать свою живность на запоре!

На привале откупорили прихваченный из замка бочонок рейнской мальвазии, и всем стало по-настоящему весело. Стрелы после этого летели куда ни попадя, но охотники все же добыли еще нескольких фазанов, пару косуль и еще одну свинью (на сей раз действительно лесную).

– Так что такое натворили собаки, Лео? Скажи, будь милостив? И что нам делать с этой твоей добычей, которая кажется мертвее всех прочих свиней и фазанов? – настаивал Клюгхен в то время, как его господин, кое-как вернувшийся в замок, лишь отмахивался, доканчивая здоровенный кубок вина. – Не тащить же ее на кухню, к поварам?

– Дур-рак! – откликнулся герцог, дохнув на шута таким букетом, что привычный ко всему Клюгхен слегка попятился. – К... какая кухня? Какие, к лешему, повара! Эт..та девчонка попалась на дороге моим песикам, вот они ее и потрепали... Н... на самом деле, только кусанули за ногу, н... но как следует! У нее эта нога и так уже в... вся в шрамах... Н... не знаю, откуда. Ну я подъехал, от-тогнал собак. А она лежит без памяти! Кровь... и все такое... А император... тоже хорош – нализался... ты бы видел, как!

– Еще хуже твоей милости! Это-то я видел! – вздохнул шут. – И не понимаю, как еще он мог куда-то подъехать: его самого привезли, поддерживая с двух сторон. Может, и верно говорят, что яблочко от яблони падает неподалеку, только иное яблочко, как упадет, так сразу и гнить начинает. Это я к тому, что его покойного отца, Фридриха Рыжебородого, вашей мальвазией было не взять. Правда, он ее столько и не кушал...

– Так вот! – продолжал Леопольд, почти не слушая шута. – Значит, подъехал он и г... говорит, что, мол, видел вчера эту девчонку н... на той стороне рва – она там гу-сей... Э, нет! Свиней, что ли? А! Коз! Коз пас-ла... Она глу-ха-я. Я и сам уже вижу: глаза-то открыла, вроде видит, а что ей г... говорят, не слышит ни-че-го. Только м... мычит и головой мотает. Ей охотники вина вливают, по щекам бьют, а она опять – хлоп! И в об-мо-рок! Ну что мне, искать было, от-ку-да она взялась? Их тут живет, зн... знаешь сколько, крестьян этих? Я посмотрел – оч-чень даже хорошенькая. Императору говорю: «М... мо-жет вы, ваше величество, хотите?» Н-ну! Чего он в таком состоянии м... может хотеть, а? Я приказал привезти девчонку в замок. Ее лекарь смотрел уже, но он еще пьянее меня, поганец этакий! К... кто ему-то позволил? А... А если что будет нужно? Сказал, что эт-то она с испуга в об-мо-ро-ке... Отойдет. Я думаю – как отойдет, можно немножко повеселиться, а там ее и отвезти до-мой. Ей же лестно будет... – сам герцог! Ха-ха-ха!

– Уж куда как лестно! – Клюгхен подхватил хозяйский хохот и тут же его оборвал. – Сперва ее погрызли герцогские собачки, а потом помнет и сам герцог! Но сейчас-то, сейчас, куда ее девать? И она в обмороке, бревно бревном, и ты, милый Лео, вот-вот также свалишься. Император храпит так, что стены трясутся. Только колдун бродит по донжону, точно привидение. Может, он уже привидение и есть, а Лео? Может, он помер лет этак сто назад, а притворяется, будто живой?

– М... Мол-чать, дурак! – рявкнул Леопольд. – Ч... чтоб я не слыхал больше про этого гнусного колдуна. Пус-кай забирают, что хотят, и проваливают из мо-е-го замка! А девчонку не смей тро-гать. Она м... мне нравится. До утра пускай ле-жит прямо здесь, а... а утром я сам все решу! Про-во-ди меня, шут!

Пьяный голос герцога Австрийского продолжал еще какое-то время доноситься до опустевшего зала, потом смолк.

Но Мария продолжала все так же лежать, не шевелясь, на разостланном поверх сундука ковре, который герцог сам сорвал со стены, чтобы слуги уложили на него раненную его гончей крестьянку.

Сердце молодой женщины колотилось уже не в груди, а, как ей казалось, прямо в горле. Мысли мешались, и все существо холодной липкой массой наполнял ужас.

Она еще не верила, что ее план удался. Почти удался, не до конца, но в основной своей части: произошло то, на что было очень мало надежды, – Марию не кинули в роще, наспех перевязав рану, а привезли в замок.

От хозяев гуфы Фридрих узнал, а потом рассказал своим спутникам, что такое уже случалось – несколько раз веселый Леопольд, во время охоты неизменно опустошавший с загонщиками и стрелками бочонок-другой вина, ловил вместо дичи приглянувшуюся ему крестьянку и увозил в замок. Крестьянки, правда, не жаловались – если их светлость и бывал грубоват, то это как следует окупалось: он одаривал «дичь» серебром, а то и золотом, к которому всегда добавлял какую-нибудь богатую побрякушку. Ну а если успевал наутро протрезветь и все еще помнил о своем приключении – то награждал лишним наделом или сбавлял подать семье красотки (если та была достаточно умна, чтобы вовремя напомнить, из какого она селения, и кто ее родня).

Своим слугам и охотникам герцог строго запрещал трогать его добычу, так что опасности стать жертвой подвыпившей свиты не было.

И спутники «малыша Ксавье» скрепя сердце согласились осуществить дерзкий замысел.

Когда-то, без малого семь лет назад, десятилетняя Мария попалась на дороге своре борзых барона Раймунда Лионского, и псы искалечили ее. Но с той поры, как ни странно, она начисто перестала бояться собак. Более того – научилась их понимать и говорить с ними, как еще раньше умела разговаривать с лошадьми, козами, птицами... Животные слушались «малыша Ксавье», которого старый барон взял тогда в замок и вскоре сделал своим сокольничим, не подозревая, что это не мальчик, а девочка.

И теперь Мария впервые использовала свою необычную способность, чтобы заставить собак вновь напасть на нее. Она сумела уверить Эдгара и его друзей, что риска никакого нет. Но те все равно сидели в кустах, держа наготове арбалеты. Впрочем, оружие не понадобилось. Повинуясь неслышному зову женщины, собаки наскочили на нее, повалили и... остановились. Лишь одну из них Мария заставила укусить себя за ногу – для пущего правдоподобия ей потребовались рана и кровь. Но это были просто царапины, и окажись герцог и его лекарь потрезвее – они могли заподозрить притворство: вряд ли «глухонемая Лоттхен» лежала бы так долго без памяти, получив столь пустяковую ранку.

Дело было сделано. Но дальнейшее представлялось куда более опасным, почти неразрешимым. Да, они знали, где находится плененный Леопольдом король. Но как пройти по замку? Как проникнуть в башню? Как убрать охрану? Наконец – как выйти оттуда и суметь вывести Ричарда?

Мария дала слово друзьям, что если осуществить ее замысел окажется невозможно, она просто-напросто убежит – переплывет ров и скроется в кустах, где Эдгар и Луи будут ее поджидать. Но удастся ли убежать? Если ночью и впрямь разразится гроза, то луны не будет, и стража со стены не увидит женщину. Но что если над аркой ворот опустят решетку, и станет невозможно вообще выйти за стены замка? Тогда, конечно, можно дождаться утра, а там Фридрих в крестьянской одежде явится в замок и начнет требовать пропавшую жену, которую увезли охотники. Однажды, как со смехом рассказывал крестьянин Клаус, такое уже приключилось. И Леопольд повел себя «благородно» – отдал похищенную красотку, пальцем ее не тронув. (Правда, через несколько дней земельный надел не в меру ревнивого мужа урезали на восемь моргенов! А что такого? Тебе жалко жены, а мне – земли. Все по-честному!)

Герцог, родственник барона, конечно, знал его в лицо, но с утра Леопольд будет спать как убитый, а слуги, даст Бог, предпочтут избавиться от похищенной женщины.

Вот только одно осложнение: здесь же находится проклятый Парсифаль, который тоже может вспомнить Тельрамунда, хотя не видел его много лет, и тогда...

В зале было совершенно темно и совсем тихо. Кажется, пир закончился, и все, кто мог добрести до своих постелей, заснули. А кто не добрел – тот свалился, где пришлось. Тишину не нарушал даже собачий лай: борзые, во время застолья носившиеся по залу и рвавшие друг у друга куски дичи, что им бросали со стола, теперь были изгнаны на псарню, и, как видно, тоже предавались сну – в этот день им задали работы.

Мария еще раз вслушалась. Приподнялась, села на сундуке и подождала, пока глаза привыкнут к темноте. Постепенно перед ней прорисовалось пустое пространство, узкие, чуть более светлые силуэты высоких окон, темная масса стола, на котором еще громоздились остатки снеди, опрокинутые кувшины, блюда и кубки.

Она приподняла подол крестьянской юбки, тронула повязку на ноге. Кровь давно остановилась, и боли не было никакой – собака и вправду лишь слегка куснула женщину.

Теперь нужно было как можно бесшумнее сползти на пол и медленно, почти на ощупь, добраться до двери. Никого. Из зала вела всего одна дверь, за ней открывалось широкое пространство крепостного двора. Там наверняка светлее. Но там же может быть стража. Эти-то не напились! Конечно, пока и тут нет никакой опасности – ну, очнулась бедная, покусанная крестьяночка, увидала себя в совершенно незнакомом месте. Перепугалась. А кто бы не перепугался? Вот и решила поскорее добраться до дому, кинулась из зала во двор. Если остановят, то отведут обратно, либо на всякий случай запрут где-нибудь до пробуждения хозяина. А утром, даст Бог, Фридрих ее вызволит. Но тогда задуманное пойдет прахом, и нужно будет выдумывать что-то другое. Скорее всего, мужчины решат напасть на отряд императора, чтобы отбить пленного короля. И могут все погибнуть! Нет, нет... Она сумеет... Она должна!

Двор оказался совершенно пустым. И темным. Высоко на стенах горели факелы, но их свет был далеко. А небо было совершенно темным, затянутым черными тучами. Где-то вдалеке глухо рокотал гром.

Мария снова огляделась, определяя направление, в котором нужно идти. Башня вон там. Вперед! Пока все получается. Даже трудно в это поверить. Но ведь сначала она не верила, что ее привезут сюда. Привезли. Потом не верила, что оставят одну. Все ушли. Дальше она не верила, что во дворе не окажется стражников. Их не оказалось. Но не может же быть, чтобы ход в башню был открыт и чтобы там тоже отсутствовала стража!

Башня, из которой до Блондель донесся голос плененного короля, была самой старой частью замка Дюренштейн. Ей насчитывалось не меньше трехсот лет, и старые камни ее кладки местами так густо покрылись лишайником, что походили на массивные куски древесных стволов. Толстое тело башни лепилось к западной стене, поднимаясь над нею широкой верхней площадкой, обнесенной парапетом с массивными, частично уже искрошившимися зубцами. Вход был сбоку, почти возле самой стены. Круглая арка оказалась закрыта решеткой – кованые бронзовые прутья толщиной напоминали деревянные колья. Но приглядевшись, женщина заметила одну особенность: наверху решетка не доходила до арки примерно на локоть. Конечно, взрослому мужчине там не пролезть. А ей?

Мария перекрестилась, осторожно сняла юбку, скинула пояс и просунула все это сквозь решетку. Затем с мальчишеской ловкостью вскарабкалась по идущим параллельно прутьям, обвивая их ногами, как в детстве лазала по двум стволам тонких деревьев. Изогнувшись, осторожно стала протискиваться в отверстие. Мелькнула мысль, что можно застрять и не двинуться ни туда, ни сюда. Где-то подмышкой затрещало полотно рубашки. Вот порвется – и ходи тогда голышом! Верхняя щель была узкой, очень узкой. Но худенькая и гибкая женщина постепенно проталкивалась в нее. Правда, рубашка снова где-то затрещала, и Мария уже пожалела, что не сняла ее тоже. Все равно ведь никто не видит!