Текст книги "Циклы исторических романов. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"

Автор книги: Юлия Галанина

Соавторы: Андреа Жапп,Ирина Измайлова,Галимов Брячеслав,Мартин Стивен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 126 (всего у книги 289 страниц)

Аннелета поняла, что аббатиса отсылает ее, но не обиделась. В несгораемом шкафу лежали, несомненно, документы, о которых ей не следовало знать. Кроме того, она должна была приготовить свою шутку, как она это называла.

Элевсия де Бофор нашла Берту де Маршьен, сестру-экономку, перед сенным сараем. Та считала вязанки сена, которые четверо сервов складывали пирамидой. Выражение лица Берты неприятно поразило аббатису. Она не смогла прочесть на нем ни малейшего намека на печаль или волнение. Элевсия почувствовала, как ее охватывает неприязнь, но сумела взять себя в руки. Берта никогда не состояла в близких отношениях с Аделаидой, равно как и с другими сестрами. Экономка проворчала сквозь зубы:

– До чего они нерасторопны! В таком темпе мы и до ночи не закончим.

– Вязанки очень тяжелые.

– Матушка, вы слишком добры. Они лентяи, вот и все. Думают лишь о том, как бы поживиться за наш счет. Мой отец был совершенно прав…

Берта замолчала на полуслове. Ее отец смертным боем бил своих людей, возлагая на них ответственность за собственные промахи. Он морил их голодом, заставлял их подыхать как собак. И аббатиса знала об этом. Она также знала, что покойный мсье де Маршьен, бросив беглый взгляд на новорожденную дочь, заявил, что она уродина, что у нее нет будущего, и больше не проявлял к ней никакого интереса. Берта цеплялась за мечту, которая, как она знала, никогда не осуществится. Она всегда мечтала о жизни, которой была лишена, о жизни, в которой она была бы красивой. В такой жизни она занимала бы место, соответствующее своему положению, которого ее лишили равнодушие и беспросветная глупость отца, в конце концов разорившего семью.

– Дорогая Берта, не могли бы вы дать мне ключ от несгораемого шкафа, который хранится у вас?

Элевсии показалось, что по лицу экономки пробежала тень. Она удивилась, почему экономка неожиданно потеряла уверенность и, запинаясь, пробормотала:

– Разумеется… Я… всегда храню его при себе. Почему… В конце концов, я не должна спрашивать о причинах, которые вынуждают вас открыть несгораемый шкаф, но…

– Так оно и есть, – властно оборвала ее Элевсия. – Ключ, прошу вас.

Аббатису охватили беспокойство и ярость. Как? Берта станет утверждать, что она потеряла ключ? Неужели подозрения, которые она всегда питала к экономке, оправдались? Она протянула руку. Маленькое постное лицо Берты де Маршьен еще сильнее сморщилось. Она расстегнула верхнюю пуговицу, вытащила длинный кожаный шнурок и сняла его с шеи. Ключ висел на конце шнурка.

– Благодарю вас, дочь моя. Я верну вам ключ после того, как закончу.

Когда через четверть часа Элевсия вставляла все три ключа в замочные скважины, она дрожала так сильно, что ей пришлось дважды повторить попытку. Она лишь мельком взглянула на свою печать. Но когда ее пальцы коснулись старого пергамента[269]269
  Пергамент – кожа, выделанная в Пергаме. После широкого распространения бумаги пергамент продолжали использовать. Вплоть до XVI века на нем писали дворянские грамоты и некоторые официальные документы.


[Закрыть], на котором были изображены планы аббатства, она вздохнула с огромным облегчением. Ни на одном из планов не была отмечена тайная библиотека. Теперь аббатиса не сомневалась, что целью убийцы были именно эти планы.

Замок Ларне, Перш,
ноябрь 1304 года

Эд де Ларне в пятый раз перечитал короткую записку, написанную рукой инквизитора Никола Флорена.

Что означал этот поворот событий? Когда Флорен посоветовал ему раздобыть письменное свидетельство Матильды де Суарси, он обещал, что девочка не будет давать показания перед судьями ее матери. И вовсе не потому, что барон хотел защитить свою племянницу. Он боялся, что вся та паутина лжи, которую он вбил в голову девочке, порвется при перекрестном допросе. Надо же такое придумать! У Флорена было достаточно сил, чтобы позволить Аньес гнить в камере и лишить ее вдовьего наследства! Поскольку Эд стал фактическим опекуном Матильды, какое-то время вдовье наследство Аньес будет принадлежать ему. Этого времени вполне хватит, чтобы Эд смог осуществить свои планы. Когда он окончательно обделает дельце, у этой глупой донзеллы[270]270
  Донзелла – в то время так называли благородных девиц или женщин. В наши дни – женщина легкого поведения.


[Закрыть] не останется и ломаного су. И как только дядюшке наскучат юные прелести племянницы, она добровольно или насильно уйдет в монастырь. В конце концов, в монастырях девушек кормят и одевают. Но главное, никто не слышит, как они жалуются на судьбу.

А этот инквизитор не слишком почтительно с ним обошелся. В записке содержались даже едва скрытые угрозы. Эд вновь прочитал вполголоса:

«…Вы должны как можно скорее привезти мадмуазель вашу племянницу в Дом инквизиции Алансона и оставить там ее наедине с нами, чтобы мы оценили степень ее тревоги и претензий к матери…»

Ни просьбы, ни формул вежливости.

Эда охватило раздражение. Ему придется везти Матильду в Алансон. Для этой поездки нужно будет закладывать карету, поскольку глупая гусыня боялась лошадей и хваталась за вожжи, повисая на шее лошади, как мешок, набитый трухой. Аньес же любила ездить верхом. Ее не останавливали даже опасные дамские седла. Самый быстрый, самый норовистый и самый необузданный конь пускался вскачь, едва почувствовав прикосновение ее ног, словно он наконец обрел хозяина. А ведь именно Эд, и никто другой, научил девочку держаться в седле, когда той исполнилось пять лет. Она визжала от восторга, опуская голову, чтобы не задеть низкие ветви, без колебаний переправляясь через водные потоки, перепрыгивая через кустарник. Она часто выигрывала скачки, которые они устраивали.

Внезапно Эд, осознав всю несуразность своего плана, пришел в ужас. Что? Кроме денег и власти, которую они давали, Аньес была единственной, кто имел для него значение. Как он дошел до этого? Что теперь ему делать с этой глупой девчонкой, которая расхаживала в платьях ее умершей при родах тетушки, перешитых почти сразу после того, как их владелицу опустили в землю, и при этом не чувствовала никаких угрызений совести? Аньес скорее надела бы нищенские лохмотья, чем приняла столь недозволенные подарки. Она шла бы с гордо поднятой головой, королева среди королев, одетая в рубище, и все кланялись бы ей. Она спала бы на земле, как собака, но ни за что не легла бы на опустевшее супружеское ложе. Боже мой, как он до этого дошел?

Потому что она питала к нему отвращение? К нему или к той связи по крови, которая их объединяла? К их общей крови, разумеется, поскольку иначе не могло быть. Поверить в противоположное означало бы признать его. Что она знала о его крови? Возможно, мать Аньес солгала, чтобы заставить барона Робера признать свой плод? Впрочем, его отец Робер, его дед и теперь он сам, последний мужчина по прямой линии, наплодили множество незаконнорожденных детей, и Эд порой думал, что спал с некоторыми из своих сестер, племянниц, кузин, теток и даже дочерей. И что? Хорошенькое дельце! В конце концов, разве все они не потомки Адама и Евы? Разве Адам и Ева не родили двух сыновей, один из которых убил другого? Кровь была общей. В его мозг, отяжелевший от ярости, ревности, отвергнутой любви, неутоленного желания вкралась одна неприятная мысль. Его вели, хотя он думал, что был единственным создателем своей стратагемы. Разумеется, он в течение многих лет мечтал отомстить Аньес, заставить ее заплатить за брак с Гуго де Суарси кровавыми слезами, отнять вдовье наследство, полученное от мужа. Но он все-таки не собирался отдавать ее в когти инквизиции. Эд стал лихорадочно вспоминать.

Поскольку Эд не мог допустить мысли, что он оказался негодяем, действовавшим в порыве страсти и отупевшим от злобы, то он нашел единственного виновного, на которого мог все свалить: Мабиль.

Эд на четвереньках взобрался на этаж, где его любовница и сообщница, вернувшаяся в замок, держала маленький двор из других слуг. Она всем ловко дала понять, что ее обязанности выходят далеко за пределы кухни и распространяются на кровать. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы к ней стали относиться с большим уважением, поскольку никто не знал реальную силу ее полномочий.

Когда Эд вошел, Мабиль валялась на своей кровати и облизывала указательный палец, который время от времени макала в чашу с медом. Она приветствовала своего хозяина кокетливой улыбкой и раздвинула под платьем ноги. В другое время и в другом месте это приглашение мгновенно подействовало бы. Но не сегодня. Эд приподнял Мабиль за воротник и дал ей звонкую пощечину. Она заныла:

– Но что…

– Ты мне солгала! Ты мне лгала с самого начала! – зарычал Эд.

Мабиль, которой недоставало прозорливости, злобно возразила:

– Пусть, но в таком случае это был всего лишь обмен ложью.

От другого удара, на этот раз сжатым кулаком, она упала на пол.

Служанка поняла, что гнев хозяина был не наигранным и что Эд мог избить ее до полусмерти. Встав на четвереньки, Мабиль простонала:

– Монсеньор… да что с вами?

– Правду. Я хочу немедленно услышать правду. Если ты мне вновь солжешь, я тебя убью.

Ярость помогла Мабиль забыть о страхе. Дело было в этой негоднице Аньес, она могла бы поклясться. Она спокойно села и прошипела:

– Что? Нас терзают запоздалые угрызения совести? Слишком поздно, монсеньор.

Эд подошел к Мабиль. Его нога резко устремилась вперед и ударила в грудь молодую женщину, сидевшую на полу. Мабиль закричала от боли, согнулась пополам. Она хватала воздух ртом, пытаясь восстановить дыхание. Тем не менее ее тело сотрясалось от злобного хохота. Заикаясь, она проговорила:

– Теперь красавица уж наверняка не задирает нос. И, если вы мне позволите, хочу посоветовать вам не отступаться от своих слов. Лжесвидетелям и клятвопреступникам уготовлена незавидная судьба. То же самое касается и этой самодовольной соплячки, к которой вы относитесь как к хозяйке дома. Слишком поздно, говорю я вам! Она подохнет, как того заслуживает, эта пройдоха де Суарси.

– Кто тебя надоумил?

– Боже мой, мне подсказал это весьма симпатичный властный человек. Настоящий призрак, прямо мороз по коже… Но рассудительный. Он соблазнил меня, перечислив все наказания и пытки. Мне даже в голову не приходило, что им можно подвергнуть красавицу Аньес. Потом он сообщил мне имя инквизитора, к которому вы должны обратиться.

Эд понял, что ненависть Мабиль может исчезнуть только со смертью ее врага. Он понял, что им манипулировали, что он угодил в ловушку, которую, как он ошибочно думал, разглядел заранее.

– Почему… Почему ты ее так ненавидишь?

– Почему? – прошипела Мабиль, как ядовитая змея. – Почему? Потому что она, ничего не прося, получила все то, что я умоляла дать мне. Потому что она снизошла в своей великодушной щедрости взять кончиками пальцев то, что я мечтала получить. Потому что вы обнимали меня, желая, чтобы я походила на нее. Этого достаточно? – Мабиль злобно рассмеялась и закончила: – У меня есть сбережения… А также этот миленькой батистовый носовой платок, который я у нее стащила, чтобы подбросить его в нескольких туазах от трупа, найденного людьми бальи. Идиоты… Они даже не поняли, что если платка не было, когда они в первый раз осматривали место, значит, его прицепили к низкой ветви уже после убийства. Если эта незаконнорожденная вырвется из рук инквизиции, в чем я сомневаюсь, то лишь для того, чтобы умереть от приговора высшего светского суда.

Эду показалось, что у его ног разверзлась пропасть. Беззвучным голосом он спросил:

– И она никогда не спала со своим каноником, не правда ли?

– Нет. Какая разница! Достаточно, чтобы в это поверили, и я буду счастлива. Что касается ереси матери этого чертова Клемана, вероятно, так оно и было, хотя мне на это наплевать.

Эд почувствовал в груди леденящий холод. Равнодушным тоном он заявил:

– У тебя есть полчаса, чтобы покинуть замок. Ты можешь взять с собой только еду на один день. Когда ты будешь уходить, тебя обыщут. Если ты осмелишься вернуться или разболтаешь наши отвратительные тайны, ты умрешь медленной смертью.

С этими словами Эд вышел из комнаты. Мабиль несколько минут сидела неподвижно, не зная, что лучше: разрыдаться или впасть в ярость. Но поскольку она уже давно поняла, что слезы не помогают, она дала ярости выйти наружу. Мабиль встала и процедила сквозь зубы:

– Ты мне за это заплатишь, причем сторицей, мой хозяин!

К счастью, ее небольшие сбережения, накопленные за несколько лет, хранились в Клэре. На эти деньги вкупе со сведениями об Эде, которые Мабиль собиралась дорого продать, она сможет где угодно начать новую жизнь. Она похвалила себя за предусмотрительность и стала готовиться к уходу, надевая на себя одно платье за другим.

– Ты мне за это заплатишь, клянусь душой.

Эд лежал лицом на столе общего зала, в луже хотя и красной, но довольно светлой, что не могло вызвать сильного беспокойства у сьера Манюссера, бывшего знахаря мадам Аполлины. Стоявший перед Эдом пустой кувшин свидетельствовал, что сон хозяина был вызван вовсе не усталостью. Знахарь потряс Эда за плечо и быстро отошел назад. Еще не пришедший в себя Эд что-то пробормотал, потом выпрямился, чуть приоткрыв глаза.

– Что? – рявкнул он.

– Мабиль ушла, монсеньор, на север. Час назад. Вы велели мне предупредить вас.

– Ночь уже наступает?

– Разумеется.

– Эту негодяйку обыскали?

– Все сделали так, как вы велели. Барба проверила даже интимные места. Мабиль не могла украсть ни одной ценной вещи или вынести какой-либо документ. Мы дали ей масляный светильник, как вы пожелали, и еды на день пути.

– Хорошо. Мою лошадь оседлали?

– Как вы велели, монсеньор.

Эд встал, слегка покачиваясь, и приказал:

– Пусть мне немедленно принесут лохань холодной воды, чтобы я смог освежить свои мысли. Я должен… посетить свой рудник.

Знахарь, не поверивший ни одному из этих слов, но отнюдь не горевший желанием навлечь на себя гнев хозяина, поклонился и исчез за дверью. Эд ударил кулаком по столу.

– Подлая шлюха, твоим проделкам пришел конец! Вручай свою душу Богу. Если, конечно, Ему не противно ее принять, ведь она наверняка очень грязная.

Эд дал Мабиль час форы, чтобы она ушла подальше от замка Ларне. Что касается масляного светильника, то его свет позволит Эду найти служанку.

Эд ехал по лесу. Ночное небо было чистым, воздух – свежим и бодрящим. Прекрасная ночь для казни. Мабиль становилась слишком опасной. А раз так, он последует ее совету. Он не мог отказаться от своих заявлений и тем более от заявлений, вложенных в уста безмозглой племянницы. Вскоре он заметил силуэт. Она шла по опушке леса, словно тать[271]271
  Тать – вор, крадущийся в ночи.


[Закрыть], готовая слиться с кустами при малейшей опасности. Женщина резко обернулась на цокот копыт, но Эд успокоил ее широким жестом руки. Он натянул поводья и остановил лошадь в нескольких шагах от Мабиль.

– Я погорячился, – бросил он угрюмо.

Мабиль подняла светильник, чтобы лучше рассмотреть лицо своего хозяина. То, что она увидела, успокоило ее. На губах Мабиль заиграла победная улыбка.

– Мы возвращаемся, – приказал Эд.

Эд спешился и подошел к Мабиль. Она изогнулась, изображая кокетку, и прижалась к нему. Две руки схватили ее за горло. Мабиль запыхтела, попыталась вырваться, неловко пиная своего убийцу ногами, стараясь вонзить ногти ему в глаза. Он сжимал ее горло так крепко, как только мог, кряхтя от усилий. Ему показалось, что в горле молодой женщины что-то хрустнуло. Мабиль дернулась в последний раз. Наконец ее тело обмякло. Он разжал руки, и безжизненное тело рухнуло к его ногам, как тяжелый тюк, набитый тряпками.

Эд потащил тело в заросли. Осмотрев место взглядом, в котором не было ни капли печали или раскаяния, он бросил тело в нескольких туазах от дороги, не забыв задрать юбки до груди. Если Мабиль найдут до того, как ее растерзают дикие звери, то сделают поспешный вывод, будто какой-нибудь бродяга изнасиловал и убил несчастную девушку. И никто не будет проводить тщательного расследования, поскольку речь шла о вилланке.

Эд, почувствовав облегчение, сел в седло. В конце концов, кем была эта оборванка? Служанка и к тому же шлюха, немного более хитрая, чем другие, вот и все. Тем более что она имела наглость и, главное, неосторожность солгать ему по поводу каноника. Ему следовало отделаться от нее раньше. Он проявлял к ней чрезмерное великодушие. Все они одинаковые, эти развратницы. Дай им палец, так они всю руку откусят!

Женское аббатство Клэре, Перш,
ноябрь 1304 года

Наступал вечер. Поднялся резкий ветер, под порывами которого хлопали деревянные створки двери гербария. Аннелета задумчиво рассматривала содержимое высокого аптекарского шкафа. Она любила эти часы спокойного одиночества, когда ей казалось, что благодаря своему уму она царит над миром, который, хотя и ограниченный толстыми стенами маленького домика, был ее собственным.

Страх, а также беспокойство за жизнь аббатисы покинули ее. Сейчас не время довольствоваться лишь реакцией на угрозу. Настало время действовать. Она столкнулась с изворотливой, дальновидной и скрытной противницей, одним словом, с противницей, достойной ее самой. То, что для нее сначала было миссией – защита аббатисы, – превратилось в своего рода личную битву, пари, которое заключила она сама. Окажется ли она более сильной, более хитрой? Противница Аннелеты предоставила ей, даже не подозревая об этом, уникальную возможность испытать свои способности, проверить степень своего превосходства. Все эти годы Аннелета мечтала убедиться в этом, но ей всегда недоставало объективных доказательств. В глубине души она была убеждена, что вскоре встретится лицом к лицу с существом, мозг которого работал так же четко, как ее собственный, с той лишь разницей, что та, другая, была пособницей зла. Сестра-больничная без особого труда подчинилась уставу monasterium, монастыря, этой общины женщин, большинство из которых она презирала, равно как и мужчин. По ее мнению, это было меньшим из зол. Тем не менее мысль о том, что ей предстоит сразиться с иным мировоззрением, опьяняла ее. Она оставит мольбы и молитвы другим и призовет на помощь свой недюжинный ум, которым наградил ее Господь. Она полагала, что речь идет о неопровержимой благодарности, о полнейшей преданности, которую она только может выразить Господу.

Аннелета вздохнула от удовольствия: борьба начиналась, и она будет безжалостной. Злу, умело чинимому ее противницей, она противопоставит все свои знания, весь свой ум, все свое презрение к суеверию. Она даже вздрогнула от охватившей ее эйфории: разве когда-нибудь она чувствовала себя столь свободной, столь могущественной? Разумеется, никогда.

Аннелета принялась снимать с полок мешочки с засушенными и толчеными травами, пузырьки и склянки с настойками, отварами, экстрактами, которые она заготовила весной и летом. На край каменной ниши она поставила маленькую склянку, запечатанную пробкой из коричневатого воска, которой она пользовалась в очень редких случаях. Другие лекарства она разложила на большом столе. Слева находились препараты, которые не привели бы к летальному исходу в тех дозах, в которых отравительница могла подмешать их в пищу или напитки. Это были сушеные листья шалфея, розмарина, тмина, артишока, мяты, мелиссы, другие растения, которые использовали как в качестве приправ к блюдам, так и для лечения самых распространенных болезней. Справа возвышалась горка из одурманивающих и отравляющих средств, которые она собиралась отдать Элевсии, чтобы та спрятала их в надежном месте. Как ни странно, но пузырек с настойкой из корней aconitum napellus[272]272
  Аконит аптечный (лат.). (Примеч. пер.)


[Закрыть], которую она применяла при гиперемических воспалениях, различных болях и подагре, оставался нетронутым. Где же убийца раздобыла аконит, при помощи которого она отравила Аделаиду? Волне возможно, что убийца давно разработала свой план и украла настойку в прошлом году. Затем Аннелета внимательно стала читать буквы, вышитые красными нитями, которые предупреждали, что содержимое этих холщовых мешочков таит в себе опасность. Она спрашивала себя, что бы она выбрала, если бы вдруг ей самой захотелось совершить злодеяние. Ее взгляд остановился на мешочках с толчеными листьями digitalis purpurea[273]273
  Наперстянка пурпурная (лат.).


[Закрыть], которые она использовала для лечения водянки и одышки, с листьями conium maculatum[274]274
  Болиголов крапчатый (лат.). С давних пор его использовали для лечения различных видов невралгии.


[Закрыть], предназначенными для лечения невралгии и болезненных обильных менструаций, и с порошком taxus baccata[275]275
  Тис европейский (лат.). Уже в античности ядовитой корой тиса натирали кончики стрел.


[Закрыть]. Этот порошок она смешивала с зерном, чтобы вывести лесных мышей, бесчинствовавших в амбарах аббатства. Столь простой способ отравления привел ее в ужас.

Аннелета бросилась к аналою, на котором лежала толстая книга учета. В ней она в подробностях фиксировала все предписания, а в конце каждой недели подсчитывала, сколько оставалось в каждом мешочке. Запасы taxus baccata должны были составлять одну марку[276]276
  Марка – 244,75 г.


[Закрыть] одну унцию[277]277
  Унция – 30,60 г.


[Закрыть] и три гросса[278]278
  Одна марка одна унция и три гросса – всего около 285 г.


[Закрыть]. Она схватила весы и проверила вес мешочка. Он едва тянул на одну марку и восемь гроссов. Не хватало примерно пяти гроссов[279]279
  Пять гроссов – около 20 г.


[Закрыть] тисового порошка. Этого было вполне достаточно, чтобы убить лошадь, а значит, и человека, то есть монахиню. Кто станет следующей жертвой? Аннелета упрекнула себя: ее размышления вновь оказались ошибочными. Существовали две возможности. Одна из них предполагала, что враг принадлежит к клану тьмы, клану, который отчаянно сражался, чтобы помешать им в их поисках. Если это так, то на пути отравительницы вставали два препятствия: Аннелета и Элевсия де Бофор.

Вторая возможность была более банальной, но такой же смертоносной: речь шла о личной ненависти или зависти. В таком случае личность следующей жертвы будет труднее установить. Ей на ум пришла одна мысль, и Аннелета вновь стала читать книгу учета, проверяя даты последних взвешиваний. Она опять полностью исключила одну из маловероятных подозреваемых, Жанну д’Амблен. Порошок тиса могли украсть лишь за два дня до убийства Аделаиды, то есть тогда, когда Жанна была в отъезде. Так или иначе, выбор отравляющего вещества был удачным: противоядия просто не существовало. Симптомами отравления были тошнота, рвота, затем начиналась дрожь, кружилась голова. Вскоре жертва впадала в кому и умирала. Это открытие подтверждало выводы Аннелеты: убийца хорошо разбиралась в ядах… Если только у нее не было толкового советчика… Но кто ей мог советовать? Надо было размышлять, искать средства борьбы. Порошок тиса был горьким, значит, он мог остаться незамеченным лишь в очень сладком и пряном блюде. В пироге. Или – вершина преступного замысла – в другом горьком целебном настое. Жертва отравления не удивится горькому вкусу питья.

Аннелета трудилась еще целый час, складывая пузырьки и мешочки со смертоносным содержимым в большую корзину. Одновременно она пересыпала содержимое из одного мешочка в другой. Теперь шалфей занял место в мешочке для листьев аконита, остро-пестро – в мешочке для наперстянки, а вербена аптечная – в мешочке, предназначенном для daphne mezereum[280]280
  Волчеягодник обыкновенный, волчье лыко (лат.). Раньше его кору использовали как слабительное средство, но затем перестали применять из-за ядовитых свойств.


[Закрыть], чудесного кустарника с душистыми розовыми цветами, три маленькие ягоды которого могли убить здоровенного хряка. Если убийца воспользуется ими, она сможет похвалить себя за то, что вылечила свою жертву от кашля, колик или ломоты.

На губах Аннелеты Бопре заиграла улыбка. Она перешла к следующему пункту своего плана и сняла полотенце с ивовой корзинки с яйцами, которые стащила из курятника тайком от сестры – хранительницы садков и птичьего двора. Бедную Женевьеву Фурнье мог бы хватить апоплексический удар, заметь она, что пятнадцать ее дорогих наседок не снесли яиц. Яйца, которые Женевьева каждое утро собирала и пересчитывала, она рассматривала как доказательство действенности хорошего ухода за птицей и благоволения Господа к ее курятнику. Чем лучше неслись птицы, тем сильнее гордилась Женевьева, ставшая в конце концов похожей на довольную толстую индюшку. Аннелета поджала губы, укоряя себя: конечно, она поступила немного жестоко. Женевьева Фурнье была милейшей сестрой, но ее рассуждения о необходимости петь псалмы курам, гусям и индюкам, чтобы они набирали вес прежде, чем оказаться на их столе, надоели сестре-больничной, равно как и уткам, которым Женевьева силой впихивала зерно в клюв.

Приглушенный шум, раздавшийся снаружи, заставил Аннелету поднять голову. Повечерие давно закончилось. Кто мог еще быть на ногах в столь поздний час? Аннелета опустила колпачки на двух светильниках, освещавших гербарий, и подошла к двери. Шум вновь повторился. Это было эхо осторожных шагов, ступавших по гравию одной из поперечных дорожек, разделявших грядки с лекарственными растениями. Аннелета резко распахнула дверь и оказалась лицом к лицу с Иоландой де Флери, сестрой-лабазницей, одной из своих подозреваемых, поскольку она могла без труда раздобыть отравленные зерна ржи. Пухленькая молодая женщина стала белой, как привидение, и схватилась за сердце. Угрожающим тоном Аннелета потребовала объяснений:

– Сестра моя, что вы здесь делаете в час, когда все уже легли?

– Я… – забормотала Иоланда, на щеках которой выступил густой румянец.

– Вы?

Иоланда де Флери с трудом проглотила слюну. Казалось, она лихорадочно искала причину, объяснявшую ее появление здесь.

– Ну… Боль в животе… она появилась у меня сразу после ужина, и я…

– И у вас достаточно знаний, чтобы найти лекарство, которое помогло бы вам?

– Терновник мне…

Аннелета резко прервала Иоланду:

– Терновник рекомендуют при многих заболеваниях. Его используют как мочегонное, слабительное, кровоочистительное средство. Он незаменим при лечении фурункулов. У вас есть фурункулы или акне, сестра моя? Что касается болей в животе… вам подойдут остро-пестро, василек или полынь. Одним словом, множество лекарственных трав, но только не терновник. Итак, я повторяю свой вопрос: что вы здесь делаете?

Иоланда принужденно рассмеялась и сказала:

– Признаюсь, я придумала плохой предлог. Все эти истории, смерть нашей бедной Аделаиды потрясли меня. Мне надо было подышать свежим воздухом, подумать…

– Неужели? Ста арпанов, которые занимает наше аббатство, вам показалось мало, и вы решили «прогуляться» перед гербарием?

Аннелете показалось, что Иоланда еще больше растерялась и вот-вот зальется слезами. Тем не менее что-то в ее поведении, хотя и странном, подсказывало Аннелете, что Иоланда де Флери бродила здесь вовсе не для того, чтобы стащить яд из аптечного шкафа. К тому же убийца уже раздобыла порошок тиса.

– Будет вам, сестра моя! Перестаньте! И немедленно отправляйтесь в ваш дортуар.

И тут Иоланда сделала движение, которое ошеломило сестру-больничную. Монахиня схватила ее за рукав и взволнованно прошептала:

– Вы расскажете нашей матушке, что я была здесь?

Аннелета резко высвободила руку, сделала шаг назад и сухо ответила:

– Разумеется.

Вдруг занервничав, она принялась безжалостно отчитывать Иоланду:

– Разве вы забыли, сестра моя, что среди нас прячется чудовище? Разве вы еще не поняли, что эта отравительница, вероятно, украла яд из моего шкафа, тот самый яд, который вызвал ужасную кончину нашей келарши? Одним словом, неужели вы глупы как курица?

– Но… но…

– Что «но, но»? Немедленно возвращайтесь, сестра моя. Наша матушка будет поставлена в известность о вашем поведении.

Аннелета смотрела, как исчезал в темноте силуэт молодой женщины, заливавшейся слезами. Зачем же приходила сюда эта глупышка? Иоланда так неумело лгала, что Аннелета сомневалась, что та была отравительницей. Хотя… А если эта неумелая ложь была всего лишь очередным притворством?

Аннелета вошла в гербарий и приступила к главному этапу борьбы. Она убрала в шкаф мешочки, надписи на которых теперь не соответствовали их содержимому, и, скривив рот от отвращения, взяла маленькую, запечатанную восковой пробкой склянку, которую раньше отложила в сторону. Затем она разбила яйца, вылив белок в терракотовую миску, и добавила в эту склизкую массу несколько капель миндального молочка, которое привезла из Остии, чтобы смазывать им зимой обмороженные пальцы и губы. Она энергично взбила эту массу и, вздохнув, решилась наконец откупорить пузырек, задержав на несколько мгновений дыхание. Сразу же ей в нос ударил зловонный запах, запах гнилых зубов или стоячего болота. Запах эссенции ruta graveolens, руты душистой, или благодатной травы. Аннелета сомневалась, что это последнее название было связано с поверьем, будто растение помогало при укусах змей или бешеных собак[281]281
  Руту также использовали как антисептик и средство, вызывающее менструации.


[Закрыть], и находила этому более простое объяснение. Руту душистую использовали как абортивное средство в жалких лачугах, где появление еще одного лишнего рта считалось катастрофой, несмотря на гневное осуждение подобных действий Церковью. Большие дозы или неправильное употребление могли привести к смерти. Она быстро вылила содержимое пузырька в белки и вновь начала энергично взбивать их, едва сдерживая приступы тошноты. Наконец она вылила смесь на пол, прямо перед аптекарским шкафом. Масло не позволит смеси слишком быстро высохнуть и будет лучше удерживать ее на деревянных или кожаных подошвах.

Затем Аннелета взяла большую корзину, в которую она сложила самые опасные препараты, и вышла, не потрудившись запереть за собой дверь на замок.

Ее ждала мать аббатиса. Аннелета шла в темноте, прислушиваясь к каждому шороху. Путь ей освещал небольшой светильник. По правде говоря, она не испытывала особого страха. Убийца вряд ли обладала достаточной физической силой, чтобы открыто напасть, тем более на противницу такого высокого роста и столь крупного телосложения.