Текст книги "Циклы исторических романов. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"
Автор книги: Юлия Галанина
Соавторы: Андреа Жапп,Ирина Измайлова,Галимов Брячеслав,Мартин Стивен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 175 (всего у книги 289 страниц)
Глоссарий
Литургические службы – богослужение, цикл которого был разработан в VI веке на основе устава святого Бенедикта, включает в себя – помимо мессы, которая не является его составной частью в строгом смысле слова, – несколько ежедневных служб. Эти службы определяют распорядок дня. Так, монахи и монахини-затворницы не могут ужинать до наступления ночи, то есть до вечерни. До XI века богослужение длилось практически целый день, но затем продолжительность служб была сокращена, чтобы монахи и монахини-затворницы могли уделять больше времени чтению и ручному труду.
Утреня, или заутреня – около 2.30 или 3 часов.[520]520
Здесь приведено приблизительное время, поскольку часы служб менялись в зависимости от времени года. (Примеч. автора.)
[Закрыть]
Лауды – до рассвета, между 5 и 6 часами.
Первый час – около половины восьмого, первая дневная служба, сразу же после восхода солнца, непосредственно перед мессой.
Третий час – около 9 часов.
Шестой час – около полудня.
Девятый час – между 14 и 15 часами.
Вечерня – около 16.30–17 часов, при заходе солнца.
Повечерие – после вечерни, последняя вечерняя служба, около 18–20 часов.
Меры длины
Перевод в современные меры сделан довольно произвольно, поскольку значение мер варьировалось в зависимости от того или иного района.
Арпан – от 160 до 400 квадратных туазов, то есть от 720 дл 2800 квадратных метров.
Лье – примерно 4 километра.
Туаз – от 4,5 метров до 7 метров.
Локоть – 1,2 метра в Париже и 0,7 метра в Аррасе.
Фут – примерно соответствует 34–35 сантиметрам.
Меры веса
Эти меры, изначально установленные для определения веса золота и серебра, а следовательно, и веса монет, также варьировались в зависимости от времени, районов и даже от взвешиваемых продуктов. Так, мясной фунт не был равен аптекарскому фунту. Фунт варьировался от 306 до 734 грамм. Мы взяли за основу вес марки Труа (тройской марки), которая ходила в Париже и в центральных районах королевства.
Фунт, то есть две марки – 489,5 г.
Марка – 244,75 г.
Унция – 30,60 г.
Гросс – 3,82 г.
Стерлинг – 1,53 г.
Полденье – 0,764 г.
Денье – 1,27 г.
Гран – 0,053 г.
Меры емкости
Пинта – чуть меньше литра.
Горшок – две пинты, чуть меньше двух литров.
Сетье – восемь пинт.
Денежные единицы
Речь идет о настоящей головоломке, поскольку при каждом царствовании вводилась новая денежная единица. Впрочем, порой в том или ином районе ходили собственные деньги. В зависимости от эпохи деньги оценивались – или не оценивались – в соответствии со своим реальным весом в золотом или серебряном эквиваленте, а также ревальвировались или девальвировались.
Ливр – расчетная единица. Один ливр соответствовал 29 су или 240 серебряных денье, а также 2 золотым королевским пти (королевские деньги при Филиппе IV Красивом).
Турский денье (денье Тура) – постепенно вытеснил парижский денье. Двенадцать турских денье равнялись одному су.
Библиография
Blond Georges et Germaine, Histoire pittoresque de notre alimentation, Paris, Fayard, 1960.
Bruneton Jean, Pharmacognosie, phytochimie et plantes médicinales, Paris-Londres-New York, Тех et Doclavoisier, 1993.
Burguère André, Klapisch-Zuber Christiane, Segalen Martine, Zonabend Françoise, Histoire de la famille, tome II, Les Temps mé diévaux, Orient et Occident, Paris, Le Livre de poche, 1994.
Cahen Claude, Orient et Occident au temps des croisades, Paris, Aubier, 1983.
Chevaliers du Christ, les ordres religieux au Moyen áge, Xle – XVIe siècle, Paris, Seuil, 2002.
Delort Robert, La Vie au Moyen áge, Paris, Seuil, 1982.
Demurger Alain, Chevaliers du Christ, les ordres religieux au Moyen áge, Xle – XVIe siècle, Paris, Seuil, 2002.
Demurger Alain, Vie et Mort de l'ordre du Temple, Paris, Seuil, 1989.
Duby Georges, Le Moyen áge, Paris, Hachette Littératures, 1998.
Duby Georges, Le Moyen áge, Paris, Hachette Littératures, 1998.
Eco Umberto, Art et Beauté dans l'esthétique médiévale, Paris, Grasset, 1997.
Eymerick Nicolau et Pena Francisco, Le Manuel des inquisiteurs, Paris, albin Michel, 2001.
Favier Jean, Histoire de France, tome II: Le Temps des principautés, Paris, le Livre de poche, 1992.
Flori Jean, Les Croisades, Paris, Jean-Paul Gisserot, 2001.
Fournier Sylvie, Brève histoire du parchemin et de l'enluminure, Gavaudin, Fragile, 1995.
Gauvard Claude, La France au Moyen áge du V au XV siècle, Paris, PUF, 2004.
Gauvard Claude, Libera Alain de, Zink Michel (sous la direction de), Dictionnaire du Moyen áge, Paris, PUF, 2002.
Jerphagnon Lucien, Histoire de la pensée; Antiquité et Moyen áge, Paris, Le Livre de poche, 1993.
Libera Alain de, Penser au Moyen áge, Paris, Seuil, 1991.
Pernoud Régine, Gimpel Jean, Delatouche Raymond, Le Moyen áge pour quoi faire? Paris, Stock, 1986.
Pernoud Régine, La Femme au temps des cathédrales, Paris, Stock, 2001.
Pernoud Régine, Four en finir avec le Moyen áge, Paris, Seuil, 1979.
Pour en finir avec le Moyen áge, Paris, Seuil, 1979.
Redon Odile, Sabban Françoise, Serventi Silvano, La Gastronomie au Moyen áge, Paris, Stock, 1991.
Richard Jean, Histoire des croisades, Paris, Fayard, 1996.
Siguret Philippe, Histoire du Perche, Céton, éed. Fédération des amis du Perche, 2000.
Vincent Catherine, Introduction á l'histoire de l'Occident médiéval, Paris, le Livre de poche, 1995.
Мартин Стивен
«Крайняя мера»
Как доказывают все, рассуждающие об общественной жизни, и как то подтверждается множеством примеров из истории, учредителю республики и создателю ее законов необходимо заведомо считать всех людей злыми и предполагать, что они всегда проявят злобность своей души, едва лишь им представится к тому удобный случай.
Никколо МакиавеллиРассуждения о первой декаде Тита Ливия, Книга 1, Глава IIIПеревод Р. Хлодовского
Генри Грэшем и «пороховой заговор»
Выражаю искреннюю благодарность Грэму Силу за консультации по истории, а также Соне Лэнд, Тэре Лоренс, Урсуле Макензи, Филиппу Фрэнксу и Дженни Стивен.
Хочу также поблагодарить библиотеку Кембриджского университета, Бодлианскую библиотеку Оксфордского университета, Объединенную библиотеку Джона Райлендза и Манчестерского университета и Фицуильям-колледж Кембриджского университета за предоставление благоприятных условий для проведения исследований, а также театр «Роял Эксчендж» в Манчестере.
Мартин Стивен
Пролог
На небе тускло светила сообщница убийц луна в обрамлении черных рваных облаков, из-за которых не было видно ни одной звезды. Человек в военном мундире быстрой уверенной походкой бесшумно передвигался в непроглядной тьме. В этот поздний час Лондон, казалось, вымер, но незнакомец осмотрительно прижимался к стенам темных зданий. Его не пугала встреча с малочисленной и плохо обученной городской стражей, и все-таки в таком важном деле даже самые незначительные помехи ни к чему. Мужчина был высок и статен, а смуглое лицо и копну огненно-рыжих волос скрывала низко надвинутая на глаза шляпа.
Вскоре он добрался до условленного места и, скользнув в расположенный напротив дверной проем, стал ждать. Человек в мундире услышал шаги задолго до того, как в дверях появилась фигура задыхающегося от страха человека с фонарем в трясущихся руках. Незнакомец вышел из тени и узнал в обезумевшем от ужаса пришельце одного из самых блистательных придворных. С помощью низкопоклонничества и лести негодяй проложил путь к сердцу своих повелителей и теперь смотрел свысока на всех, кто оказался менее удачлив. Он пользовался доверием одного из самых влиятельных людей в Англии и служил у него секретарем. Однако в этом пустынном месте придворный предстал ничтожным, перепуганным насмерть человечком, нарядившимся по приказу хозяина в черный плащ и чужие сапоги. Что ж, такова плата за удовольствия и честолюбивые помыслы.
Офицер почувствовал знакомый зловонный запах страха, исходящий от ночного гостя, который прижимался к двери с видом загнанного в угол кролика. Однако он ничем не выдал презрения, ведь в свое время ему самому удалось сделать карьеру благодаря умению скрыть подлинную сущность под видом грубовато-добродушного простачка. Обман и хитрость стали его второй натурой. Человек в мундире даже пожалел вонючего мерзавца и с заботливым видом осведомился, готов ли тот посетить погреб. Придворный в ответ нервно кивнул.
Фонарь офицера представлял собой нечто совершенно удивительное. Владелец зажег его у себя в комнате, а затем с помощью заслонок оригинальной конструкции прикрыл пламя, чтобы его не было видно снаружи. Открыв одну заслонку, он осветил замок на старинной дубовой двери и вынул из кошеля ключ. Хорошо смазанная щеколда бесшумно открылась.
Мужчины вошли в погреб, поднимая с пола многовековую пыль. Придворный споткнулся и, налетев на одну из каменных колонн, поддерживающих свод, тихо выругался и рухнул на груду старинных, покрытых пылью и плесенью портьер, выброшенных сюда еще во времена Генриха VIII. В пересохшем рту ощущался привкус пыли, а под ложечкой противно засосало от страха. Офицер предупредительно остановился и выждал несколько мгновений, не давая воли чувствам, спрятанным под привычной грубовато-угодливой маской.
Они подошли к груде хвороста. Офицер открыл все заслонки на фонаре и поставил его на пол. Тени обоих мужчин исполняли причудливую пляску на древних стенах погреба, прорезаясь сквозь странную смесь запахов свежесрубленного дерева и тления. Человек в мундире раздвинул хворост, за которым стояла перепачканная бочка с полуоткрытой крышкой, и, взяв кинжал, сдвинул ее вбок.
– Вот здесь. Видите? – шепотом спросил он, хотя в погребе, кроме них, никого не было.
Под сводчатым потолком пронеслось чуть слышное эхо. Мужчина погрузил левую руку в бочку и, вынув оттуда пригоршню зернистого порошка, показал его придворному, который стоял рядом в полном замешательстве.
– Он испортился, – пояснил военный, словно малому ребенку. – Если хранить порох в плохих условиях или слишком долго, он разлагается и, следовательно, не взорвется, а только будет ярко гореть. – Он бросил взгляд на съежившуюся фигуру придворного, по лицу которого градом катил пот. – Словом, он постепенно умирает, как человек, который пьет слишком много эля.
Придворный протянул руку и трясущимися пальцами взял щепотку пороха, изображая из себя знатока, коим на самом деле не являлся. Долгое время он с завидным рвением внушал своему господину, что имеет богатый опыт в работе с порохом, а тот не замечал наглой лжи и отвечал ему благосклонностью и очередным продвижением по службе.
– Да, – пробормотал придворный, – я вижу. Клянусь истинной верой, я вижу. – Он взглянул на бесстрастное лицо офицера, который в этот момент думал, что у подобного негодяя истинной веры нет и быть не может. – Я так и скажу своему господину.
«И что же ты такое увидел? – размышлял военный. – Великолепный наряд, драгоценный перстень на пальце или кошелек с тридцатью сребрениками? А может, шлюху в роскошной постели? Что бы там ни было, это не имеет ничего общего с порохом, который тебе сунули под нос. Даже ради спасения своей жалкой душонки ты не захочешь узнать правду и никогда не станешь о ней задумываться. А если бы вдруг и проявил к ней интерес, душа твоя сгорела бы в адском пламени в страшных мучениях». Впрочем, он, как обычно, ничем не выдал своих мыслей и только кивнул в ответ, а затем взял кинжал и водрузил крышку на место.
– Я должен проверить другие двери. – Человек в мундире взглянул на придворного. – Будьте добры, замаскируйте бочонок хворостом. Я оставлю вам фонарь.
У придворного не оставалось выбора. Пока он возился с хворостом, военный укрылся в ближайшем сводчатом проходе. Пусть наглый хлыщ потрудится, почувствует, каково оно. Конечно, работу он делает скверно, ну и что с того? Вряд ли его хозяин прикажет обыскать погреб. Во всяком случае, не сейчас.
Когда возня затихла и человек в мундире увидел на стене неподвижную тень, он вышел из укрытия и закрыл заслонки на фонаре, оставив открытой лишь одну.
Попрощавшись с придворным через открытую дверь погреба, он некоторое время прислушивался к удаляющемуся хлюпанью шагов и тихой ругани мерзавца, бредущего в кромешной тьме к дому. Вскоре все затихло, но офицер еще с четверть часа стоял неподвижно, прислушиваясь к окружающей его мертвой тишине. Не было слышно ни собачьего лая, ни шуршания мышей, и только ветер тонко посвистывал под свесом крыши. Наконец он почувствовал себя в безопасности.
Офицер наклонился, бесшумно вставил ключ в замок и повернул его, обеспечивая надежную защиту дома и погреба за своей спиной. Затем той же рукой он опустил последнюю заслонку на фонаре и еще минут пять вслушивался в ночную тишину.
Мужчина разжал левый кулак. На потной ладони остался тонкий, но отчетливый след пороха, который вовсе не испортился и не разложился. Сырость не нанесла ему никакого ущерба. Отличный мелкозернистый порох в прекрасном состоянии, лучше и быть не может. Если его поджечь, можно поднять на воздух всех, находящихся наверху, и отправить их в преисподнюю или на небеса.
Гвидо, или, как его называют в Англии, Гай Фокс, молча шел по темным улицам, и на губах его играла едва заметная усмешка, столь редкая гостья на этом непроницаемом лице.
Глава 1
Уилл Шедуэлл в ужасе застыл на месте. Где-то за спиной, из окружающей его непроглядной тьмы, снова раздался подозрительный шум. Он уже слышал нечто подобное раньше. Слабый хруст, как будто сломалась тонкая веточка, а потом едва уловимый шорох. Что это, игра воображения? Может быть, заблудившаяся корова или овца? Или какой-нибудь придурок крестьянин бросил здесь свою свинью? Или все же убийцы, крадущиеся в темноте и жаждущие всадить нож в спину Уилла Шедуэлла?
Он отправился в нелегкий путь, когда солнце кровоточащим оранжевым шаром зависло над тонкой линией горизонта. Казалось, оно будет светить целую вечность и никогда не сядет. Уилла не покидало чувство надвигающейся угрозы, и предательский страх завладел всем его существом. Что-то шло не так, и Уилл это чувствовал.
Глаза обжигали горячие слезы жалости к самому себе. Ночь стояла холодная, и он нашел убежище, скорчившись в пересохшей придорожной канаве. Нос и рот были забиты пылью, а дорожная грязь успела проникнуть под камзол, и все тело страшно чесалось. Никогда Уилл не чувствовал себя таким одиноким в ожидании неведомой беды, спрятавшейся на широких равнинных просторах. Он затаил дыхание, с трудом сдерживая непреодолимое желание закричать во весь голос и пуститься наутек. Грудь жгло, словно раскаленным железом. Уилл никогда не думал, что останется один среди ночи на безлюдной дороге. Всему виной проклятая лошадь. Он совершенно не разбирается в лошадях и едва держится в седле. Купленная лошадь выглядела в предрассветных сумерках ничуть не хуже любой другой и точно так же поглядывала на него, дико вращая глазами, Уилл пришпорил животное и помчался в Кембридж, на встречу с единственным человеком, к которому он мог обратиться за советом и помощью. Паника, охватившая седока, передалась лошади. Нужно во что бы то ни стало найти Генри Грэшема. Только он знает, что делать с ужасной тайной, которую случайно узнал и хранил в памяти Уилл Шедуэлл. Только он может остановить страшную погоню и избавить Уилла от гнавшейся по пятам волчьей стаи.
Его окружала безмолвная ночь. Минут пять не было слышно ни единого звука, и в душе у Шедуэлла затеплилась искорка надежды. На предательских улицах Лондона ему был знаком любой звук, но здесь, вдали от города, ночь говорила на другом, незнакомом языке, и малейший шорох таил смертельную угрозу для перепуганного человека. Наверное, просто пробежало какое-то животное? Люди не могут двигаться так бесшумно. Уилл стал дышать ровнее, и сердце уже колотилось не так бешено.
Лошадь пала, когда он выехал из Ройстона. Шедуэлл знал, что его внезапное бегство из Лондона не останется незамеченным, и ожидал погони, от которой надеялся оторваться. Теперь же, когда на большой дороге остался лежать никому не нужный труп животного, пришлось свернуть в сторону и петлять по проселочным дорожкам и тропинкам в надежде обмануть преследователей. Он совершил роковую ошибку.
Крестьяне с тупым видом глазели на Уилла, как будто он был единственным достойным внимания человеком из всех, проходивших по этим дорогам в течение многих лет. Сельские жители с любопытством следили за перемещением Шедуэлла и с готовностью сообщали об этом всем, кто шел за ним. Ну почему ему не пришло в голову спрятать покрытый пеной труп лошади, а не бросить его на дороге, словно приглашая погоню идти по его следу!
Может быть, уже пора двинуться в путь? Если бы преследователи все еще находились рядом, они бы давно миновали канаву, в которой притаился Уилл. Если они и здесь, то до сих пор ничем не выдали своего присутствия. Уилл чувствовал исходивший от него тяжелый запах пота, но у его врагов нет собак. Это Шедуэлл знал наверняка. Конечно, ему удалось оторваться от погони. Дороги, которыми он шел, петляли по равнинам, но звезды оставались на своих обычных местах. Беглец был готов поклясться, что движется к Кембриджу, и если не сворачивать, то скоро он окажется на берегу реки, медленно текущей по равнине. Все знают, что Грэшем несметно богат, но сейчас он наверняка спит в скромно обставленной, заполненной книгами комнатке в колледже, вдали от своего роскошного особняка на улице Стрэнд, за которым присматривает его шлюха. Генри, как всегда, знает, что нужно делать.
Несмотря на пронизывающий до костей холод, Уилла потянуло в сон. Возможно, придется провести всю ночь в канаве, прикрывшись ветхим плащом, единственной вещью, которую он успел захватить, убегая из Лондона. Только бы дождаться утра…
Шедуэлл не слышал, как кто-то подполз совсем близко и, обжигая горячим дыханием щеку, вкрадчиво прошептал:
– Ну и заставил же ты нас побегать, Уилл Шедуэлл.
Он дико вскрикнул и выскочил из канавы, чувствуя, что тело отказывается ему повиноваться. Чуть поодаль маячили три или четыре фигуры, едва различимые в темноте. Уилл отскочил в сторону и вдруг почувствовал, как что-то острое разорвало сапог и вонзилось в лодыжку. Затем последовал тяжелый удар в спину, и, падая лицом вниз, Шедуэлл с ужасом увидел конец лезвия, которое пронзило его насквозь и вышло под грудью. Он стал судорожно хватать ртом воздух, ощущая теплый солоноватый привкус крови и нестерпимую, парализующую боль. Сквозь угасающее сознание Уилл услышал глухой удар собственного тела о мягкую землю. Потом кто-то сильно пнул его сапогом. Последнее, что увидел Уилл Шедуэлл на этом свете, было нацеленное в глазницу тонкое лезвие, приближающееся с неумолимой быстротой.
– Вы заплатите мне, как всегда? – спросил вечно простуженный мельник и шмыгнул носом.
Генри Грэшем слегка пнул лицо покойника сапогом.
– Я никому не сказал, – угрюмо добавил мельник, вытирая нос.
Высокая, мощная фигура Грэшема красиво выделялась на фоне реки. Скрытый огонь в глазах и играющая на губах легкая усмешка свидетельствовали о том, что их обладатель воспринимает окружающий мир как нелепый и абсурдный, но в то же время чрезвычайно забавный и занимательный.
Труп утопленника тихо покачивался у кромки мельничного пруда, покрытого легкой рябью.
– Я специально повернул его к вам лицом, – сказал мельник. Желая привлечь внимание к своей особе, он подобострастно склонил голову, так что та оказалась между Грэшемом и мертвецом. Утопленники всегда лежат лицом вниз, словно отворачивают его от солнечного света в последний раз. Труп сильно раздулся, и следы разложения сделали свое дело, но его еще можно было опознать.
Не вызывало сомнений, что покойник некогда был Уиллом Шедуэллом и покинул он этот мир не по своей воле.
Уилла знали как шпиона и осведомителя, сутенера и сводника, вора, игрока, педераста и пьяницу. За большие деньги он время от времени оказывал услуги последователям культа сатаны, что не мешало ему оставаться одним из лучших людей Грэшема. У него полностью отсутствовали понятия о чести и нравственности, и поэтому его нельзя было соблазнить на доброе благородное дело. Чудовищно эгоистичный и безжалостный, Уилл с готовностью брался за любые поручения. Жадность Шедуэлла не знала границ, и поэтому Грэшем считал его абсолютно надежным, разумеется, при условии, что кто-нибудь другой не заплатит больше.
Однажды во время посещения публичного дома в Саутуорке Шедуэлл лицемерно заявил, что некто оплачивает его услуги более щедро, чем Грэшем. В ответ на такую наглость Генри молча вынул кинжал и пригвоздил к столу нахально протянутую за дополнительной подачкой руку.
– Я оставляю тебе заработанное золото и в придачу дарю превосходный кинжал, – ласково проговорил Грэшем и направился к выходу, оставляя в одиночестве обливающегося кровью и визжащего от боли Уилла. – Когда деньги закончатся, возвращайся ко мне.
Помимо прочих достоинств, Шедуэлл был отчаянным трусом. Не прошло и трех недель, как он приполз к Генри и ни словом не заикнулся о своих щедрых благодетелях. Впрочем, зла на Грэшема он тоже не держал. Для таких людей жестокость и насилие – дело привычное, а вот право отдавать приказы и решать чужую судьбу нужно доказать, и если это удавалось, Уилл подчинялся силе и признавал ее, как и другие неотъемлемые моменты своей жизни, наподобие распутства или пьянства. На безжизненно болтающейся в воде правой руке покойника все еще был заметен след от удара кинжалом.
Уилла Шедуэлла убили. Он был типичным городским жителем и, оказавшись на широких сельских просторах, вдали от привычного окружения, позволил загнать себя в угол. Разрушительное действие воды не уничтожило дыр на одежде, покрытой шипами и колючками, что свидетельствовало о беспорядочном бегстве от преследователей. Кто-то случайно или преднамеренно сорвал с ноги мертвеца сапог. Уиллу всадили нож в спину, а потом добили профессиональным ударом в глаз, таким мощным, что нож проломил верхнюю часть черепа. Классический удар убийцы, требующий исключительной точности.
Грэшем рассеянно кивнул мельнику, а затем подал знак своему слуге Маниону, стоявшему у них за спиной. Слуга снял с пояса кошель, и Генри услышал звон монет, которые тот стал старательно отсчитывать. Мельник словно завороженный наблюдал за этой процедурой, безуспешно пытаясь скрыть за маской услужливости обуревавшую его жадность.
– Благодарю, господин, – пробормотал ошалевший от щедрости Грэшема мельник.
Бедняга готов был дернуть себя за волосы, если бы таковые имелись на его грязной голове. Придя в себя, он отдал короткое распоряжение стоявшему рядом парню, и тот стал вытаскивать покойника из воды, а мельник направился к своему каменному жилищу, где его поджидали сварливая жена и горластое потомство. Вдруг он остановился, и Генри понял, что достойного мужчину внезапно осенила какая-то мысль, а случалось это нечасто.
– Из всех господ только вы платите за то, чтобы посмотреть на трупы. Интересно – почему? – дерзко спросил мельник и чихнул, при этом из носа у него вылетел сгусток слизи, упавший на ни в чем не повинную траву.
Грэшем повернулся и взглянул на стоявшего перед ним мужчину.
– Видишь ли, всегда следует держать руку на пульсе. – Генри бесстрастно взирал на бездыханное тело, в котором пульс давно перестал биться.
Мельник не оценил шутки, что нисколько не удивило Грэшема. Все мельники отличались продажностью и удивительной тупостью, и все они в радиусе десяти миль от города были подкуплены Грэшемом и немедленно доносили ему обо всех трупах, обнаруженных ими в запрудах, исключая тела детей. Дети Грэшема не интересовали, не считая тех случаев, когда на них были богатые одежды. Трупы находили последнее пристанище в запрудах при мельницах, и хорошо еще, что труп Шедуэлла не размололи в кашу огромные лопасти мельничного колеса. Правда, это служило слабым утешением бедняге, которого земные дела больше не волновали.
Грэшем вскочил на породистую серую кобылу и уже повернул в сторону находившегося неподалеку Кембриджа, как вдруг остановился и вернулся к трупу. В прорехе на камзоле Шедуэлла что-то ярко блеснуло на солнце. Генри подошел к возившемуся с покойником слуге и знаком приказал ему отойти в сторону, а затем наклонился и стал ощупывать мокрую ткань, от которой исходило страшное зловоние.
Бусина. Бусина от четок, которые тысячами продаются по всей Европе. Однако в протестантской Англии, где католик приравнивается к врагу государства, иметь при себе подобную вещь очень опасно. Дыра на камзоле, видимо, появилась недавно. Возможно, бедняга схватился рукой за четки, когда падал на землю… Ясно одно: Грэшем никогда не узнает правды из уст самого Уилла Шедуэлла.
Густой туман окутал реку вместе с берегами и осел на окрестных лугах. Земля покрылась росой, и повсюду стоял пьянящий запах мокрой травы. Вдали показались возвышающиеся над Кембриджем башни королевской часовни. По городу уже ползла пелена дыма от затопленных ранним утром печей.
Генри Грэшем ничего не замечал, полностью поглощенный своими мыслями.
Зачем понадобилось убивать Уилла Шедуэлла? Люди его круга жили в кровавом и жестоком мире, но и там игра обычно велась по установленным правилам. Кто из бродяг, грабителей, попрошаек, воров-карманников и сводников, которых Уилл считал своими друзьями, мог желать его смерти? Возможно, произошла ссора из-за неоплаченного счета. А может, ему отомстила шлюха, которую Уилл наградил французским подарочком в виде сифилиса? Или же он связался со знатным лордом, одним из тех, что слишком часто бегают к мессе и плетут заговоры в надежде восстановить в Англии истинную веру? Впрочем, смерть таких негодяев, как Шедуэлл, вряд ли имеет отношение к государственной измене или даже банальной житейской драме. Может быть, он задержался с уплатой долга? Или дело обстоит еще проще, и Уилл стал случайной жертвой грабителей, бродивших по проселочным дорогам…
Все предположения Грэшема казались вполне резонными, и все же что-то не давало ему покоя. Несомненно, беднягу прикончил профессиональный убийца. Кто-то очень сильно желал смерти Уилла Шедуэлла и даже последовал за ним в Кембридж, чтобы лично в ней убедиться. Уилл никогда не работал в Кембридже и не оставался там подолгу, чтобы успеть обзавестись врагами, жаждавшими его крови. Нет, похоже, здесь дело серьезнее, чем неоплаченный долг или месть обиженной девки. Не умудрился ли он соблазнить жену или дочь какого-нибудь почтенного богача? Или же Шедуэлл случайно узнал нечто такое, что нынешнее правительство в Лондоне предпочло бы сохранить в тайне? Возможно, он нанес оскорбление католикам, которые, несмотря на непопулярность своей веры, по-прежнему обладают огромной властью?
Раньше уважающие себя убийцы не выезжали дальше Депфорда, но теперь, на заре царствования Якова I, все изменилось, и времена наступили тревожные. Да и может ли быть иначе? Сейчас Англией правит король-шотландец, а Шотландия всегда была ее самым заклятым врагом. Мать нового короля Марию Стюарт всего несколько лет назад приговорили к смертной казни по приказу Елизаветы, прежней королевы Англии, что только усугубляет ситуацию. Еще живы люди, подписавшие смертный приговор, и Генри Грэшем тоже по уши замешан в этом деле. Остается уповать на то, что королю Якову не доложат о некоторых любопытных подробностях смерти его матери, а кроме того, царственные мать и сын никогда не питали особой любви друг к другу.
Внезапно из-под конских копыт вылетела птица, и прекрасно выученная лошадь на мгновение остановилась, но тут же поняла, что птаха не представляет никакой опасности, и продолжила свой путь. Грэшем инстинктивно схватился рукой за эфес шпаги и наполовину обнажил ее, но быстро успокоился и вернул оружие обратно в ножны, не выпуская поводьев из левой руки.
Когда на престол взошел новый король, страну охватил странный оптимизм, который уже идет на убыль под недовольный шепоток на улицах и при дворе. Свита его королевского величества набрана из шотландских лордов, охваченных страстным желанием завладеть всеми подворачивающимися под руку деньгами и столь же страстным нежеланием вовремя помыться. О жадности и сказочной силе этих господ ходили легенды. Яков оскорбил чувства пуритан, женившись на католичке, и нанес смертельную обиду папистам, объявив их отлученными от церкви париями и нарушая тем самым прежние обещания о терпимости к другим вероисповеданиям. Большинство жителей страны хотели, чтобы их оставили в покое и дали возможность растить детей и зарабатывать на достойное существование. С одной стороны, они боялись восстания католиков, а с другой – бунта правящих кругов Англии против шотландского выскочки.
Иногда Грэшем даже тосковал по временам правления доброй королевы Бесс, которая, между прочим, была отъявленной стервой. Однако именно благодаря ей Генри освоил искусство выживания. Елизавета обладала непревзойденным актерским талантом, оставаясь при этом жестокой тварью, готовой без колебаний отправить на тот свет собственную мать, если того требовали обстоятельства. Правда, потом она могла горько рыдать перед народом и, надев терновый венец мученицы, заниматься самобичеванием. Но странное дело, тернии не оставляли на ней ни единого следа, зато вскоре появлялись пьесы и сонеты, столь многочисленные, что во всем королевстве на них не хватало бумаги. Королева Елизавета I порой вела себя так распутно и беспринципно, что сам сатана переворачивался в аду, однако ни одна из упомянутых неприглядных черт никогда не проступала сквозь личину королевы-девственницы, истинной хранительницы государства.
Старый лорд Бергли, главный королевский министр, был под стать государыне. Наворованных им денег хватало, чтобы скупить всю Непобедимую армаду, английский же флот оставался таким дряхлым и немощным, что мог с одинаковым успехом дать по испанцам залп из допотопных орудий или просто чихнуть в их сторону. Разница невелика. Однако сам дьявол помог старому пройдохе: английским кораблям не понадобилось «чихать» на противника, так как вместо них это сделал ветер, принесший Бергли победу, о которой англичане не смели и мечтать. Один из прежних осведомителей Грэшема как-то весело заметил, что старина Бергли способен всадить в спину нож, оставаясь при этом истинным джентльменом. Роберт Сесил, сын и наследник Бергли, походил на сморщенное печеное яблоко, а его гниющее, скрюченное болезнью тело свидетельствовало об испорченной душе. Двурушничество, убийства и борьба за власть остались прежними, но шик и изящество елизаветинской эпохи, длившейся почти полвека, исчезли, и на смену им пришел примитивный и жестокий век. Шел 1605 год.
У Грэшема нестерпимо чесалась голова, несмотря на тщательно вымытые волосы и отсутствие признаков облысения и дурной болезни. Так случалось всегда, когда надвигалась беда. Вся жизнь Генри проходила в тревогах, которые не пугали и не радовали, а просто стали неотъемлемой частью существования, так же как разбойники на дорогах, подсыпанный в вино яд или первый черный нарыв на теле, предвещающий эпидемию бубонной чумы. Усиливающийся зуд свидетельствовал о серьезной угрозе, но Грэшема настораживало не это. С годами опасные приключения вошли в привычку, но сейчас он не находил объяснения мрачным предчувствиям и не знал, откуда ждать беду.
