Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 52 страниц)

– А это оплата вот этой рыночной площади, какую я занимаю, вроде как за аренду.

– И сколько ты платишь? – последовательно постигал рыночные порядки Петр, удивляясь тому, что на рынке могут быть еще другие законы, кроме закона, выражаемого вопросом и ответом – сколько стоит товар.

Егорченков рассказал о стоимости торгового места и о мытарствах с получением и владением этим местом и добавил:

– Так что тебе будет выгоднее твой товар сдавать на продажу мне, – я его сбуду – тебе выгода и мне что-нибудь на руку перепадет, рассмеялся Егорченков. – Почем будем продавать – приценился?

– Не знаю, сегодня таким товаром никто не торгует, как-то видел, но не придал значения цене, – растерянно от своей рыночной беспомощности проговорил Петр.

Егорченков, конечно, знал почем на рынке идут такие изделия как черенки, он все знал о рыночных колебаниях цен, эти сведения бабочками порхали над товарами от продавца к продавцу, но промолчал не в силу рыночной хитрости, а от неизвестности того, что у него самого получится.

– Будем продавать, конечно, как подороже, сориентируемся и по спросу, по ходовитости товара, так сказать. Но с тебя, как на рынке заведено, десять процентов, что и будет моей выручкой от услуги, – Егорченков, лукаво блестя цыганскими глазами, добавил:

– Закон рынка.

– Согласен, – махнул рукой Петр и пошел из ряда продавцов, не очень надеясь на удачу. Но остановился недалеко, чтобы слышать, как его посредник будет торговать, и самому поучиться. Перед ним в ряд были разложены товары на подстилках по земле, на ящиках, на низких столиках, и на каждом месте, вроде как за верстаком или за станком, стоял такой же, как Егорченков, бедолага. Себя Петр сейчас не относил к бедолагам – он был все же производитель, пусть даже черенков.

Петр вдруг услышал, как Егорченков торговал его черенками.

Как отдать… не по-моему, не по-твоему… Дорого – иди поищи дешевше где их, такие черенки найдешь? Смотри: гладенькие, крепенькие, легонькие… Не пожалеешь, спасибо еще скажешь… На здоровье, пашите землицу, нынче лопата – самое подходящее индивидуальное орудие землепашца – ни овса, ни дизтоплива не требует.

Золотарев поспешил отойти подальше и прошел между рядов с одеждой, обувью, парфюмерией, обошел один круг, а потом и другой, удивляясь обилию вещей, разложенных и развешанных в палатках, на стойках. И вдруг он почувствовал, что это обилие чужеземных товаров как-то удручающе давит на него. Он прошел еще круг, присмотрелся и понял, что его давило не обилие товаров, а угнетающее однообразие, серое одноцветье, из которого трудно что-нибудь выбрать по душе и по цене. Затем Петр снова вышел к скобяным рядам, где была выброшена всякая мелочевка. И здесь, несмотря на разнообразие, все было собрано из отработанного, устаревшего, и мужики, стоявшие подле такого товара казались отработанными.

– Вот и разбежался твой товар, – весело встретил Петра Егорченков. А беспечной бодрости он никогда не терял, видать, неунывающий он был человек, может, действительно, в нем было что-то от цыганской крови.

– Получи твою выручку, за вычетом моей десятой доли и иди обмывай первую вылазку на рынок. Давай очередную партию твоего товара. Хотя неудобно, однако, мне у тебя выцыганивать десятую штуку, ты уж лучше сам где-либо за углом рынка черенки свои продавай. А спрос на них имеется, как видишь, по паре штук сразу берут.

– Нет уж, я согласен с тобой на таких паях сотрудничать – я делаю, ты – продаешь. Все равно тебе стоять, – предложил Петр. Так и состоялось у них рыночное сотрудничество.

И Петр принес домой первую торговую выручку от продажи своего труда по свободным ценам и пожалел, что пока не получилось у него беспрерывной заготовки материала для обработки черенков.

Но рыночное занятие не рисовалось ему радужным, оно могло быть только подспорьем, как временный выход из положения. Он все-таки еще надеялся, что общее положение должно измениться и повернуться лицом к нему, рабочему человеку, хотя признаков к этому он не видел.

Так поняла его занятие и Татьяна, когда приняла от него деньги, и не слеза радости затмила ей глаза, а слеза неизбывного горя, непроглядной беспросветности их жизни и стыда. Именно стыда перед тем, что он, высокого класса мастер, и она, опытный инженер-конструктор, вынуждены зарабатывать на пропитание детям и себе подторговыванием на рынке какими-то мелкими случайными поделками. Слеза выкатилась из уголка глаза по носу. Татьяна поспешно украдкой от мужа смахнула ее и с напускной наигранностью в голосе сказала:

– Вот, как раз за квартиру хватит заплатить, пришло время, – но она не сказала, что к подорожавшей плате за квартиру и за электроэнергию придется еще добавлять столько же, сколько принес Петр.

Подвернулся подряд

Следующие двое суток май поливал землю дождями, видно, по правилам природы перед тем, как расцвести в полную силу, земля должна была хорошо обмыться и напиться теплых вешних вод, и май отпустил ей всего этого с майской своей щедростью. Земля постаралась побольше ухватить майского дара, так что, когда утром солнце взошло на чистое, обмытое до блеска небо, оно не застало ни одной лужицы на земле – все было выпито, теперь, солнце, давай только тепла. И люди в первый час дождя полюбовались на весенний первый гром и на кривые яркие росчерки молний, а потом понаслаждались мощным, ровным, глубоким шумом дождя, и было так радостно думать, что хороший майский дождь – это к щедрости и ласке лета.

Эти два дождливых дня поработал в гараже, обтачивая черенки. Работа сама по себе для него уже стала нехитрая, но станок был несовершенный и требовал сноровки и приноровленности, а такой труд, когда дело оказывало сопротивление, всегда увлекал Петра на творческие поиски, и он забывал о своей безработице и о рыночном местовом.

Солнечным утром Петр вынес черенки на просушку, намереваясь завтра нести на рынок. В это время к нему подошел сосед по гаражу Федор Песков, мужчина одинаковых лет с Петром, с веснушчатым лицом, облысевшее надлобье тоже было в краплинах веснушек, и, хотя его осанка еще несла на себе самоуверенность, чувствовалось, что на его физическом и моральном состоянии лежит какой-то груз, и голубые глаза его выражали болезненное беспокойство.

– Привет соседу, – окликнул он Петра и, подойдя, подал потную руку. – Гляжу, и ты, никак, предпринимательством занялся.

– А что делать? Хотя какое это предпринимательство? Мое занятие не подходит под такое определение, – сказал Петр, приглашая соседа присесть, – А ты уже руку набил на предпринимательстве?

– Да, вот уже почти два года, – сказал Федор. – Кое-что усвоил из рыночных правил и скрытых неписаных установок. Так бы все было ничего, все же обеспеченность, хотя и небольшая есть, но уверенности в будущем нет никакой, да и в положении житейском твердости нет, все чего-то ждешь.

– Разорения что ли боишься? – спросил Петр напрямую.

– Разоряться мне нечего, так как в запасе только и капитала, что на очередную закупку сахара, так сказать на товарный оборот, – откровенно доверился Федор. – Другое дело угрожает такому торговцу, как я, – то ли заводы придержат или удорожат сахар, то ли конкурентов на рынке наберется столько, что локтями не протолкаешься, то ли все еще зарплату людям станут задерживать, да мало ли какие вихри на рынке закрутятся. А мы ведь не капиталисты, мы ведь, почитай, вылупились из неурядиц в стране. Скажем, появится оборотистый оптовик и враз прихлопнет нашего брата

– Выходит, вам таким нечего завидовать?

– А чему завидовать? Я ведь тружусь сам на сам, – усмехнулся Федор, и было столько горького в его улыбке, что было впору его пожалеть.

– Все-таки сколько у тебя выходит? И почему тебя нарекли фирмачом? – из любопытства спросил Петр и улыбнулся с некоторой иронией.

– Так зарегистрировала мое дело налоговая инспекция – фирма. А на самом деле, какая у меня фирма? И людей у меня в фирме, – невесело, с кислой гримасой улыбнулся Федор, – я да жена, да, так называемый бухгалтер с оплатой по договору.

– А бухгалтер зачем, сам, что ли свой доход-расход не подсчитаешь? – удивился Петр.

– Опять же налоговая инспекция требует, иначе и лицензию не дадут, чтобы учет был по всей форме. Вот и держу бухгалтера… А сколько самому получается? По полторы тысячи с женой в месяц выручаем… Ты считаешь, это много?

Петр прикинул в уме, сравнил с известными ему ценами и сказал:

– По сравнению с тем, что мне пока удается добыть, – порядочно, а вообще-то небогато.

– Только и хватает, чтобы концы с концами сводить. Да вот уже язву желудка нажил в награду за свою коммерческую деятельность. Надо в больницу ложиться, а сколько на лечение потребуется? Теперь туда надо идти со своими лекарствами, бинтами, ватой, перчатками и даже со своим скальпелем, не говоря о питании… А тут вот и за сахаром надо уже ехать.

Петр между тем думал, что после сокращения с работы у него, в поисках выхода из безработицы, появлялись такие мысли, чтобы завести какое-то частное дело, но дело с торговлей не приходило на ум. Торговля – не его занятие, она была ему непонятна и не давалась даже в мечтах, а что-то другое никак не проявлялось. Главное, что на ум не приходило начало, не за что было ухватиться, вот разве изготовление черенков для лопат ляжет в какое-нибудь начало. Да и потом, какое это предпринимательское дело – простое индивидуальное рукоделие, ничего путного: сделал, сбыл – что с этого наживешь? Вот пример Федора Пескова был занимателен, и Петр спросил:

– А с чего ты все же начал? Ты вроде как проектировщиком был? Хорошо работал, авторитет имел у строителей.

– Да, я работал главным инженером проекта. Работа была интересная, я увлекался, хорошо зарабатывал, вот даже Жигули купил, гараж построил, и небольшие сбережения собрались в то застойное время. Жена хорошо зарабатывала, в торговле работала, вернее, в торгинспекции, – стал рассказывать Федор и рассказывал с воодушевлением, как о чем-то интересном, что вызывало у него душевный подъем и энтузиазм. Он даже ободрился, будто вновь его жизнь духовно наполнилась. Но такое состояние его длилось лишь две-три минуты, пока не вернулся к действительности. А действительность состояла в том, что она-то и опустошила его духовно, обобрала морально.

Он откровенно поведал:

– Реформы в первую очередь ударили на поражение, как в милиции говорят, по капиталовложениям. Заказы на проектирование в один раз отсыпались, и проектные работы свернулись. Проектные организации первыми попали в стихию вымирания. Так я в числе первых оказался безработным. Что было делать? Дальнейшее все произошло как-то само собою, стихийно. Знакомый автохозяйственник предложил купить из числа выбракованных ГАЗ-51, тогда это было по небольшой цене, да с учетом износа. У матери моей свой дом и двор в городе, туда и поставил машину, сарай подстроил – получился гараж и склад. Сначала по протекции жены подрядился товары с баз по магазинам развозить в городе, потом привозить их оптом из Москвы, Ленинграда, в Курск, Белгород – за сахаром ездил, я – и шофер, и экспедитор, и грузчик. Так скопились деньжата, что подтолкнуло жену, которая как раз с работы уволилась по сокращению, купить две тоны сахара и самим расторговать, – получилось с прибылью. Вот так и пошло: привезу сахар, распродам, снова привезу – такой вот простой круг.

– Вроде как ничего хитрого, – проговорил Петр и, помолчав, добавил: – Но я так-то не сумел бы… Нет, не сумел бы…

– Скажу, Петр Агеевич, что хлеб не легкий, вот уже и язву желудка нажил: одно дело, – никакого режима в питании и все в сухомятку, а другое, – надрываешься при погрузке, разгрузке… Вот и надо в больницу ложиться, иначе можно и загнуться, – Песков печально посмотрел на Петра, покачал головой, подвигал по полу ногами, вздохнул и продолжал:

– А в каком мы, жители России, теперь положении? Мало того, что в больницу надо ложиться со своими лекарствами и кормежкой, так надо еще предварительно за операцию заплатить. А потом никакого за тобой социального страхования – ни амбулаторного, ни больничного бюллетеня, никакого оплачиваемого отпуска ни по труду, ни по болезни. Словом, кругом свобода частной жизни – ты свободен от государства, государство – от тебя, хочешь на Земле живи, хочешь на Луну перебирайся, единственная между нами связь – государственные налоги. Освободишься от налогов – освободишься от всего, ты вольная птица, остерегайся только, чтобы тебя охотник за ногу не захлестнул. Так – то, Петр Агеевич…

Песков замолчал, глядя за ворота гаража, где кто-то прокатил на машине. В гараж дохнуло свежим ветерком, серой мышью промелькнула облачная тень.

– Тоскуешь по прежней инженерной работе? – спросил Петр, из жалости стараясь отвлечь Пескова от печальных мыслей, а что и кто может отвлечь от того, что висит над головой днем и ночью и все норовит стукнуть, да так, чтобы было больнее.

– Что ты, Петр Агеевич! Ежели б позвали в мой прежний институт по открывшейся вдруг потребности, бегом побежал бы, даже на самую посредственную зарплату, даже рядовым проектантом. Ведь я там был че-ло-ве-ком, который жил с творческим полетом мыслей, с радостным трепетом сердца от хороших технических находок. Я там имел и производственную и общественную цену специалиста. Что ты, Петр Агеевич! Но, увы, это, как говорят политики, в обозримом будущем невозможно, – с начала этого признания Песков, было, ярко оживился, но под конец снова потух и увял.

– А мне пришлось повстречать таких, которые на завод возвращаться не хотят, отвыкли уже от режима рабочего дня и дисциплины. Как потом запускать заводы станут? – задал вопрос Петр сам себе.

– Да, есть такие, я тоже встречал некоторых, которые глупой свободой бравируют и независимостью жонглируют, но такие свобода и независимость ложные, самообман, до первого тычка в зубы. Однако я заговорился и тебя заговорил. Я к тебе, Петр Агеевич, по делу: не сделал бы ты одолжение для меня – съездить в рейс на моем грузовике в Курскую область за сахаром? За день обернешься, твою работу хорошо оплачу. А мне пришел срок в больницу ложиться.

Предложение для Петра было неожиданным, однако, и привлекательным. Он поймал себя на мысли, что обрадовался возможности что-то заработать. Но тотчас внутренним зрением увидел в себе человека, который каждый день следит сам за собою – а что ты сегодня подзаработаешь, и где, и как подзаработаешь, не для накопления капитала, а на прокорм детей. Дикость какая-то, волчья дикость – рыскать среди людей в поисках какой-либо добычи. Но волка гонят как хищника, с ненавистью, со страхом, но и с уважением за силу, а тебя отталкивают, как голодную, запаршивевшую собаку – презрением, с пакостной жалостью. В каком-то диком, унизительном положении он столько уж времени пребывает, и не только он один, а и жена. Ему стало стыдно того, что в тайне обрадовался случаю заработать что-то и, скрывая эту свою унизительную радость, он сказал:

– Я не против помочь тебе, съездить хоть и в два рейса, но сам понимаешь, в коммерческих делах твоих я ничего не понимаю, где, у кого, за что и тому подобное.

– За это не беспокойся, с тобой поедет жена, она и будет все обделывать, тебя, в крайнем случае, прошу помочь погрузить и проследить за погрузкой. – За все за это я кладу тебе двести рублей, – пояснил Песков, довольный тем, что нашел себе подмену в лице надежного человека.

Двести рублей за один рейс? – удивился Петр про себя и не стал уточнять обещание. Он согласен был и на пятьдесят рублей в день, но опять же не стал ничего исправлять, становясь тем человеком, каким делала его жизнь.

О мужской чести

Некоторое время ехали прямо на восходящее солнце, от его красных навесных лучей Петр заслонился защитным щитком. А жена Федора Анастасия, полная, крепкая телом, полнощекая, слегка курносая женщина, продавившая свой край сиденья, зажмурившись от солнца, вскоре задремала, опустив голову на грудь. Дремали и пустые поля по сторонам дороги.

Симферопольское шоссе, на которое они выскочили, было знакомо Петру издавна. Когда-то Золотаревы всей семьей ежегодно ездили на своей Ладе к жаркому Черноморью, и это было будто обязательной заповеденкой. Теперь это казалось фантазией, даже с трудом припоминалось, когда это было последний раз. Сегодня Петру показалось, что знакомое шоссе будто сузилось, сжатое разветвившимися придорожными деревьями, и от раннего часа было пустынным, почти не попадались встречные машины, редко-редко обгоняли легковушки. Видно, прекратились отпускные поездки к морю: для одних они были, как Петру с Таней, не по карману, а для других – Черноморье не стало столь южным по сравнением со Средиземноморьем.

За всю дорогу Петр и Анастасия обменялись лишь несколькими фразами, и то относящимися к дорожному ландшафту, катили без остановок. Не доезжая до Курска несколько километров, Анастасия показала поворот в сторону и больше десятка километров проехали по узкой разбитой дороге с заплатками асфальта, в конце которой из чащи высоких, ветвистых деревьев вынырнул небольшой городок с высокой заводской кирпичной, закоптелой трубой. Труба лениво и слабо курилась.

То ли от высоких лип, кленов и тополей, то ли от какой-то древности строений городок казался сильно вдавленным в черноземье. Только на левой стороне поселка две короткие улицы, упиравшиеся в территорию завода, были образованы двух-трехэтажными кирпичными домами с почерневшими шиферными крышами. Но они мало чем оживляли архитектуру поселка, напротив, придавали ему вид кривобокости. И все же поселок привлекал прелестью и богатством парковой зелени, выращенной в давние времена, и блеском большого озера, видневшегося за поселком справа. Все это отметил Петр, пока медленно вел машину по улице, похожей на парковую аллею. Его всегда трогал и приятно волновал вид озелененных сел и небольших городков: они дышали на него мирным уютом и покоем жизни.

Анастасия остановила машину подле небольшого одноэтажного кирпичного здания вычурной старинной архитектуры. Не выходя из кабины, навела на себя зеркало, провела по губам помадой, разровняла ее пальцем, отчего ее губы приобрели сладострастный вид. Потом подрумянила и освежила щеки, чуть подвела брови, слегка поправила прическу, придав своей голове аккуратность и спрыгнула на землю, где долго прихорашивала свой просторный бежевый костюм и, закончив таким образом со своим туалетом, размахивая кожаной хозяйственной сумкой, твердым, немного тяжелым для женщины шагом направилась в контору.

Вернулась Анастасия из конторы в сопровождении трех мужчин, с которыми весело и непринужденно разговаривала. Как потом узнал Петр, пожилой – кладовщик, двое молодых – грузчики. Анастасия подала знак Петру ехать за ней к складу.

Заводские позвали ее в склад показать сахар, а пять минут спустя, Анастасия вышла вместе с кладовщиком, в стороне от машины о чем-то пошепталась с ним и, подойдя к машине, сказала:

– Петр Агеевич, вы загружайте машину, а я пойду заплачу деньги. Сорок мешков погрузите, и смотрите за этими хлопцами, считайте обязательно погруженные мешки, – последние слова она сказала полушепотом, хитро прищурившись.

Грузчики подкатили к воротам транспортер с резиновой лентой и приказали Петру открыть дверку фургона и подогнать машину под транспортер, что Петр с осторожностью выполнил, стоя на подножке машины и слушая команду грузчиков. Вслед за этим грузчики повелели ему влезть в кузов и принимать мешки с транспортера. Петр и это поручение послушно исполнил – стал к транспортеру, и к нему по транспортеру поползли трехпудовые мешки, пахнущие свежим сахаром. Петр принимал мешки себе на грудь и расставлял в фургоне. На погрузку времени ушло совсем немного, после чего один из грузчиков вскочил в кузов и вместе с Петром пересчитал мешки, а потом, скосив серые глаза под белобрысыми бровями, негромко предложил:

– Давай, дядя, полторы сотни, мешок бросим.

Петр тотчас догадался, что к чему, вспомнил, как подозрительно шепталась Анастасия с кладовщиком, и, строго сдвинув брови, что, однако не смутило грузчиков, сказал:

– Я не хозяин всего этого добра, и мне нет интереса связываться с нечистым делом.

Но грузчик не собирался этим закончить разговор, не смутился отказам Петра и его намеком на нечестность, и между ними произошел последующий диалог:

– Тогда возьми себе мешок отдельно от хозяйки.

Петр понял, что его втягивают в воровской круг, который, очевидно, сложился на этом складе за спиной трудовых людей, честных заводчан, а может, и за счет тех тружеников, которые все лето горбатились на свекловичных плантациях, и решил обострить свое внимание, чтобы не попасться на воровскую провокацию.

– У меня нет таких денег, – сдерживая себя от грубости, ответил Петр, но на лице его все же выразилось отвращение к парню. Однако и это не отпугнуло вороватого рабочего, здесь была его добыча, и он, как ни в чем не бывало, наивно или уже по привычному продолжал:

– Давай сто двадцать.

– И таких денег у меня нет, в кармане у меня всего две десятки.

– За две десятки – не пойдет, – громко и незлобиво расхохотался парень. – Видно, что ты первый раз приехал… Осваивайся, дядя.

– Значит, дело у нас не получилось, – сказал Петр с облегчением и обрадовался тому, что ловко и легко отвернулся от воровского дела, которое здесь, вероятно, уже хорошо засахарилось.

Грузчики, однако, не спешили откатывать транспортер, скрылись в сумраке склада, Петр соскочил с кузова, в это время подошла Анастасия.

– Все? Погрузили? Где эти ребята?

Грузчики сами вышли к покупательнице, и между ними состоялся легкий торг. Хозяйке-предпринимательше, по-видимому, было не впервой вести такой торг, и она сразу же безапелляционно предложила:

– Даю по сто за мешок, по сотне вам на брата, – и хохотнула.

– Ладно, давай так, – согласился тот грузчик, который торговался с Петром и указал напарнику:

– Клади на транспортер.

Как это у них все просто получается, – подумал Петр, залезая еще раз в кузов, а Анастасия рассчиталась с грузчиками, должно быть, заранее подготовленными деньгами. Петр слегка сдвинул машину от транспортера, запер дверь фургона на замок, вернул ключ хозяйке. Запирая дверь, Петр, между прочим, заметил, что фургон изнутри и снаружи был обит толстым листовым железом, ладно так все сделано, по-хозяйски, с расчетом на прочность и безопасность.

От завода Анастасия указала дорогу в стороне от той, по которой въехали в городок, и вывела на трассу полевой дорогой километров на десять ниже поворота на завод. Петр догадался, для чего это было предпринято, но все же спросил:

– Что, для безопасности крюк сделали?

– Да, а то рассказывают, случается, встречают такие машины прямо за поселком и под оружием перегружают. Может, те же грузчики или другие заводские и наводят.

– Выходит, поездки не без риска?

– Да-а, вот и приходится изворачиваться от ограбления. Ведь если машину сахара отберут, вторую не за что купить, тут тебе и разорение – начинай сначала, – без отчаяния, скорее, весело сказала Анастасия, но дышала тяжело, то ли от волнения, то ли от хлопот, неведомых Петру.

Но через некоторое время она оживилась, стала бодрой и веселой, должно быть, довольная удачей, даже глазами играла, легко вела разговор и много говорила о своей семейной жизни. По ее представлению, жизнь их с Федором сложилась неплохо, раньше была более или менее обеспеченной и теперь, то есть при нынешних реформах, тоже живут не то, чтобы в богатстве, но в достатке. А то, что приходится вот так ездить – не прямо по трассе, а петлять по боковым дорогам, укрываться от мародеров, рэкетиров и других грабителей, так что тут другое можно сделать, ежели всю нашу жизнь превратили в петлю? Тут уж выбирай:

– Или петлю на шею или петляй по жизни. Вот люди и петляют друг перед другом, и кто больше ловчее петлей навяжет, тот больше и силков наставит и миллионов наловит. А миллионы при теперешней жизни – все: ими и жизнь можно обеспечить достатком, и от рэкетира заслониться, и от налогового инспектора откупиться, и за лечение в больнице заплатить – все просто и ясно, – она минуту помолчала, потом добавила: – Да, с большими деньгами все просто и легко, вот только надо уметь их добывать.

Петр молча слушал Анастасию и думал о том, что разными путями люди постигают природу рыночных реформ, но все приходят к одному – к накоплению капитала. В какой-то связи со своими мыслями он спросил:

– А за какую цену на заводе покупаешь сахар?

Анастасия лукаво скосила на него глаза и сказала:

– Это уж коммерческая тайна, дорогой Петр Агеевич. Торговые сделки имеют свои правила – коммерческие тайны, иначе существовать рыночная торговля не может – и весело засмеялась, видно, от удовольствия, что постигла рыночные тайны. – Конечно, в ответ на сходные сговоры кое-чем приходится поступаться.

Законы новой, раскапитализированной жизни Петр частично постиг и практически, и, так сказать, интуитивно, но не согласился с таким порядком вещей, когда вся сила человека отдавалась во власть денег, когда и вся воля человеческая, и разум человеческий направлялись к одному – к деньгам, к миллионам денег и с такой безоглядностью, что человек больше в жизни ничего не замечал и не стремился больше ничего знать, кроме накопительства. Для самого Петра в накоплении миллионов сосредоточивалось все зло для людей. Он уже постиг истину для себя, которая состояла в том, что накопление у одного означало опустошение у другого, а равновесие удерживалось за счет того, что на одного богатого приходится сотня, тысяча бедных. Но была ведь и другая жизнь, по крайней мере, для него и его жены, то есть для всех рабочих людей. Он сказал Анастасии:

– Послушать вас, так вы с мужем о прежней жизни и не жалеете, а нынешней вполне довольны.

– А что толку жалеть о том, что безвозвратно отнято? Тем более что завладевшие страной демократы возврата к прошлому не позволят, – равнодушно проговорила Анастасия.

Подъехали к разрушенному для ремонта мосту через небольшой ручей, слева был обозначен неблагоустроенный переезд, это Петр отметил при первом переезде. Сейчас он остановился, чтобы представить, как преодолеть песчаный подъем на другой берег, меньше всего ему хотелось копаться в песке. По-дурному все сделано, – подумал он, осмотрев подъем, разбитый глубокими колеями в песке, и решил переехать ручей с правой стороны моста по твердому прибрежью. Петр осторожно спустился в воду, на малой скорости переехал мелководный ручей, газанул на подъем, перегружая двигатель, и сам напрягся, словно в помощь машине. Это заметила Анастасия, промолчала, выжидающе глядя на него, и потом только проговорила:

– Этот ручей – граница между областями, тут мы уже на нашенской стороне, вон до того взгорка доедем, а там, в леске перекусим, а то скажешь, что хозяйка и обедом не покормила, – громко рассмеялась и будто ненароком ткнулась головой в Петрово плечо, потом ответила на его вопрос:

– О прежней жизни что говорить? Ежели честно сказать, то жили мы тогда без всяких больших забот, за что сейчас демократы осмеивают ту нашу беззаботную жизнь, вроде как ненатуральную. А ведь в той именно жизни у нас все было, и для нас, и для детей, и для стариков, и все впереди было твердое и основательное. Но ведь не мы ее, ту нашу жизнь, развалили и взялись переиначивать. Новую жизнь, какую сейчас имеем, мы и нарочно не выдумали бы для себя, простых людей. Все наделали власти, а нам остается только приспосабливаться к обстоятельствам, чему в советское время мы, между прочим, не учились, – приспосабливаться! Каждый жил своим честным трудом. А нынче надо приспосабливаться, иначе по миру пойдешь, а кусочки по советской привычке не в моде.

Петр с некоторым удивлением взглянул на хозяйку машины, помолчал, потом сказал:

– Послушать тебя – удивительная речь для новой предпринимательши. Вроде бы прилично встроилась в новую общую струю.

– Вот именно – встроилась, но вынужденным порядком, а не естественным образом. Вынужденный капиталист, – расхохоталась Анастасия. – Это ведь тоже в некотором роде изнасилование, а от него какая сладость? – и двумя руками уцепилась за руку Петра, прижимаясь к нему.

К правой стороне дороги доверчиво прилегла небольшая мирная деревенька, укрываясь от посторонних глаз уже роскошной зеленью деревьев. За деревней машину сразу рвануло вперед под горку. Солнце стояло в полуденной поре, ярко освещая зелень озими, и через боковое стекло слепило Петру глаза, он подвинулся в угол кабины, отворачиваясь от солнца.

– Что ты, Петр Агеевич, жмешься от меня? – смеясь, заметила Анастасия, от нее, действительно, тянуло жаром плотного сильного тела.

– Напротив, поворачиваюсь, чтобы ловчее на тебя смотреть, – отшутился Петр, впрочем, за всю обратную дорогу ни разу на нее не взглянул.

Помолчали, потом Анастасия продолжила начатый разговор о жизни:

– Предпринимательша, говоришь… Какая, к черту, предпринимательша?.. В той, советской жизни все было как-то беззаботно, а в нынешней надо все ловить: время, момент – лови, неожиданно подвернувшуюся возможность – лови, чью-то простоту – лови, чей-то зевок, нерасторопность, незнание, какую-то чужую слабость тоже лови и все прочее и прочее, даже людскую безвыходность в жизни лови в свою пользу, причем ловить надо сходу, как спортсмены говорят – стрелять навскидку.

– Ну и что же, получается? – с удивлением спросил Петр. В его понятии то, о чем сказала Анастасия, означало урвать за чужой счет, – это было не в характере простого честного труженика, всю прошедшую жизнь трудившегося на общее благо.

– Нет, конечно, поспешно ответила Анастасия, – для такого выискивания времени нет. Как видишь: самим за сахаром ездить, самим торговать, – ограниченность одним узким делом – чисто для выживания. Вот если бы все сделать по другому, я бы сумела развернуться…

Петр посмотрел на ее лицо: на нем было выражение дерзкой решимости. И он поверил, что такая может развернуться с размахом, Дай ей только волю и освободи от мелких женских будничных дел, как в два счета будет сколочена какая-либо фирма, не мифическая с мужем и одной его машиной, а с сотней работников, с десятком магазинов и закупленных мест на рынке под вывеской "Торговая фирма Песковых и К0". Она заметила взгляд Петра, поняла значение его выражения и отозвалась:

– Что сомневаешься в моих способностях? Не похожа на представленный образ? – и вскинув голову, громко расхохоталась. Вообще она была весело настроена, очевидно, была довольна своей сахарной сделкой. Это про себя отметил Петр.

– Почему же сомневаюсь? Похожа как раз на такую предпринимательшу, которая может развернуться… Где будем сворачивать – лесом едем?