Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 52 страниц)

У молодых происходило то же самое. Для Софьи после декретного отпуска на прежнем месте работы дел не нашлось, формально оставаясь на работе, она ничего не получала, что означало вынужденный неоплачиваемый отпуск, за которым следовал добровольный уход с работы по собственному желанию. И молодые, здоровые люди, образованные, способные специалисты инженерного дела, по существу садились на скудные заработки родителей и на столько же скудную бабушкину пенсию.

Но жизнь не соглашается пребывать в неподвижности, ее закон – движение, хоть в обратном направлении, но – движение. И Шумеевых втянул в себя водоворот обратного мутного течения и выплеснул Софью за ворота завода, и надо было искать выход для продвижения жизни, а Людочка затем в жизнь и явилась. Тут и заработал инстинкт матери.

Софья поняла свои обязанности по защите существования семьи по-своему. Сняв на собственный риск остаток денег на сбережении от компенсации за дом, она наладилась на Москву, кстати, перед глазами уже были примеры.

– Сперва я привезла восемь пар женских зимних сапог и сама расторговала их на рынке, – рассказала Софья Татьяне Семеновне о начале своего торгового занятия. В ее голосе слышалась гордость за свою удачливость, вроде того, что эта торговая удача и сделала ее не то что счастливой, но деловой самостоятельной женщиной.

– От первой же операции у меня получилась прибыль, которая, как я тут же поняла, имеет такую природу, чтобы запускать ее в оборот для возрастания.

Софья, играя волоокими, темными глазами и вздрагивая тонкими бровями, говорила так, что она уже достаточно постигла все законы прибыли, которые двигают не только рычагами торговли, но и управляют поступками, характером торгового человека – героя рынка, – его мышлением и энергией. Наживаясь, прибыль как бы аккумулирует в себе человеческую энергию, становится уже двигателем, генератором этой энергии.

– Так я и сделала, – слегка прихвастнула далее Софья, поглаживая головку дочери, которую только что привела из детского сада Татьяна Семеновна, а завтра снова отведет ее в детский сад. – Я поехала второй и третий раз в столицу, а за ними установились регулярные поездки по мере надобности, – смеясь, хвалилась Софья своим утверждением в бизнесе. – Для меня такими лучами расходились реформы из столицы – короткими челночными операциями. Теперь они приносят мне прибыль не только для оборота, – и для накопления. Сейчас я могу привлекать себе помощников. Первым таким помощником стала свекровь Марья Сергеевна, пока я ездила за товарами в Москву, она торговала на рынке. Так что рыночные реформы для меня, можно сказать, определили курс жизни, или я его, этот свой курс, нашла в реформах.

– А как же с вашим заводским делом, с инженерной специальностью? – осторожно спросила Татьяна Семеновна, боясь задеть больное место в душе Софьи.

– На завод и на свое инженерное образование я махнула рукой, как на незадавшееся дело.

– И без сожаления? – еще усомнилась Татьяна Семеновна в своем наблюдении.

– Без сожаления! – весело и как бы без оглядки в свое прошлое воскликнула Софья. – Больше того, я уже укрепилась в мысли, что время, отданное институту и заводу, было потеряно для накопления моего торгового капитала, а те мои годы – впустую ушедшими для моего главного дела.

– А что, ежели время изменит образ жизни в строну от частного капитала? – сказала Татьяна Семеновна, пытливо глядя Софье в волоокие глаза. – Или, скажем, люди труда захотят изменить строй жизни, ориентируя его на общественную собственность.

Софья спокойно, с иронией взглянула на Татьяну Семеновну и насмешливо проговорила:

– Опять в социализм? – и вдруг окрепшим голосом произнесла: – А мы не допустим никаких изменений и новой ориентации в сторону от частного капитала и не отступим от своего главного дела.

Татьяна Семеновна не стала уточнять, в чем Софья видит свое главное дело, было и так понятно: оно было для нее в накоплении торгового капитала, хотя он, ее капитал, был примитивным, спекулятивным, но стал целью ее жизни, как спортивные тренировки, не приносящие, однако, ни спортивного мастерства, ни спортивных рекордов.

Они сидели в зале на мягком, с высокой спинкой диване, от которого пахло теплой пылью, как от полевой дороги в летний жаркий день. По сторонам стояли такие же мягкие и пыльные два кресла, и кругом были дорогие заморские ковры с яркими узорами. Ковры были тоже толстые и мягкие.

Татьяна Семеновна уже знала, что Софья все это накупила со своих торговых капиталов, очевидно, стремясь создать теплый, мягкий квартирный комфорт, не замечая, однако, от этого всего ни удушливости, ни пыли. Не замечая и того, что эта коверная пыль удушила в молодых хозяевах, в прошлом в дельных инженерах остаток духовных потребностей, интерес к общественной жизни, заставила их забыть о существовании театра, библиотек, художественного музея, журналов, газет. Они уже давно не прочли ни одной книги, а вместо книжных шкафов в зале стояла во всю стену от пола до потолка дорогая, орехового дерева стенка, наполненная непонятным стеклом и фарфором.

Неужели к этому они должны сводить свою жизнь? – думала Татьяна Семеновна, оглядывая комнату с тоскливым чувством. – Неужели они не замечают, как вяло и мутно протекает время мимо них, и что каждый день ничем их не развлекает, кроме как новым накоплением рублей и долларов? Неужели из таких бездуховных людей должно состоять наше общество? Если это так, значит, общество тяжело заболело, и у него нет светлой перспективы. Эти мысли обняли ее сердце гнетущим, тяжким чувством, и она вошла к себе в квартиру с воспаленным мозгом…

Старшие Шумеевы открыли перед Татьяной Семеновной еще одну ширму, за которой тоже скрывался удушливый сумрак реформ.

Как-то толкаясь и суетясь с первыми сапогами Софьи в рыночной толкучке, Марья Сергеевна столкнулась с товаркой по заводской работе Евдокией Коршуновой. Веселая нравом, Евдокия, как и прежде, носила на круглом, краснощеком лице, в лукавых черных глазах, в весело вздрагивающих черных бровях и в блеске красивых белейших зубов незатухающую улыбку. Она весело окликнула Марью:

– Эй, подруг, Марья, постой-ка!

Марья остановилась, оглянулась, искренно обрадовалась встрече с Евдокией. Они сошлись в толкающейся, словно согревающейся или играющей в непонятную игру, гудящей, воспаленно дышащей толпе, не обращая внимания на толчки.

– Ты что, тоже спекуляцией промышляешь? – весело и громко начала допрос Евдокия.

– Теперь этот промысел вроде называется по-другому, – отшутилась Марья.

– Да-а! Нынче спекуляция называется малым предпринимательством, а мы с тобой и все эти, – она взмахнула кругом рукой, – представители будущего или сегодняшнего третьего класса… Ну-ка, отойдем в сторонку.

Они отошли к торговому ряду, стали у торца длинной стойки, заваленной разной одеждой, под козырьком кровли.

– Ну, расскажи, как живешь? Как промышляешь? Тоже вышвырнули за ворота бывшую ударницу? – и Евдокия громко рассмеялась, хотя вопросами палила сочувственно и печаль жизни невозможно прикрыть никакой наигранной веселостью и бодростью.

– Да вот невестке помогаю, она тоже имеет свое место… Знаешь, у меня получается, как в школьном стихотворении: отец, слышишь, рубит, а я отвожу, то есть Ельцин, слышишь, рубит, а я разношу, – горько пошутила Марья Сергеевна и рассказала во всех подробностях, как складывается жизнь.

– Ясно, подруга, судьба у нас у всех одинаковая, – засмеялась Евдокия. – Но так, как ты взялась за рыночные дела, – не годится, это ни то, ни се, без размаха… Пойдем-ка за мной.

0ни сквозь глазеющую и приценивающуюся толпу прошли между торговыми стойками на противоположный конец.

– Вот мое торговое место, – показала Евдокия на полутораметровую площадку на стойке, заваленную так же, как у соседок, разнообразной, скорее, однообразной женской одеждой, и зашла за стойку, поблагодарила соседку за присмотр. – Это она приглядела за моим местом, пока я отлучалась… Понимаешь, целый день стоишь и по надобностям нельзя отлучиться. Не то, чтобы нельзя, а боишься, что покупателя какого-нибудь выгодного пропустишь, а я научилась их не пропускать. Место мной постоянно заарендовано… А кончается торговый день – все сгребаю в баулы и на тачке домой, и так день за днем, пока не распродам, за месяц-полтора тощают баулы, тогда – в заморье, где это барахло дешевле. Не легко, конечно, а что делать?

– Ну, и как с выгодой? – поинтересовалась Марья у подруги, чтобы сравнить с собою.

– А знаешь, выгадываю, получается… Кое-что уже собралось, хватает на достаток для жизни. Вот и тебе предлагаю так-то. Там, за морем это барахло сбывают нам по дешевке, на этом и получается выгода.

– Да неплохо было бы… Но для такого базарного места надо товара много, – неуверенно оглядываясь, проговорила Марья, а вокруг шла нешумная, но ходовая торговля – не привыкли еще наши покупатели шумно торговаться, а с другой стороны, кто-то с рыночной хитростью, с однообразием цен устранял возможность поторговаться с шумом.

– За товарами, подруга, дело не станет. Все это барахло, заметь, похожее одно на другое, из-за моря, из Турции, – говоря, Евдокия одновременно тщательно следила за движением покупателей, умело привлекала их интерес к своим товарам, подбрасывая на руках и расхваливая то одну, то другую вещь, показывая и так и этак, настаивала примерить, увещевала, как выбранная вещь подходит, как она к лицу, как славно и привлекательно кладет линии на фигуру, и сбывала. Она взяла из рук Марьи пару сапог и поставила на стойку, и сапоги, как бы, между прочим, ушли к покупательнице да еще по цене, большей, чем полагала Марья.

– Когда-то ты похвалялась, – говорила Евдокия между призывами и привлечениями покупателей, – что за дом получила хорошую сумму. Не проела еще?

– Берегу, не трогаю, – созналась Марья.

– Вот и здорово! Снимай часть и нацеливайся со мной в Турцию, испытай торговое счастье – и еще раз проделав показательный урок сбыта своего товара, Евдокия рассказала, с чего начинала (тогда ковры были в ходу) и как проворачивает все дело нынче, и это уже на протяжении больше двух лет. Потом с уверенностью рассчитала, как пойдет дело у Марьи.

Операция с сапогами, проделанная Евдокией с искусством фокусника на глазах у Марьи, подтверждала практическую выгоду того, что советовала Евдокия. А почему бы и не попробовать, не испытать счастье? – подумала Марья.

И через две недели Марья вместе с Евдокией, с группой так называемых туристов или челноков, осваивала стамбульский рынок и гипнотизерские приемы над таможенниками. По своей природной цепкости к труду она скоро вошла в роль торговки, частично приспособила в подручного мужа, и зажили они новой торгашеской жизнью, не подозревая того, что именно жизнь свою, а не турецкие товары, и вынесли на рынок, А тот, кто рынок превратил в могущественного идола, в товар превращал самого человека.

Два раза Марья брала в поездку с собой Софью, но на третий раз Софья отказалась, объяснив свой отказ таким резоном:

– Боюсь я по разным Турциям ездить – рэкетиры, таможенники, другие вымогатели разные… Нет, лучше уж я по домашнему делу – в Москву, и безопасно, и расходов меньше. Почти одно на одно по выручке и выходит.

У Софьи уже и место на рынке было заарендовано, и теперь она на торговлю ходила, как на постоянную привычную работу, хоть и волокла туда тяжелые баулы. Впрочем, вскоре баулы стал подносить и уносить с рынка Иван. Затем он приноровился сопровождать жену и в Москву, исполняя роль известного вьючного животного. Но это его не угнетало – не требовалось ничего думать, нечего было и решать. Все дело сводилось к тупому исполнению одной трудовой операции – перемещению тяжелых грузов за простое вознаграждение: два раза в неделю напиться и в пьяном забытье проспать часов по десять.

Зато в преобразившемся из рабочих людей в торговых предпринимателей в шумеевском роду стали считать деньги на тысячи. Примечательно, что в этом перерождении было нечто забавное, – уродливое, искаженное предпринимательство, если так можно назвать рыночные челночные переправы, занимались этим женщины. Они же, женщины, денежный расход-приход подсчитывали, а мужчины лишь наблюдали за этим подсчетом со стороны. Получалась все же прибыль, небольшая, правда, но все-таки это были тысячи, и они копились сверх торговых издержек, а торговые дела вытесняли собою все житейское. Но в этих случаях женщины оказываются как бы на росстанях – с одной стороны, они все же не могут полностью отойти от житейских дел, а с другой стороны, и без торговли теперь не было бы не только накоплений, но и средств для существования. Тут и начинают в женской голове исподволь шевелиться мысли о расширении своего нехитрого предпринимательства до такой величины, чтобы себя высвободить от черновой работы. Скажем, от занудной работы с покупателем. И найти тех, на которых можно эту работу переложить, а самим между житейскими заботами пороскошествовать, побарствовать, вернее, покупечествовать.

Но в жизни все зараз не предугадаешь. Об этом и рассказала Марья:

– Однажды притащилась на рынок со своим товаром, глянула: а на знакомом месте нет моей подруги Евдокии. Муж на ее месте стоит перед кучечкой товаров, подошла, спросила, а он и отвечает совсем убитым тоном: Все, отторговалась моя Дуся… Видно, простудилась она когда-то либо в поездках, либо в стоянии за стойкой, а провериться, полечиться все недосуг было, вот и приключился туберкулез. Боюсь, плохо кончится, и все денежки, что наторговала, – тю-тю, на лекарства да на лечение. Это раньше советское государство оберегало людей от туберкулеза, да и других болезней, а теперь, при демократии – на все твое личное дело, твоя свобода от государства… Вот допродам остатки, что купят, да и шабаш с этой торговлей.

Марья Сергеевна помолчала, глядя за окно, возможно, и себя видела в торговой суете, потом достала внучку за ручонку, привлекла к себе, погладила по головке, хотела посадить девочку к себе на колени, но девочка попросилась отпустить, и Марья Сергеевна продолжала рассказывать:

– На другой день собралась навестить подругу и ужаснулась: ни румянца, ни здоровья, ни белозубого смеха на лице не было, а ее черные, глаза, что всегда сияли весельем, так поблекли, так поблекли, что, подумалось, теперь ее черные глаза только для того и есть, чтобы отражать черную пропасть на душе. И уже голос ее стал каким-то далеким и неживым, и она сказала этим чужим голосом: Bce, подруг, проторговалась я… Своей жизнью проторговалась… Не знаю, выйду ли отсюда на своих ногах, а тех тысяч, что навыручала на заморском барахле, уже нет, вылетели в один момент.

В уголках глаз Марьи Сергеевны собрались светлые слезинки, постояли, подрожали под ресницами век и упали на грудь. Марья протерла глаза согнутым пальцем.

– Смотрела я на Евдокию, – продолжала Марья Сергеевна, горестно кивая головой, – и понимала, что никакие слова сочувствия и утешения ей уже не нужны, и сердце у меня страшно тяжело упало, так и ушла от нее с тяжелым сердцем, шла и задыхалась от жалости и боли.

Она помолчала с болезненной, скорбной улыбкой, глядя куда-то в угол.

– Жива Евдокия? – спросила Татьяна Семеновна.

– Жива, слава Богу, но какой из нее теперь жилец с одним легким, – помолчав, с тяжелым вздохом ответила Марья Сергеевна, но тут же улыбнулась с грустной ироничностью. – Но сама я через неделю уже ехала по знакомому пути и еще два или три раза съездила в Турцию. Но вот при поездке, что стала и для меня последней, я почувствовала, что баулы мои стали мне не по силам, хотя были они такие по весу, как всегда. Спасибо, у компаньонов есть правила выручать друг друга, и мои баулы были заброшены в вагон сообща. Дома я отдохнула, но облегчения не почувствовала и на рынок тащить баулы не стало сил, тут я поняла: надорвалась. Пожаловалась мужу на свою немощь, он у меня чуткий и понятливый, тут же сказал: Хватит надрываться, купцами-капиталистами нам не стать, а здоровье угробишь. Не будем уподобляться вору, который чем больше ворует, тем больше его воровское дело затягивает. Хватит, проживем, как все честные люди, не в том счастье, какое хотели поймать. Да и люди не все же время будут такую жизнь нести и терпеть, должны же они когда-то опамятоваться и ударить по рукам разрушителей и грабителей нашего здоровья и сил. Долго и терпеливо успокаивал меня муж, чтобы я не горевала по делу, к какому приспособилась. Так я и сделала: сдала свое торговое место невестке, на которое она наняла себе помощника, и стала тоже помогать Софье, но это для меня – по-домашнему делу, да и не перегружаюсь, а как могу.

Они сидели на квартире Марьи Сергеевны, в окно было видно, как опускалось солнце, а правее по красному горизонту выдвигалось темное крыло тучи, розоватый сумрак вползал в комнату, и подошло время вести Людочку домой, где Марья Сергеевна ночевала за сторожа, и они втроем пошли к Людочке, а там соседствовала и Татьяна Семеновна.

Интимная беседа с портретом

А у молодых Шумеевых дела шли своим чередом, и они были довольны тем, как складывалась их жизнь, точнее, как уже сложилась их жизнь, и не желательны были перемены. Они были против новых перемен и возвращения в прошлое. Софья сказала Татьяне Семеновне, когда та напомнила о заводе, что теперь она и слышать не хочет о нем.

– Неужели в душу вам завод ничего хорошего не заронил, ну хотя бы чувство жизни большого трудового коллектива, или тот же несколько загадочный своей сложностью производственный процесс не всколыхнул вашу душу? – спросила Татьяна Семеновна и, вспомнив про Людочку, добавила: – Да вот и ребенок ваш в заводском детсадике весь день находится.

– Для ребенка мы место в детсаду всегда купим, – отпарировала Софья с намеком на то, что у нее уже есть возможности обойтись и без завода, и в подтверждение с улыбкой добавила: – Жизнь, Татьяна Семеновна, по крайней мере, для меня, в другую сторону повернула.

Татьяна Семеновна хотела, было возразить Софье, что она заблуждается. Что своей так называемой торговлей она производит простой спекулятивный посреднический обмен чьей-то заводской продукции на деньги, заработанные в итоге тоже на заводе. Стало быть, если не будет этих заводов, то и обменивать нечего будет, и что, выходит, заводы и есть главные держатели рынка, а сами они держатся трудом рабочих. Так что из всего этого вытекает, что и рынок держится трудом рабочих, а не капиталом, который тоже создается в первую голову трудом рабочих. Но не сказала всего этого, вовремя поняв, что с Софьей о таком вопросе бесполезно заводить разговор.

А Софья свои мысли высказала до конца, и может быть, давно хотела сказать их вслух:

– Что для меня был завод? Не то, что за день – за месяц от заводской зарплаты никаких накоплений… А сейчас вот – день поработала, – она подсчитывала дневную выручку и вносила записи в рыночный дневник, – и пусть небольшая, – прибавка к накоплениям есть, – и минуту задумчиво помолчав, добавила с улыбкой удовлетворения: – Зачем было на инженера пять лет учиться?

Иван, который при этом присутствовал и молча сидел на мягком диване, глубоко утопившись своим большим телом, сказал:

– Действительно, зачем было на свет народиться? Неужто затем, чтобы только торговать барахлом, накапливать рубли и менять на них свою жизнь.

Софья, рассердившись, захлопнула дневник, подержала на нем руку, будто согревала его, помолчала, то ли не нашлась, что ответить мужу, то ли постеснялась Татьяны Семеновны и сдержала себя от резкостей, которые уже были у нее на языке. Татьяна Семеновна, поняв назревание скандала, поднялась и распрощалась, вышла к себе, решив, что в горячих семейных разговорах она будет нежелательным свидетелем.

Но сказанная Иваном фраза запомнилась и после ужина, оставшись с Петром вдвоем на кухне, она пересказала ее мужу.

– Ну, и чем же эта трезвая его мысль тебя взволновала? Правильно Иван сказал, на трезвую он правильно рассуждает, – заключил Петр, успокаивая жену.

– Такие трезвые мысли обыкновенно свидетельствуют о смятении души и разума и кончаются плохо, – не скрыла своего беспокойства Татьяна.

– Успокойся, Танюша, то огромное горе, какое терпят нынче люди, нам не обнять, – накрыл руки жены, лежавшие на столе, своими шершавыми рабочими ладонями и через них передал свое тепло ее беспокойному сердцу.

– Но ведь жалко: хороший человек Иван, а может погибнуть, – грустно посмотрела на мужа Татьяна и добавила с чувством бессилия: – А чем ему поможешь избежать трагического конца? Тысячи, которые дрожащими руками перебирает Софья, она теперь не выбросит, и Иван с угнетенным молчанием взирает на них.

– А куда ему деваться? В свое время он был толковый заводской инженер, а на деятельную самоперестройку не сгодился. Но он не погибнет, вернее, не погибнет больше того, как уже погиб, и этой своей частичной гибелью он защитил себя, как ты называешь, от трагического конца: заливает свое сознание и свою душу алкоголем, – однако Петр все же с печальным сочувствием Ивану посмотрел на жену, но тут же добавил: – По-моему, Софья его хорошо понимает, почему все прощает ему и относится с сочувствием да вдобавок, очевидно, еще и любит, с помощью водки она и сберегает его. Так что вмешательство наше может только нарушить равновесие, у них свой нашелся балансир.

Татьяна посмотрела на мужа с удивлением: ей никогда не приходила в голову такая мысль, однако она отлично знала, как женщины всегда готовы принести себя в жертву и прибегнуть к самым неожиданным способам спасения близких, и согласилась с мужем.

Она задержалась на кухне, а Петр прошел в зал. Дети закрылись в детской комнате, и оттуда слышался их веселый, беспечный смех. И Петр с теплой нежностью в сердце порадовался такому смеху детей, беспечный веселый смех детей – признак здоровой жизни семьи. Эта мысль слегка тронула его сердце, выходит, его работа вернула в семью детскую беспечность и счастливую беззаботность. Как немного, в сущности, для этого надо – только работа отцу, но именно такая удача стала для него трудно достижимой, не будет у него работы – не будет радости у детей. Но ведь не должно только на удаче, на случае строиться святое дело отца! Работа – непреложный долг отца, но вместе с тем, так же рядом естественная физическая и духовная потребность человека, востребовательность общества по чьей-то злой воле вдруг стала товаром рынка. А его руки с драгоценными навыками непревзойденного мастера, его голова с неистощимой творческой мыслью в новой жизни превратились в жестяные, никому ненужные побрякушки… Тьфу ты – какая гибельная, неестественная напасть на человека!.. на человека труда! Он постоял минуту посреди комнаты, энергично и сердито покрутил головой и произнес: Но ведь все это устроено людьми! Не природой, не Богом, наконец, как теперь стало МОДНЫМ кивать на небо. Устроено меньшинством людей во вред большинству людей труда, – он прошелся по комнате, недоуменно оглядываясь вокруг, будто искал ответ, и сам себе ответил: – Но если одни люди это гибельное дело устроили, так другие, имеющие за собой большинство, должны все перестроить по-иному, в интересах большинства людей труда. Ведь как прекрасно все было в советское время – о возможности трудиться, работать на себя и не думалось, словно все было так просто, как воды напиться.

Он еще прошелся по комнате, размышляя о своей сегодняшней жизни, и о сегодняшней работе, и о тех мыслях, какие ежедневно стали появляться у него. Его взгляд произвольно упал на комод – он все же продолжал искать что-то в комнате – и встретился вдруг со своими чуть насмешливыми глазами на портрете, а рядом стоял портрет жены с веселыми, задорными глазами, в которых, казалось, и здесь сияла глубокая синева. Он облокотился на комод и обратился к своему портрету со словами:

Так-то, братец мой, мы живем сегодня… Под принуждением нынешней жизни, что значит под принуждением демократов, правящих теперь всей нашей жизнью. Я стал замечать, что мы расходимся с тобой в некоторых вопросах, что мне очень огорчительно. В каких вопросах? А вот в каких. Ты остался таким, каким тебя сфотографировали в то, советское, время, и ты не изменился и стоишь здесь, рядом с Таней, тем, прежним, то есть советским. И хорошо, что я догадался убрать тебя с Доски почета, сохранить и поставить здесь таким, каким ты был – советским. И вот сейчас, спустя некоторое время, мне интересно побеседовать с советским гражданином. Нет, я тоже в убеждении своем остался советским человеком. Но меня заставили обманным порядком жить в других условиях, в другой, стало быть, стране, то есть уже во всем несоветском. И мысли мои бродят во мне, может быть, еще по-советски, но в другой форме. Не понимаешь? Ну, конечно, – ты ведь остался в советской эпохе, как теперь выражаются демократы, ты и о демократах не слыхал. Если просто тебе объяснить, – это люди, которые нашу советскую, народную демократию повернули на буржуазную, а народную власть, свободу и народное право – на власть, свободу и на право частного капитала. Тебе это трудно понять, потому что ты не испытывал господства капитала и не можешь его представить. А я, может быть, еще не в полной мере, но уже вкусил его, как горячего, и обжегся и от капитализма и от его демократии. Вот в этом мы с тобой расходимся… Как? Просто очень: ты не знаешь, что такое капитализм… Как я его воспринимаю? – Как народное горе и бедствие и очень болею, что многие люди, в том числе из вашего брата – рабочих, а еще пуще из интеллигентов, не понимают того, что капитализм превращает меня, рабочего человека, в бесправного раба, и я это уже кожей своей почувствовал. Вот в этом, братец мой, мы с тобой и разнимся: ты не знаешь, что такое капиталистическое бесправие и рабство рабочего человека и не оцениваешь того, что было у нас такое великое счастье, как жизнь в советском обществе. И не можешь оценить этого счастья, потому, смею тебя заверить, что считал его естественным явлением в мире. И советские люди, между прочим, тоже были новым, единственным явлением в мире, и надо много мысли твоей потрудиться, чтобы все это понять…. Или возьми другое. В то наше советское время мы с тобой работали на государственном заводе, и двигатели, которые мы с тобой производили, шли государству, то есть на общее благо. А общество наше через наше же государство из нашего общего труда предоставляло нам все социальные блага, даже растило и учило наших детей. И зарплата была у нас довольно-таки достаточная как для мастеровых рабочих, и почет нам был за это, и знатность, за что был выставлен на Доске почета. Но после либеральных, то бишь буржуазных реформ положение поменялось. Теперь на частном предприятии продукция делается не для государства, а для рынка. Конечно, ее может купить каждый на этом рынке, если есть за что. Но суть в том, что вырученные доходы идут не государству на общее благо, а на банковский счет хозяина завода. О наших социальных правах и речи нет. Их, оказывается, можно теперь только купить у того же хозяина завода, за плату, какую он назначит, с расчетом, чтобы наша зарплата вернулась к нему опять же с прибылью. Такая, брат, петрушка получается. Профсоюзный рабочком тут предусмотрительно ушел вообще в сторону, вернее, под хозяйскую длань укрылся. Вот такое, братец, дело, с которым ты не знаком, и в этом мы с тобой расходимся. Но в последнее время, то есть, откровенно признаюсь, за время безработицы у меня появились мысли, что рабочим людям надо защищаться, надо восстанавливать советскую власть, то есть власть рабочего народа. Значит, власть труда восстанавливать над властью денег, потому что, братец, нас разделили – власть денег и безвластие труда, права денег и бесправие труда. А защищаться, как я теперь отлично понял, надо силой рабочей организованности. Рабочей организованности, однако, без рабочей организации не получится. И хорошо, что такая организация еще сохранилась, что нашлись люди из нашего же брата, которые приложили усилия для сохранения такой организации – а это наша с тобой партия по названию – коммунистическая. Так вот и тут у нас получаются расхождения. Ты, помнится, сам себя принуждал чуждаться всяких организаций, особенно партийных, оберегая свою индивидуальную, ложную, конечно, независимость. Таким ты портретом вышел из того времени и таким тебе быть до конца нынешней жизни твоей. Но нынче, выходит, мы с тобой в разногласии. Я стал другим, потому что понял – мне нужна организация для коллективной защиты рабочих, для борьбы рабочих за свои права. Вот так-то, братец мой. Я должен пойти в эту самую рабочую организацию. А ты стой здесь таким, каким я тебя поставил, и напоминай мне о том нашем времени и обо мне напоминай, каким наивным я был и что мы имели в том нашем времени Советов, и какое у меня тогда лицо было, не по обличью, конечно, а по моей гражданской сути – рабочее советское лицо.

Так беседовал Петр со своим портретом, опираясь локтями на комод, пока к нему не подошла жена. Татьяна подошла сзади, положила ему на плечи руки и ласково, чуть беспокойно сказала:

– Замечаю, Петя, ты что-то часто останавливаешься подле своего портрета, с чего бы это? Мне не надо беспокоиться?

Петр выпрямился, повернулся к жене, обнял ее за плечи так, будто спрятал ее под мышку и, поворачивая ее к портретам, весело сказал:

– Нет, что ты, Танюша, никакого беспокойства не должно быть: ведь я же рабочий, трудовой человек – самая гражданская кость. А останавливаюсь здесь, – он указал на свой и ее портреты, – чтобы побеседовать с советскими людьми. Ведь они оттуда, из Советской страны, – и весело засмеялся, довольный своим сравнением.

– И о чем же вы беседовали, если не секрет? – засмеялась и Татьяна.

– На этот раз у нас был разговор о том, как мы разошлись в отношениях своих к организациям рабочих. Он остался на прежней своей позиции из того времени, – Петр взял и подержал свой портрет, затем бережно его поставил рядом с портретом Татьяны, – чуждается организаций и партий, а я понял, что мне не в партии нынче нельзя, организация рабочих край как необходима. Такой организацией может явиться только настоящая рабочая партия – коммунистов, – и проницательно, продолжительно посмотрел в глаза Татьяны.

Ее глаза с глубокой синевой медленно становились еще более сине-глубокими и из самой своей глубины светились родными радостными искрами. Он еще крепче обнял ее и поцеловал эти любящие, родные, понимающие его глаза с глубокой синевой…

Новая Васса Железнова

А у молодых соседей Шумеевых, с которыми Татьяну Семеновну свела болезнь бабушки Елены Ивановны и за жизнью которых она могла наблюдать, дела крутились на рыночной карусели. Татьяна Семеновна, случайно соприкасаясь с новыми молодыми людьми, видела, что Софья была довольна тем, как строилась ее семейная жизнь и тем, что она была и архитектором и каменщиком своего семейного здания, а Иван был, по всей видимости, доволен своим положением подсобного рабочего в этой стройке. И оба они считали, что все у них уже сложилось, и не задумывались, а так ли и окончательно ли сложилась их жизнь. Но, тем не менее, они каждый по-своему и молча не допускали постороннего вмешательства в их жизнь. Как-то Марья Сергеевна, наблюдая с горечью за пьяным сыном, попыталась его усовестить. Софья на старание матери отозвалась довольно необычным образом: