Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 52 страниц)

– Да, он мне говорил, что представил меня в качестве художницы, – сказала Татьяна, опять смущенно улыбаясь и слегка краснея. – Но я – не художник и никакой практики художничества не имею. Просто, когда-то по работе рисовала, в порядке увлечения, изображения конструируемых предметов и деталей для публичной демонстрации… У вас двойные стекла в витринах, так вы имеете в виду рисунки на стекле или на подвесках между стеклами?

– Вот видите, вы уже вносите деловое конструктивное предложение, которое мне не приходило в голову, – довольно сказала директриса, умело, и будто искренно, показывая свою неосведомленность в рекламном деле, так что Татьяна по своей честности ничего не заподозрила. – Идемте, посмотрим возможности в натуре.

Она повела Татьяну в магазин, осмотрели окна изнутри, потом вышли на улицу, здесь они посоветовались с разных ракурсов обозрения рисунков глазами покупателя и пришли к выводу, что целесообразнее и практичнее рекламные рисунки между окнами подвесить. Наблюдая Татьяну украдкой, искоса, Галина Сидоровна любовалась ее способности увлечения и исподволь влюблялась в нее. Они снова вошли в магазин, и Галина Сидоровна указала на простенки, где бы она хотела видеть тоже рекламные рисунки – броские, яркие, интересные для взора покупателя, небольшие размером, но украшающие стены и насыщающие интерьер. Вместе с тем, главный продуктовый ассортимент магазина должен смотреться с рекламы живо и колоритно.

Когда вернулись в кабинет, директриса весело сказала озадаченной Татьяне:

– Я наговорила вам много, все хотелось бы иметь, но что сможете, то и сделаете, вы не пугайтесь, говорят так: глаза страшатся, а руки делают. А то, что вы не художница, еще и лучше: вы не знаете мертвых штампов и трафаретов, которые художниками используются для рекламных раскрасок.

– Не таю секретов от вас, что никак не могу рекомендовать себя художником, я по профессии инженер-конструктор, знаю особенности и законы линий, но не знаю закона цветов, теней и света.

– Ничего, творческие находки приходят в процессе работы, – живо сказала директриса. – Вы начните, так как знаете.

– Начну я с эскизов, покажу вам, а вы что отберете, – все же Татьяна Семеновна не могла браться за работу наобум и делать кое-как, не такая живет в ней совесть, а непорядочность и позор человека всегда проглядывают из его дел.

Они расстались неожиданно для обеих как-то по-дружески. Краснова, выйдя из-за стола, проводила Татьяну до двери кабинета и по-женски отметила, что внешне проигрывает стройной, элегантной, интеллигентно-сдержанной, красивой Татьяне. Галина Сидоровна угадывала и духовно-нравственное богатство Татьяны и прониклась к ней чувством дружбы и любви. За своей суматошной, отбирающей все физические и душевные силы работой она давно испытывала тоску по хорошей подруге, которой можно было бы доверить все, чего не доверишь даже любимому мужу. В Татьяне она неожиданно увидела именно ту женщину, которая и может стать доброй подругой, и решила ее не терять.

Татьяна в этот же день пошла по городу обозреть витринные рекламы магазинов и в первую очередь выявила, что лично сама она никогда не обращала внимания на витринную рекламу. Она постоянно знала без рекламы, что ей надо было, и что она могла купить, а об этом реклама ей, что могла сказать? Что она не может купить, на что ее дети только и могут поглазеть и узнать, к какому разряду людей их отнесли? Реклама только и делает каждый день то, что напоминает людям, как рыночные реформы поразительно разделили людей на социальные группы. Всматриваясь в рекламу, Татьяна пришла к мысли, что экономическое реформирование на деле преследует цель разделить людей на обладателей экономики и на неимущих, на возобладавших силой над другими и на лишенных этой силы, на выделение единиц, имеющих в экономике опору для власти, и на массу людей, лишенных власти, и потому абсолютно безвластных равно, как и бесправных.

Татьяна Семеновна вдруг с поразительной ясностью поняла, что то, что называется демократией, при социально-экономическом разделении людей, имеет смысл только для обладателей финансово-материальной силой и превращается в пустышку для неимущей народной массы. Лишь откуда-то с заднего плана у нее выплыла мысль, что для того, чтобы воспользоваться провозглашением демократии, следует материализовать силу народной массы в противовес силе владельцев капитала. Но это возможно только при всеобщей, массовой организации людей труда. Однако это, наверно, само по себе не может придти, для этого нужно народное, а не буржуазное общество.

Значит, то, что лично с ней произошло вследствие социального реформирования под видом экономических реформ, так и останется навсегда. Еще несколько лет назад она была обладательницей недремлющих инженерных знаний и новых инженерных мыслей, которые воспламеняли в ней трудовое вдохновение, что ярко озаряло ее жизнь. Рыночное реформирование общества отняло у нее все источники вдохновения и озарения.

И вот теперь она бродит по городу и изучает витринную рекламу, чтобы, оказывается, – понять всю глубину своего бесправия в хаосе социального расслоения людей и своего бессилия перед владельцами капитала. Она пережила минуты, когда ощутила страшную потерянность своей личности, отчего внутренне содрогнулась.

Три дня она ходила по городу и срисовывала в блокнот все бросившиеся в глаза рекламные вывески и внутренние плакаты и картины в магазинах, мимоходом отметила цены, не найдя особой межмагазинной разницы. Зато сравнительно с рыночными многие магазинные цены у всех были почему-то выше. Этого она не понимала и, к своему удивлению, обнаружила, что в магазине Красновой цены на главные продукты были ниже рыночных, не на много, но все-таки ниже, и этого она не понимала тоже. Вообще торговых секретов не понимала, как и людей, работающих в торговле, но, кажется, уловила смысл слов секрет фирмы, который по ее разумению заключается в том, чтобы утаиться от соперника и обмануть его.

Затем Татьяна Семеновна еще три дня рисовала этюды рекламных символов товаров, сделала их по два экземпляра на каждый товар для выбора директрисой. Набросала и этюд под названием: Сравните наши цены: они ниже рыночных, тут же вычертила конструкцию щита с заменяемыми табличками.

Галина Сидоровна внимательно рассматривала каждый этюд и, не скрывая своего восхищения, воскликнула:

– Да вы настоящая художница, Татьяна Семеновна! Из всего, что вы нафантазировали, нам на первый случай и десятой части хватит, а остальное пусть лежит в запасе. Выбирайте для первого показа на ваш вкус, – и смотрела на художницу с радостным удовлетворением, что подвернулась такая находка в деловое сотрудничество, и глаза ее на минуту заблестели откровенной мечтательностью.

– Я осмотрела чуть ли не все магазины города, – сказала Татьяна, – но в моих этюдах нет ни одного повторения художников. И вот этого нет нигде, что, я считаю, будет главным в вашей рекламе, – и показала рисунок своеобразного прейскуранта.

– А вот это будет здорово! – воскликнула Галина Сидоровна, вглядевшись в слова Сравните наши цены и, представив, какое притягательное влияние они будут иметь. – Как это все пришло в голову вам, человеку, далекому от торговли?

– Зато близкому к покупателю, – усмехнулась Татьяна Семеновна. – Только мне непонятно, какой от этого выигрыш магазину?

– Не один выигрыш, а целых четыре! – с пафосом воскликнула директриса, а пафос приходит от выигрыша, но не от просто удачного, а просчитанного вперед выигрыша, так что и свой пафос в работе можно просчитать, ежели трудиться с энтузиазмом и воодушевлением и ежели есть, для кого трудиться, а не только для себя, энтузиазм – это свойство души не собственника, не индивидуалиста, а коллективиста, артельщика. – Первый выигрыш – это выгода нашим покупателям, небольшая, правда, но выгода, если брать месячную сумму покупок. Второй – привлечение потребителя, третий – увеличение продаваемой массы товаров и четвертый – более заинтересованный отклик предпринимателей-производителей и оптовиков-поставщиков, да и вообще, – подвела с веселой приподнятостью итог Галина Сидоровна. – К примеру, наши кондитерская фабрика и молокозавод за нашим магазином бегом гоняются, и оптовики тоже навязываются и уступают в цене. Так что скорее рисуйте ваш прейскурант.

Они еще поговорили о красках, о щитовых материалах, незаметно перешли на личную жизнь и рассказали о своих семьях, о хозяйственных заботах и о непомерных трудностях людей в жизни при реформах, отбирающих у человека, а пуще у трудящейся женщины и радость жизни и здоровье. Проговорили они к обоюдному удовольствию больше часа, под конец перешли на женское ты и расстались уже подругами.

Машина принята в работу

Петр Агеевич, пользуясь восстановленными дружескими связями на заводе, поставил на машину кузов – фургон. Весь автомобиль покрасил под цвет тепловоза и на другой день выставил машину во дворе на ее прежнем месте для всеобщего обозрения под ярким солнцем и чистым голубым небом. Клены во дворе тихо шевелили ветвями, и листья отливали зеленым глянцем. Директриса, только что вернувшаяся из очередного объезда поставщиков, радовалась машине и, потирая руки, как заправский деловой предприниматель, с ласковой благодарностью светила на Петра своими большими глазами, и другие работники обступили машину и обменивались радостными восклицаниями в адрес Петра Агеевича и Галины Сидоровны, которой теперь легче будет решать транспортные проблемы.

А Петр Агеевич имел мысли другие: он знал свои заслуги в восстановлении машины и в удачном создании для себя рабочего места, в приобретении постоянной работы. А задержки зарплаты в таком магазине, наверно, и не бывает.

Галина Сидоровна позвала его в кабинет.

– Петр Агеевич, я вам признательна – без моего участия и без моей заботы вы сделали для магазина машину за каких-то двадцать тысяч и, по сути, ежегодную миллионную экономию на транспортных расходах. Вы для всех нас негаданная находка! – патетически проговорила директриса, пристально и благодарно глядя на Петра, остановившись посреди кабинета, а, не садясь, как всегда за стол. – А как нам с вами расчет держать, вы уж сами назовите, пожалуйста, – и не отступила, а как бы держала для получения ответа его перед собою всей своей массивной грудью.

– Это вы в том смысле, сколько мне за работу платить по ремонту машины? – задал Петр вопрос, который он давно про себя решил, и, не кривя душой, а совершенно искренне и правдиво ответил: – Нисколько вы мне не должны: вся работа проводилась в мое рабочее время, а если когда и прихватывал часок-другой сверхурочно, так это была моя добрая воля, – совершенно в своем бывшем советском духе успокоил Петр и, как бы закрывая разговор об оплате, сказал: – Вот теперь надо подумать, где на ночь ставить машину, а то, замечал, на нее уже прицеливаются некоторые типы. Никак во дворе нельзя оставлять.

Галина Сидоровна понимающе посмотрела на Петра, сообразила, что об оплате его работы по восстановлению машины с ним разговаривать бесполезно. Сменила выражение лица на решение другой своей задачи, повернулась к столу, села, взяла лежавший сверху лист бумаги и буднично-деловым тоном вслух прочитала приказ по магазину о приеме на работу Золотарева Петра Агеевича в должности шофера-экспедитора и дала ему расписаться на приказе в знак согласия. Петр с чувством, скорее, победы и трудового утверждения, чем радости, расписался.

– Теперь несите нам свою Трудовую книжку, Петр Агеевич… присядьте, – весело сказала Галина Сидоровна, сама довольная тем, что могла сказать про трудовую книжку, и добавила: – Мы в магазине чтим Трудовые книжки. Знаете, почему? – и, сделав лицо серьезным и торжественным, ответила на свой вопрос: – Первым делом, для того, чтобы человек не чувствовал в своей жизни разрыва между прошлым, настоящим и будущим.

– Но ведь прошлое у нас было советское, – неожиданно и для себя вставил Петр и почувствовал в себе вдруг поднявшуюся гордость за свое советское прошлое, не только за свое советское трудовое прошлое, а вообще за советское прошлое.

– Вот именно – советское прошлое! От него, советского человека, ничто не должно отрывать, а Трудовая книжка как раз эту связь и протягивает по всей жизни трудящегося. Потому, второе, – Трудовая книжка удостоверяет, каким образом человек ведет свою жизнь в новом, буржуазном, времени, кто он, представший перед нами гражданин, – живущий своим трудом, или – живоглот? Кроме того, эта наша трудовая книжка – все же социально-правовой документ и наставляет нас, куда трудовому человеку следует вести свое дело, – она улыбнулась тихой, мягкой улыбкой, а глаза ее наполнились ярким, радостным блеском. Она решительно выпрямилась и добавила:

– Сейчас мы боремся за право на труд, хотя бы на простой, кормящий труд, а о том труде, какой у нас был в Советской стране, мы уже и не думаем. А ведь в то время как ни в одной стране мира, как ни в какое другое время, все наше человеческое достоинство и благородство шло от нашего труда, потому что в Советской стране труд был советским, то есть благородным, государственным, не будничным, а творческим и героическим, строился и производился нами на общенародное дело. Вот что мы утратили, а вернее, у нас отобрали вместе с правом на труд – благородство труда. Есть за что побороться, Петр Агеевич? – она легко поднялась и прошлась по кабинету, что вообще-то делала редко, видно, она была взволнована.

Петр смотрел на нее вопрошающим взглядом, стараясь угадать, какой она человек, какие мысли и чувства руководят ее высказываниями и всем ли высказывает свои такие мысли или только ему? Если это так, то какого она мнения о нем? Галина Сидоровна остановилась против него и открыто, доверительно улыбнулась и снова заговорила так, что Петр понял, что она ему доверяет:

– Нынче и Трудовую книжку государство поставило ни во что, вроде того, что этот документ при частной собственности на средства производства потерял государственное значение, и человек как работник частного производства со своим трудом, тоже как будто частным, тоже потерял государственное значение. В таком случае, почему государство должно выплачивать ему государственную пенсию? Помните, поначалу демократы, провозглашая капитализм вместо социализма, убеждали нас, что капиталисты своим капиталом будут обогащать государство и сытно кормить своих рабочих, потому они, капиталисты, имеют первостепенное государственное значение, а рабочие их заводов и промыслов – не государственно-значимые люди. Стало быть, таким рабочим не положено государственное обеспечение, пусть себе на старость сами делают накопления из своего заработка. Значит, и трудовой стаж твой государству не надобен, а только тебе самому для длительных пенсионных накоплений, работай до упаду, если не выставят с работы, что мало вероятно, господин рабочий. А если заведешь трудовую книжку, она не будет государственным документом, и государству ее не предъявляй. Но такой порядок работает опять-таки на капиталиста трижды – первое, это позволяет ему с твоего безропотного согласия эксплуатировать тебя под самую завязку, второе, коль ты будешь держаться за работу для своей будущей пенсии, он будет без страха манипулировать твоей зарплатой по своему усмотрению, с выгодой для себя, конечно, и третье, он освобождается от отчислений в пенсионный фонд вместе со своим буржуазным государством. Правда, этот порядок пока еще не оформлен Законом, но, по всему видно, к тому идет. Ведь не зря телевидение и радио вместе с газетами запугивают всех постарением населения до того, что некому будет работать на пенсионеров… Но мы у себя Трудовую книжку с почета и значения не снимем до победного конца, когда вернем ей государственное значение и право, – она не дала Петру возможности ни ответить, ни спросить, а быстро шагнула за стол и взялась за телефон, стала набирать номер и сказала:

– Здравствуй, Михаил Александрович!.. Нет, о деле я: у тебя на школьном дворе гараж свободен?.. А освободить трудно?.. Да вот машиной обзавелась… Подарили мои работники, вернее, один у нас завелся такой богач. Приходи, увидишь и даже прокатишься, – говорила она весело, шутливо и потом с близкой доброжелательностью пояснила Петру:

– Это мой муж Михаил Александрович Краснов, директор школы, у него в школе есть производственная мастерская, а при ней гаражный бокс для грузовой машины. Там и поставим нашу лайбу на некоторое время, пока разбогатеем, – надежное место с точки зрения охраны. Вообще-то у нас есть наш товарный склад, там можно поставить и машину, но будет далеко за ней ездить, это на окраине города, где были торговые базы, мы купили их, а такая технологическая машина должна быть постоянно под руками.

Все это удовлетворило Петра, как нельзя лучше, и он предложил дальше:

– Теперь уж надо машину зарегистрировать в автоинспекции, получить техпаспорт, номер. С этим делом, видно, будет канитель.

– Да?.. Я как-то о регистрации не подумала… Но канители надо избежать, – и, не откладывая, опять взялась за телефон, полистала свою записную книжечку и набрала номер, и Петр стал свидетелем такого разговора:

– Это ГАИ? А капитана Глушенкова можно?.. Знакомая… хорошая знакомая. – Здравствуй, Роберт Борисович, Краснова Галина Сидоровна побеспокоила, да, бывшая соседка… – и дальше пошли любезные расспросы о жизни, о жене, детях, об успехах по службе, о происшествиях и автоавариях на дорогах, угонах машин, сочувствие по случаям трудностей и опасностей в работе гаишников, потом в некотором похвальном тоне: – Читала о твоем героическом поступке при задержании бандитов, поздравляю тебя. Хотя не знаю, можно ли поздравлять со встречей с опасностью?.. С победой можно… Поздравляю, стало быть, с победой, желаю таких же успехов в дальнейшем… Ну, и ты меня поздравь с приобретением автомашины… Нет, грузовой для магазина. Не новая, но восстановленная, как новая… Да, документы передачи есть… А нельзя, чтобы посмотреть ее на месте… обязательно в инспекцию? Хорошо, завтра утром, чтобы без ожиданий, будешь на месте? Договорились… – и пояснила Петру: – Знакомый парень, когда-то жили по соседству на одной площадке, до сих пор на ты, – и дала поручение Крепаковой Зое Митрофановне, товароведу: – Завтра поедем регистрировать машину, приготовь пакетик, чтобы, как говорит Петр Агеевич, меньше канители было.

– Понятно, – сказала Зоя Сергеевна. – Сколько?

– Да не лимон, конечно, а простой пакет угощений для мужика с подчиненным, две бутылки и хорошую закусь, поувесистей, на вес ведь будут определять, но и не очень, чтобы в глаза не бросалось и по весу и по наглядности, придется с пакетом оставлять.

– Хорошо, Галина Сидоровна, я поняла; попривлекательнее и подешевле, можно идти?

Заметив на лице Петра выражение недоумения и даже тень протеста, Галина Сидоровна, как бы поясняя и извиняясь, сказала:

– Понимаете, Петр Агеевич, какое дело… Словом, вы заметили, наверно, что я разговаривала с инспектором весело, немного наигранно и льстиво и, конечно, неискренно, но сознательно, а в душе у меня в это же время бушевал протест и злость кипела, проклятие вопило, короче, во всем моем существе велась борьба, но я, чувствуя это состояние протеста, сдаюсь все же под напором обстоятельств, – она отвернулась, чтобы, очевидно, преодолеть свое негодование, привести себя в душевное равновесие и скрыть от Петра Агеевича свое неумение играть роль артистки до конца, но затем, встряхнув головой, слегка надорванным голосом проговорила далее:

– Я до дрожи в сердце противница всяких подарочных подношений, благодарностей, взяток, другого рода презентов людям, несущим службу, считаю все это аморальным, но дело в том, что такую жизнь нам навязали, такой введен порядок взаимных связей при решении самых простых, повседневных деловых вопросов, такой образ мышления внедрен, что по-другому нельзя, это стало стандартом понятий и убеждений при совершении коммерческих и даже государственных сделок. Такова ядовитая окраска буржуазно-либеральной демократии, которую нам прививают насильственным образом. Вот так знамя буржуазной демократии превратилось в отвратительный жупел, под сенью которого утвердился порядок вымогательства презентов, взяток, благодарностей, даже обещаний не поддерживать коммунистов, все это объединяется общим знаменателем – коррупцией, а в философско-психологическом понимании – коррозией нравственно-морального здоровья общества… Так что не осуждайте меня, Петр Агеевич, – в таком обществе мы теперь живем, а для его изменения нам нужна борьба, а пока… – она горько улыбнулась, пошевелила своими округлыми плечами, словно освобождаясь от лежавшей на них тяжести, помолчала, разглядывая свои бумаги на столе.

Петр слушал директрису, вникал в ее слова, понимал ее и как-то уже по-дружески близко сочувствовал ей, но по своей натуре, по своему еще удержавшемуся рабочему характеру не мог принять ни нынешнего строя жизни, ни ее демократических порядков, поставивших честных рабочих людей в унизительное положение, когда даже ради общего, полезного и необходимого дела надо думать об обязательной подарочной благодарности за то, что кто-то должен исполнить свой служебный долг и дать формальную санкцию или поставить маркировочное клеймо на встроенность в общий производственный процесс. Вот так капиталистическое общество превращает своих членов в промаркированных клеймом взяточничества.

Разом с этим Петр чувствовал к Галине Сидоровне благодарность за ее доверие к нему, за то, что она в чем-то открылась перед ним, и ответил:

– Как я вас могу осуждать, Галина Сидоровна? Ведь вы же для общей нашей пользы… Я с трудом, правда, начинаю понимать своим рабочим рассудком, что мы сами получили такое государство, у которого надо все или вырывать силой или выкупать. А кто представляет это государство – или президент, или инспектор – это детали.

Директриса весело и громко расхохоталась. В это время в дверь с наружи постучали, и тотчас дверь открылась, в ней встал мужчина лет сорока, довольно плотный, ладно, по-спортивному сложенный, с седеющей головой, с добродушным, слегка скуластым лицом, с улыбчивыми карими глазами. Он открыл для себя дверь, не дожидаясь разрешения, и сказал:

– Здравствуйте, я без позволения вошел, кажется, в неподходящий момент, но я по приглашению.

Галина Сидоровна только выпрямилась за столом и произнесла, продолжая смеяться:

– Как раз в самый подходящий момент, Михаил Александрович… Это мой муж, а это – Петр Агеевич, наш шофер, будьте знакомы.

– Здравствуйте, Петр Агеевич, очень приятно познакомиться, – подал руку Михаил Александрович, всматриваясь в лицо Петра и пожимая его руку. – Постойте, постойте! Мне весьма знакомо ваше лицо, да вы Золотарев Петр! Знатный мастер заводской! Но почему – шофер в магазине? Ах да, понимаю, понимаю: сокращен по сокращению… – он сел рядом, смотрел на Петра прямо, весело, в упор. – За что митинговали, товарищи рабочие, то и получили, – демократия без коммунистов есть, а прав на труд нет.

Галина Сидоровна рассказала, о чем у них только что шел разговор, и пересказала слова Петра о нынешнем государстве Российском, при этом она, держала интонацию с каким-то скрытым намеком. Михаил Александрович повторил слова Петра и тоже весело сказал:

– Правильные слова! И удивительные еще тем, что сказаны рабочим, для которого детали не имеют значения, чтобы это государство скинуть в болото истории, – и вдруг еще раз всмотрелся в Петра и спросил:

– Татьяна Семеновна Золотарева не жена ли вам будет?

– Жена, – поспешно ответил Петр с горделивыми нотками в голосе, угадывая в вопросе Краснова не праздный интерес к Татьяне.

– Я с нею знаком, – сообщил со значением Краснов, – она некоторое время по доброй воле вела факультативный практикум по черчению для наших учащихся… Замечательная женщина, не только прекрасный инженер, но, кажется, врожденный педагог, она тоже без работы?

– Да, она раньше меня сокращена была, – с печалью поведал Петр, – инженеры прежде всех оказались ненужными на заводе.

– Это уж ведомо: когда берутся разрушать, первым делом рушат передовое, прогрессивное, духовно-нравственные крепи, – заметил Краснов.

– Она завтра будет здесь, – сообщила со значительным оттенком в голосе Галина Сидоровна, помня, как они дружески расстались, о чем Михаил Александрович сразу же догадался. – Мы договорились с ней на расписание рекламы. А ты не поможешь нам со своими ребятами по ее чертежам щиты сделать? Ребятам заработок будет. Чем нам кому-то платить, пусть ребята подработают, и практиковать будут на столярном деле.

– С удовольствием ребята возьмутся за такое дело, – подхватил Михаил Александрович. – И с Татьяной Семеновной имею интерес встретиться, в какое время она будет?

Галина Сидоровна подробно рассказала об их с Татьяной Семеновной планах, и Петр с душевным торжеством усадил Михаила Александровича в кабину машины как первого пассажира и повез на школьный двор.

Свет не без добрых людей

В кладовке магазина нашелся подходящий обрезок древесно-стружечной плиты, который как раз сгодился на щит рекламного прейскуранта, и Татьяна Семеновна покрасила его белой эмалью и оставила на просушку в бытовой комнате магазина. Тут ее и нашел директор школы, а директриса магазина вместе с Петром пораньше покатили в автоинспекцию на своей машине.

– Вам муж не сказал о моем желании встретиться с вами? Нет? Возможно, позабыл, возможно, не придал значения… Давайте присядем, впрочем, мы, здесь посторонние люди, выйдем во двор на скамейку, – он мягко взял ее под руку и вывел к скамейке во дворе под кустом сирени, тень от него лежала на стене поблекшим кружевом, иногда она вздрагивала, как легкая занавеска под дыханием ветерка.

– Я хорошо вас помню, Михаил Александрович, по тем случаям, когда вы приводили к нам в КБ учеников, – сказала Татьяна, недоумевая однако, зачем теперь-то она, безработная, понадобилась директору школы во время каникул. – Но после как-то не пришлось встречаться. А муж, наверно, действительно, не придал значения вашим словам.

– Представьте, Татьяна Семеновна, и я вас запомнил по тем занятиям, какие вы увлеченно проводили с нашими ребятами, и по тому интересу, с каким ребята вас слушали, с какой охотой они бежали на ваши занятия, и по тем моим мыслям, какие у меня на ваших занятиях возникали: вот бы такую учительницу заполучить в школу по черчению, или по математике, или по физике, – с воодушевлением проговорил директор школы, он говорил искренне и для Татьяны и для себя, и эта искренность радовала его, он был рад встрече с запомнившемся приятным человеком, от которого веяло обаянием.

– Учительница? Я? – удивилась Татьяна. – Инженер – учительница?

– Чему вы удивляетесь? Я двадцать лет директорствую в школе и хорошего учителя узнаю по походке, – засмеялся Михаил Александрович. – Вы – прекрасный педагог и воспитатель, но не знаете в себе этих способностей, поверьте мне, педагогу с двадцатипятилетним стажем, кандидату педагогических наук.

– Допустим, что со мной так, но в школе работают специалисты с педагогическим образованием, – усомнилась Татьяна.

– Верно, в школу приходят люди с педагогическим образованием, но не все с педагогическими способностями, согласитесь. Я вас уговариваю не потому, что вы без работы, а потому что вы не знаете своих дарований педагога и с ними пребываете, в безработных, – она от слова дарований улыбчиво и с недоверием посмотрела на директора, а он в ответ горячо воскликнул: – Да-да, не удивляйтесь тому, о чем я говорю!

– В мыслях никогда не готовила себя к такой работе – быть учительницей, из меня получился неплохой увлеченный конструктор, – задумчиво и несколько растерянно произнесла Татьяна.

– А вам разве не известны случаи, когда человек долгое время не знает не только о своих способностях, но и о призвании?

Татьяна не ответила на вопрос директора, который только и занимался тем, что помогал своим ученикам выявлять свои способности, а то и дарования открывать, она помолчала, потом откликнулась:

– В городе, наверно, не мало найдется учителей, нуждающихся в месте, если оно у вас в школе есть.

– Не знаю, учетом таким не занимался. Сейчас я веду речь о конкретном педагоге от природы, а не от Бога, как нынче принято выделять людей, как будто Бог более гениален, чем природа. А что касается места, так оно в школе как раз освободилось – ушел в коммерцию учитель черчения, не плохой учитель черчения, у нас ведь школа с инженерным направлением, но потянула коммерция парня лимонами, говоря жаргоном коммерсантов. А с другой стороны, я его понимаю: мужчине, молодому, здоровому сидеть на пятьсот рублей не личит, как говаривала моя мамаша. Или вас уже приворожила Галина Сидоровна?

– Нет, не приворожила, да, кажется, и привораживать не станет, хотя мы, наверняка, подружимся. Временно я взялась сделать витринную рекламу, есть у меня некоторые наклонности к дизайну… Что не попробуешь при безработице.

Он замолчал, несколько раз взглянул на Татьяну сбоку, то ли обдумывал что-то, то ли ждал вопроса от нее, достал ветку сирени, помахал у лица. Ей показалось, что молчание становилось неловким, и она спросила:

– А что, учителей нынче вы сами подбираете, без согласования с роно?

– Этот вопрос решается обоюдно, совместно – роно и дирекция школы, чаще по инициативе школы. Но это не значит, что таким путем повышается качество учительских кадров или развивается демократия в жизни школы, скорее наоборот, – заметил Михаил Александрович, внезапно оживился и заговорил горячо и настойчиво. – Так давайте оговорим вопрос вашей работы в школе. Получая место работы учительницы, вы приобретаете почти стопроцентную гарантию от безработицы. Это первый для вас выигрыш. Зарплата относительно невысокая, но более или менее стабильная, а выплачивать… Но должно же когда-нибудь отрегулироваться это положение, – говоря так, Михаил Александрович внимательно наблюдал за лицом и глазами Татьяны, по их меняющемуся выражению он определял силу своих слов и направление ее мыслей. Он видел, что Татьяна Семеновна уже согласна на его предложение, но что-то ее еще удерживало, и он понимал, что, это что-то было от принципа ее высокой нравственности и порядочности.

Разглядев, какие мысли и чувства владеют Татьяной Семеновной, Михаил Александрович старался придать своим словам еще больше убедительности, он заговорил о том, что учитель все же больше других социально-профессиональных групп людей защищен и государством и от государства, имеет некоторые поощрительные льготы, которые при нормальной жизни будут приобретать все больший вес.