Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 52 страниц)

– Тогда я сам понесу ее в операционную, – сказал угрожающе Петр Агеевич, подходя к больной.

– Нет, вы этого не посмеете сделать, – заступила дверь, раскинув руки, женщина.

– Что тут случилось, почему такой сыр-бор, Митрохина? – вдруг выступил из-за сотрудницы главный врач больницы Корневой Юрий Ильич. И, взглянув на Петра Агеевича и узнав его, он спросил:

– Что происходит, Петр Агеевич, из-за чего вы наш бедный храм всколыхнули? – и подал ему руку.

Увидев лежащую на топчане девушку, снял очки, наклонился над ее лицом, послушал дыхание, потом приподнял слегка закутанную ногу, затем, заметив забрызганные кровью брюки на Петре Агеевиче, выслушал его рассказ о случившемся, приказал сотруднице, которую уже окружали три-четыре женщины в халатах:

– Позовите травматолога Михаила Гавриловича быстро, носилки давайте сюда, больную в операционную травматологии.

Появились еще работницы больницы с носилками и травматолог Михаил Гаврилович в халате и шапочке, человек с белобрысым лицом, на котором резко выдавался неумеренный подбородок, и сказал своей операционной сестре:

– Противошоковый укол и с анестезиологом готовьте к операции.

– Девушка молоденькая, Михаил Гаврилович, нога должна быть не только спасена, но и красивой, правильной остаться, – сказал главврач озадаченно.

– Вас понял, Юрий Ильич. Возможно, понадобится кровь, и у меня осталось только три операционных пакета из страхзапаса. Хорошо, если одним обойдусь, израсходуемся – что дальше делать? А от подобных случаев нам не отделаться. В долг аптека больше не дает… – он взглянул на Петра Агеевича и спросил, смущаясь: – Она кто вам?

– Никто, – ответил Петр Агеевич, – случайный прохожий. А сколько стоит ваш операционный пакет? – спросил он, догадываясь о положении больницы, подумал о несчастных случаях с людьми, которым нужна экстренная помощь и операционные пакеты.

– Если вы сможете… – робко и как бы стыдясь своего попрошайничества, проговорил хирург, – то в аптеке скажут, а цены скачут каждый день и все выше. Пройдите в аптеку вот со старшей сестрой, – и пошел в операционную мыться.

– Такие, Петр Агеевич, у нас некрасивые дела, – потерянно развел руками главврач, направляясь в дверь вслед за хирургом, говоря: – Если, конечно, вы сможете…

Петр Агеевич по пути в аптеку, которая располагалась в этом же корпусе, сказал старшей сестре:

– Как раз, кстати, сегодня утром аванс получил.

Сестра и довольно, и, как показалось Петру Агеевичу, грустно-завистливо посмотрела на него. И он понял ее тихую зависть, которую она не в силах была сдержать и скрыть в своих глазах.

Денег у него оказалось достаточно для операционного пакета, а на случай, если для девочки потребуется кровь, то он готов свою дать, а если его не подойдет, то он легко найдет подходящего донора, пообещал Петр Агеевич, вспомнив полнотелых, здоровых девчат магазина.

Когда он вернулся из аптеки, операция уже началась. Вышедшая сестра сказала, что операция будет сложная, обе берцовые кости разбиты, их будет сложно собрать и соединить, но Михаил Гаврилович травматолог от Бога, опытный, по сборке костей он виртуоз, так что ножка у девочки примет, будем надеяться, свою форму.

Петр Агеевич попросил подружек Маринки подежурить возле больной, дал им телефон магазина, к какому его могут позвать, и просил сказать ему, как пройдет операция, и как будет чувствовать себя девушка после операции, и ушел на работу.

Кладовщица Аксана Герасимовна сразу же заметила пятна крови на брюках у Петра Агеевича, тут же все выспросила, посоветовала ему надеть рабочий халат и не снимать его до дома, а дома Татьяна Семеновна приведет брюки в надлежащий вид. Так оно все и было сделано, но через час весь коллектив магазина знал, что с их слесарем-водителем произошло, за его аванс похлопотал весь местком, и Петру Агеевичу дали ссуду в подотчет.

На другой же день в обеденный перерыв, набрав в магазине пакет угощений, Петр Агеевич пошел навестить Марину. Состояние ее было удовлетворительное для реанимационной палаты. Она уже могла здраво разговаривать, рассказала, что ночью ее берегли родители. Отец ее – художник-декоратор Дома культуры завода, а мать – преподаватель музыки музыкальной школы.

Подружки тоже побывали у нее с утра, будут возле нее до выздоровления. Они рассказали ей все, что с ней произошло, кто ее спасал. И она трогательно, совсем еще по-детски благодарила Петра Агеевича за его старание в ее спасении. А подружки ее так растерялись, что не могли сообразить, что было им делать. Родители тоже, конечно, будут благодарить и Петра Агеевича, и врачей и найдут что-нибудь такое, чем отблагодарить всех. А нынче, сказал папа, нельзя без того, чтобы не рассчитаться с людьми за благодействие. Петр Агеевич, как мог, успокоил девушку в отношении благодарности, тем более за простое исполнение гражданского долга, а не за благодарность, и, оставив угощение, ушел с противоречивым чувством в душе – радостным оттого, что с девушкой будет все хорошо, и печальным от того, чем девушка озабочена.

На третий день после случая с девушкой, которую уже перевезли в палату с загипсованной ногой, в магазин пришел и разыскал Петра Агеевича щупленький мужчина с небольшой жестковолосой бородкой на худом лице, которое от худобы казалось с очень мелкими чертами. В руках он держал большую папку-планшетку. Поздоровавшись с Петром Агеевичем, он представился:

– Здравствуйте, Петр Агеевич, я – Виталий Михайлович, художник-декоратор нашего заводского Дома культуры, отец девочки, которая была сбита автомашиной, и которую вы спасли от смерти, пришел вас поблагодарить за ваш благородный человеческий поступок, – он схватил руку Петра Агеевича, сильно сжал ее натруженной рукой художника и долго тряс ее, и все говорил, говорил благодарственные слова, горячо дыша в лицо Петра Агеевича.

– Что вы, что вы – мой поступок, ей-богу, никакой не подвиг, а самый простой прием по оказанию помощи пострадавшей девушке, – говорил в ответ художнику со своей искренностью Петр Агеевич, действительно, чувствуя себя смущенным от неумеренной признательности художника. – С моей стороны небольшое дело-то было сделано, что сделал бы каждый, окажись на моем месте. Так что не стоит мне никакой благодарности… Хорошо помог вашей девочке хирург – вот кому большая благодарность. Будем надеяться, что все хорошо обойдется.

– Да, да, вы правы! Но все-таки вам в первую очередь наша родительская благодарность. И, знаете, Петр Агеевич, я сейчас не имею возможности вернуть вам деньги за операционный пакет и другие лекарства. Понимаете, мне и зарплату платят только минимальную, да и ту не выдают уже третий месяц. Потому прошу вас, вы уж потерпите, пока я подсоберу деньжонок и смогу вам вернуть.

Петр Агеевич стал и по этому поводу успокаивать художника и категорически отказался брать у него деньги. Но художник на такую уступку не согласился, обещал вернуть деньги сполна, а потом попросил:

– А сейчас я попрошу вас уделить мне часок времени. Выйдем во двор и мне попозируете. Пожалуйста, я вас прошу, сделайте мне такое одолжение. Я хоть этим смогу вас отблагодарить, всего один часок.

Петр Агеевич и от такой благодарности отказывался, считая, что оказание помощи пострадавшему человеку, если даже оно закончилось спасением жизни, не заслуживает благодарности, как всякое исполнение человеческого долга. Но потом он под напором художника уступил ему, попросил только, чтобы весь сеанс провести не во дворе, а в кладовой Аксаны Герасимовны.

Художник усадил Петра Агеевича на освещенное место, развернул свой планшет, прикрепил лист бумаги и стал поспешно набрасывать контур лица, а потом, пристально всматриваясь в него, затем медленно и осторожно принялся наносить черты лица.

Через час портрет был готов. Аксана Герасимовна, наблюдавшая за работой художника, была первым критиком рисунка:

– Какой замечательный портрет получился, и как здорово, Петр Агеевич, вы похожи… И вся ваша душевная живость видна на портрете.

– Ну, вот, Петр Агеевич, первые критические отзывы мы с вами получили. Смотрите теперь вы сами на себя.

Петр Агеевич взял портрет в руки, поворочал его под разные углы зрения, остался доволен, и теперь он художника благодарил, оказывается и карандашом можно целостный портрет сделать.

Пока художник и Петр Агеевич обсуждали рисунок с натуры, Аксана Герасимовна выскочила из кладовки и привела Галину Сидоровну полюбоваться портретом. Галина Сидоровна полюбовалась портретом Петра Агеевича. Она умела ценить художественные творения и, высказав свое восхищение, как она сказала, художественным произведением, предложила Виталию Михайловичу выполнить заказ на создание художественной галереи работников магазина.

– По сто пятьдесят рублей мы вам заплатим. Дней пять вам хватит на занятие?

– А сколько у вас сотрудников? – спросил художник, воодушевленный возможностью подзаработать.

– С работниками кафе – двадцать сотрудников.

– Если все согласятся, я возьму и по сто рублей за портрет, и мне будет достаточно, – сдерживая свою творческую радость, а больше – радость от неожиданно подвернувшегося заказа на работу, и тем самым предложил свою способность на сговорчивость художника.

– Вопрос оплаты мы обсудим в коллективе, в долгу перед вами мы не останемся, – сдержанно пообещала художнику Галина Сидоровна, – загляните послезавтра. – И за сдержанностью, и за приглашением чувствовалось подбадривающее художника обещание.

Касса взаимопомощи утвердилась

Поручив Петру Агеевичу переговорить о создании кассы взаимопомощи с партийными товарищами, Галина Сидоровна пригласила к себе адвоката, который работал в магазине на полставки юрисконсультом, и обсудила с ним вопрос, связанный с созданием кассы взаимопомощи. Условились, что юрисконсульт подготовит проекты всех необходимых документов.

Затем Галина Сидоровна не посчиталась со временем и побывала в Жилкомбанке и в Сбербанке, с которыми имел взаимоотношения магазин, и там прояснила все вопросы по созданию и работе кассы взаимопомощи. Ее озадачивал не сам факт создания кассы взаимопомощи, а ее операционная деятельность и финансовые взаимоотношения с магазином. Словом ее беспокоило все, что может придушить народное начинание в зародыше.

Она предчувствовала, что в создании и существовании кассы взаимопомощи кроется что-то общественно важное для обездоленных людей, и старалась понять это что-то важное и создать условия для его защищенного существования, оградить от чиновничьих наскоков. А еще она боялась завистливых оговоров, поэтому ей хотелось, чтобы были созданы все условия для открытой, прозрачной, гласной деятельности кассы, ее полной подотчетности членам кассы.

Она упорно обдумывала каждый документ, который подготавливал юрисконсульт, и то, как она будет его разъяснять и требовать исполнения. Касса должна быть стерильно чистой, говорила она себе и другим, памятуя, какое множество людей было обмануто созданием различных мыльнопузырных фондов. Только своей прозрачной чистотой касса заслужит доверие и уважение ее членов, а дальше, может, пойдет ее особое развитие в рабочую кооперацию пайщиков. Такую мечту она внушала потом себе и другим.

Занимаясь в последствии негаданно подвернувшимися хлопотами, она с улыбкой думала о Петре Агеевиче, который своей инициативой подкинул ей эти хлопоты, и вместе с тем она испытывала искреннее чувство благодарности к нему за его болезненное сочувствие нищенствующим покупателям и радовалась тому, что в ее коллективе появился еще один человек, болеющий за обездоленных людей, от такого человека можно не ожидать подлости.

А Петр, действительно, не мог равнодушно, не испытывая боли и стыда, смотреть на трясущиеся руки, отсчитывающие собранные копейки на хлеб. В такие минуты он со злостью думал о кощунствующих демократах по поводу советской торговли, где в продуктовых магазинах совершенно в другом образе ходили копейки, а не рубли. Ему было удивительно, как бессовестно и подло можно извращать реальную советскую жизнь, если задаться злонамеренной целью обращаться к своей истории только с намерением оболгать ее.

А спокойное, равнодушное, невдумчивое выслушивание этой лжи только порождает и поощряет таких продажных лжецов и лицемеров, от которых Петр испытывал тошноту и тяжесть, как от грязной паутины по старым углам.

Когда Петр рассказал Галине Сидоровне, с каким энтузиазмом партийные товарищи восприняли его сообщение о намерениях создать при магазине кассу взаимопомощи для покупателей, она не скрыла своей радости и тут же рассказала, как она взялась за дело организации кассы. Они еще поговорили о предстоящей работе кассы, и каждый сказал, как хорошо пойдет у них дело с кассой взаимопомощи и что покупатели, безусловно, будут довольны.

Через полторы недели в магазине было проведено собрание по созданию кассы взаимопомощи, на котором уже рассматривали и первые заявления о вступлении в члены кассы из числа покупателей. Среди них были и заявления Полехина и Костырина как скобы, скрепляющие народную организацию. А Петр уходил с собрания впервые в звании председателя с ощущением неведомой ответственности.

Слезы радости Людмилы Георгиевны

Утром Петр Агеевич, чтобы не опоздать в поход к директору завода, на своем фургоне прикатил к магазину за час до начала работы. Он рассчитывал пораньше съездить на кондитерскую фабрику и успеть на встречу с товарищами по делегации.

Утро начиналось хмуро. С востока, закрывая солнце, надвигалась распластавшаяся по горизонту серая туча. Правда, она вставала мирно и вяло, но листва на деревьях насторожилась и дышала каким-то предчувствием; вороны, с утра прилетевшие к контейнерам с пищевыми отходами, перелетали с ящика на ящик с беспокойными криками и вели себя драчливо; ласточки, гнездившиеся под карнизами домов, не рассаживались по обыкновению на проводах и не щебетали навстречу солнцу, а низко стремительно носились между домами и то и дело ныряли в свои налепленные гнезда и тотчас срывались вниз для очередной добычи. Утро со своим еще не отлетевшим ночным покоем, казалось, смиренно и хмуро улыбалось встававшей от солнца туче. Все говорило о надвигавшемся утреннем дожде, да и то верно, настоящего дождя давно не было, и на всем залежалась пыль, и в воздухе накопилось удушье от пыли и гари.

Петр только соскочил с подножки машины и не успел оглядеться, как тут же к нему подбежала Людмила Георгиевна, жена слесаря магазина Левашова и со слезами на глазах крикнула:

– Петр Агеевич! Радость-то, какая! Николай Минеевич позвонил из Волгограда: сын наш нашелся – жив, – и, не в силах держаться на ногах, упала к Петру на грудь, продолжая уже не плакать, а рыдать.

Петр от неожиданности происшедшего, и от стремительного появления Левашовой, и от ее неудержимого рыдания, и от ее сообщения, и от ее физической и нервной слабости сперва, не уразумев, что с женщиной случилось, растерялся. Но, слыша ее все повторяемые сквозь рыдания слова: Сын нашелся, сын нашелся живой, скоро понял Левашову и стал гладить ее плечи, тихо говоря:

– Так это же хорошо, это очень хорошо, Людмила Георгиевна, я поздравляю вас.

Но женщина все так же громко продолжала рыдать, видно, радость не могла вывернуться из-под ранее пережитого. Она по-прежнему не отрывалась от груди Петра. Проходившие мимо жители дома останавливались возле и кто вопросительно, кто сочувственно глядели на Петра, пока одна из старших женщин не спросила:

– Чего ж она, сердечная, так убивается?

Другие добавили:

– Ишь ты, как разрыдалась, горе, что ль какое приключилось? За этим нынче, за горем, дело не станет.

– Зашлась рыданием так, что грудь себе разрывает.

– Что ж ты, мужик, держишь женщину, а не успокоишь? Уговори, коли, довел, а то, действительно, грудь себе надорвет, – это уж посочувствовал высокий усатый мужчина.

И Петр не выдержал и, хмуро улыбаясь, проговорил:

– От радости плачет: сын, пропавший в Чечне, нашелся.

Среди собравшихся послышался сначала вздох облегчения, потом дружный говор, успокаивающий Людмилу Георгиевну и с ненавистью осуждающий войну в Чечне.

– Который год людей гробят, а за что? – резюмировал один женский голос.

А другой:

– Затеяли войну сами меж собой, а убивают наших детей ни за что, ни про что.

Усатый мужчина рассудил по-своему:

– Умышленно убийственную междоусобицу затеяли и не замиряют войну, чтобы американцы с немцами с неба свалились и начали всех нас в рабское стойло загонять и со света всю Русь сводить, – сплюнул горько и широко зашагал со двора.

Ему вслед посмотрели с немым выражением: а кого и как достанешь за эту войну? И молча пошли каждый по своим делам разделенными друг от друга.

Разговор во дворе услышала кладовщица Червоная Аксана Герасимовна и вышла из своего затвора. Увидев Петра, державшего на груди Левашову, вытирая руки полой халата, подскочила к ним, схватила Людмилу Георгиевну за плечи, привлекла к себе и повела в кладовую, сердечно, по-сестрински уговаривая:

– Ну, Людмила Георгиевна, что с вами, такая мужественная женщина и вдруг…

Петр Агеевич, обрадовавшись появлению кладовщицы, полагая, что женщина женщину скорее сможет успокоить, пошел следом за ними. Кладовщица усадила Левашову к своему канцелярскому столу, подала ей стакан воды и, ласково уговаривая, в минуту добилась того, что Людмила Георгиевна перестала рыдать и рассказала о том, что ночью муж Николай Минеевич позвонил из Волгограда и сообщил, что они вместе с зятем и его другом чеченцем нашли сына, запрятанного в плену у чеченцев, где его держали тайно в рабстве. Но он жив, его освободили, представили командованию и врачам, которые направили его в госпиталь в Волгоград на лечение. Сейчас сын в госпитале и некоторое время будет на поправке. Она предполагает, что сын находится в состоянии нервного потрясения, физически измучен и, чтобы он пришел в себя, хотя бы в приблизительную норму, ему потребуется длительное лечение. Об этом и муж сказал и позвал ее к сыну с надеждой более благотворного материнского влияния на выздоровление. Она готова, конечно, немедленно ехать, ее ничто не удерживает, но у нее нет денег даже до Москвы доехать, не говоря на дорогу до Волгограда, и что делать, она не знает, пришла за помощью… А Николай Минеевич станет работать вновь, постепенно рассчитается.

– Пойдемте к Галине Сидоровне, – решительно взяла за руку Людмилу Георгиевну кладовщица и повела ее к директрисе. Петр пошел вместе с ними.

Теперь в кабинете действовала бойкая кладовщица, тотчас взявшаяся патронировать Людмилу Георгиевну. Галина Сидоровна, взглянув на вошедших, на мгновение задержала взгляд на Левашовой, встала из-за стола, быстрым шагом подошла к ней, обняла за плечи и мягко, певуче заговорила:

– Что такое, что случилось, милая Людмила Георгиевна?

Людмила Георгиевна уткнулась головой в мягкое теплое плечо Галины Сидоровны, молчала не в силах что-либо проговорить от подступивших судорог рыданий. За нее говорила Аксана Герасимовна, обстоятельно объясняя суть причины рыданий Левашовой. Галина Сидоровна, не выпуская из своих объятий Левашову, гладила ее седую голову и ласково говорила:

– Ну, так чего же от этого плакать? Радоваться надо – сын нашелся и жив.

– Я уже не плачу, – подняла голову Левашова, – я уже не плачу, а мне надо было с кем-нибудь поделиться горькой радостью, которая оказалась очень тяжелой, так что одной мне не перенести. Рыдания и пришли сами собой, – она скомканным платочком, мокрым от слез, стала вытирать глаза, они на самом деле были сухие, но и сухие, они все еще плакали. Она горько улыбнулась и сказала: – У меня уже подушка рыдает, – так она слез моих набралась… Вы уж простите меня, мои дорогие…

– Ну, что уж тут извиняться, садитесь, все обсудим, – усадила Левашову директриса на стул и сама села рядом. – Когда вы хотите выезжать?

– Да я сегодня же и выехала бы вечерним поездом на Москву. Ведь от нас в Волгоград надо ехать через Москву. Но это ежели поможете деньгами, – и всех оглядела с глубокой человеческой надеждой и заведомой благодарностью, а в этих людях она была уверена, и дороги за помощью у нее другой не было.

Галина Сидоровна принялась считать, сколько денег потребуется Левашовой на дорогу в оба конца и на проживание там, подле сына, и на необходимые покупки для сына и подвела итог:

– Потребуется не меньше семи тысяч.

Выплаканные глаза Левашовой мгновенно округлились и выразили отчаянный испуг, она прерывающимся голосом прошептала:

– Вы что? Где ж такую сумму мне взять? А потом, если вы мне поможете, как мне рассчитаться: это же моя восьмимесячная зарплата или трехмесячная Николая Минеевича?

– Чего, милочка наша, не сделаешь для спасения сына? – высказала общую мысль Аксана Герасимовна. – Потом, когда приедете назад домой и привезете сына, может, что-нибудь и придумаем все вместе, – и выразительно посмотрела на директрису.

– Да, сейчас важно поехать к сыну, помочь ему побыстрее забыть чеченский кошмар и выздороветь, – поддержала директриса и по внутренней связи вызвала бухгалтера.

Бухгалтер Маргарита Фоковна Гринева явилась тотчас. Это была женщина средних лет и чуть выше среднего роста с гладко зачесанными, собранными на затылке в узел волосами светлого цвета, одетая в белую блузку и светлую юбку. От нее веяло легкими духами и какой-то бухгалтерской, что ли особенностью, и весь характер ее отразился в выражении педантичной строгости в лице. И фигурой своей она являла нечто особенное, что разительно отличало ее от директрисы. Если фигура Галины Сидоровны, казалось, была вылеплена из мягких материалов со всей щедростью ваятеля, то фигура Маргариты Фоковны по своей угловатости и прямолинейности представлялась вытесанной топором из твердого дерева.

Петр, глядя на Маргариту Фоковну, подумал, что в натуре Гриневой нашла отражение типичная бухгалтерская непреклонность, и заопасался, что с ней не сговориться о денежной помощи Левашовой и придется ему все взять на себя, если что-то помешает в части денежной помощи. Он с вопросительным вниманием смотрел на Галину Сидоровну. Он еще не знал всех тонкостей в магазине по оказанию помощи, а с таким бухгалтером и вообще, похоже, никакие тонкости не допускаются, и ждал, чем все кончит Галина Сидоровна, настроившаяся на оказание помощи Левашовой.

Галина Сидоровна и кладовщица Червовая стали попеременно рассказывать бухгалтеру о том, в каком труднейшем положении оказалась Левашова и что ей негде, кроме магазина, где работает ее муж, искать понимания, поддержки и помощи. Бухгалтерша слушала все время молча, но с пониманием смотрела на Людмилу Георгиевну, и по ее лицу и глазам было видно, что она думает о том, как помочь Левашовой и, не дождавшись предложения Галины Сидоровны, сказала:

– По-хорошему, ей надо тысяч семь-восемь рублей. Расходы могут быть, Людмила Георгиевна, самые непредвиденные, нынче самые простые услуги платные, и кругом цены с хищными зубами… А сделать помощь можно единственным, пока способом, я говорю пока до возвращения Николая Минеевича, дать кому-то, например, Петру Агеевичу в подотчет энную сумму, а он ее одолжит Людмиле Георгиевне. А вернется Николай Минеевич, тогда будем думать, как помочь, с ведома коллектива, конечно, – прибыль-то его, коллективная…

Предложение бухгалтера было, конечно, дельное и Петр был готов на него согласиться. Но, глядя на Маргариту Фоковну, он подумал: Но почему у нее такие ледяные глаза?.

Галина Сидоровна смотрела на Гриневу с пониманием, но в ее добрых глазах Петр читал выражение ее мыслей: Все это я заранее знала, что вы так предложите, но я должна была обратиться с таким вопросом. Так директрису понял Петр и хотел, было сказать, что он согласен с предложением бухгалтерши, возьмет в подотчет деньги и отдаст их Левашовой, но Галина Сидоровна его опередила:

– С какой стати я буду подставлять Петра Агеевича? Выпишите мне в подотчет семь тысяч рублей и выдайте их Людмиле Георгиевне.

У Левашовой будто дух перехватило: она молча раскрыла рот, несколько раз глотнула воздух, из ее глаз потекли непрошенные слезы, минуту она справлялась с охватившими ее чувствами благодарного волнения, потом двумя ладонями вытерла обе щеки свои и прерывающимся голосом сказала:

– Спасибо вам за ласку.

Маргарита Фоковна порывисто вскочила, со звуком, похожим навзрыд, наклонив низко голову, поспешно вышла, через несколько минут она вернулась с непривычно просветленным лицом и пачкой денег в руке. Но деньги она подала директрисе вместе финансовым требованием.

Галина Сидоровна с чуть заметной иронической улыбкой приняла деньги и, не пересчитывая их, уже с другой, дружеской улыбкой поднялась из-за стола. Передавая деньги Левашовой, Галина Сидоровна, уже улыбаясь всем своим мягким лицом и ласковыми глазами, напутствовала:

– Поезжайте, Людмила Георгиевна, к сыну, материнская ласка, забота и любовь лучше всяких лекарств. А потом, у меня легкая рука, у вас будет все хорошо, вот увидите, – и пожала ей руку, и расцеловала.

По щекам у Левашовой скатились слезинки, смахивая их ладонью, она тихонько говорила:

– Спасибо вам, добрые мои люди, что не оставляете меня до конца одну с моим горем, – и, как бы спохватившись, торопливо всех, в том числе и Петра поцеловала в щеки.

Петр задержался на минуту в кабинете директрисы и переговорил с Галиной Сидоровной о том, что за товаром на фабрику ему ехать теперь не по времени, может опоздать к посещению директора завода, и по магазину у него дел нет, так что он сопроводит Левашову в железнодорожную кассу за билетом и оттуда пойдет к заводу на встречу с товарищами по делегации. И начнется борьба с директором-капиталистом. Галина Сидоровна и ему пожелала успехов.

Аксана Герасимовна задержала Левашову во дворе, и, когда Петр подходил, то услышал, как кладовщица говорила:

– По бухгалтерскому делу, особенно в магазине, без строгости никак нельзя, а как человек Маргарита, она хороший человек, понимающий в судьбе людей, и всегда откликнется с советом и помощью, хотя и по-своему, по-бухгалтерски.

Идя рядом с Левашовой, Петр все же думал о Гриневой: Как явственно душевный строй проявляет себя на внешнем облике человека. Бывают, видно, обмерзшие души у людей, а чтобы этот лед в них не растаял, эти люди искусственно поддерживают в себе леденящую температуру. Выпусти душу из ледяного короба наружу, пусть от тебя дохнет тепло, и ты почувствуешь себя другим человеком.

И Петр улыбнулся сам себе: нет, у него душа не во льду, она у него всегда в разогретом состояний, душа его. Не даром Таня ему часто говорит: Теплая у тебя душа, Петя, мягкая, как теплый воск. Но он умеет делать ее и твердой. Такой ей предстоит быть в деле с директором завода, это он уже предчувствует, а иначе с директором-капиталистом и нельзя – тут будет разговор с позиций разных классов, с позиций разных интересов – частных и общественных. Именно такой разговор должен быть, и так он будет его вести.

Начало рабочего наступления

В каштановой аллее на обычном месте, у скамейки, встретились трое: Золотарев Петр, Костырин Андрей без привычного своего дипломата и Корневой Юрий Ильич, главврач больницы, на этот раз он был с дипломатом, в котором лежали листы с подписями, и направились к проходной. Все трое были настроены по-боевому.

Юрий Ильич нес в своей груди необычное для себя чувство боевой наступательности, даже агрессивности. Он еще не знал, как и с чем он будет наступать. Но он понимал, что и для него настал момент борьбы и что перед ним будет противником не просто директор завода, не беспонятливый руководитель предприятия, отбросивший заботу о рабочих людях своего завода, а будет хозяин, так или иначе противостоящий трудящимся.

Этот хозяин, незаконно или полузаконно в корыстных интересах овладевший общенародным достоянием, теперь присвоил себе не только основные средства производства, но и превратил их в орудие для управления людьми, больше того, – для владения судьбами людей труда. Эти люди еще не научились и не умеют защитить от капиталиста свои социальные права. По сути, не умеют постоять за свою жизнь и за жизнь своих детей, и этой слабостью людей, которые на него работают, хозяин, пользуясь их беззащитностью, манипулирует различными способами их эксплуатации.

И Юрий Ильич в эти дни понял, что для защиты простого, тем паче больного человека, если он взялся защищать людей от напасти, далеко недостаточно виртуозного владения скальпелем и знания анатомического строения человеческого организма. Что для защиты людей надо нечто большее, чем исполнение врачебного долга, нужна еще причастность к более широкому и активному гражданскому и социальному долгу.

А бодрость ему придавала поддержка идущих с ним товарищей и подписи десяти тысяч человек, лежащие в его чемоданчике, как голоса, взывающие к человеческому разуму. Но вдруг он ощутил, как что-то тоненькое, вроде паутинки, натянулось у него под сердцем и тихонько, радостно дрожало, и он бережно нес это дрожание, оберегая его от того, чтобы оно ненароком не оборвалось.

Петр шел на встречу с директором с чувством предстоящего исполнения своего товарищеского долга перед теми, кто поставил свои подписи под протестом против закрытия больницы. Полехин ему прямо сказал, что встреча будет нелегкая и что он, Петр Золотарев, нужен им как тяжелоорудейщик, известный директору, но независимый от хозяина и как бывший авторитетный, заслуженный рабочий, и как безработный, за которым стоят тысячи таких, как он, бывших рабочих, а голос его будет потому значимый для директора, ежели, он, Петр Агеевич, умело им сманеврирует по ходу разговора. Петр не сомневался, что он сыграет свою роль с пользой.

Костырин шел с мыслью, что переговоры с владельцем даром доставшегося ему капитала ни к чему положительному не приведут. Но он рассчитывал окончательно сориентироваться на дальнейшие шаги в борьбе за сохранение больницы в руках народа.

Волков встретил их на проходной, провел за ворота, там приостановился и сказал:

– Возле заводоуправления к нам присоединятся еще три товарища из рабочих. Делегация будет представительная, но это не значит, что ее испугается директор… Ни один хозяин капитала, который дает ему богатство и власть, добровольно своего не уступает – имейте это в виду. И ради этого такие люди, как наш директор, страху не имеют и бросаются на посягателей на его капиталы с оскаленными зубами, готовыми вцепиться в горло любому. Вы идете сейчас в бой за общенародное достояние, – и, приостановившись у здания заводоуправления, улыбнулся, затем сделал суровое выражение на лице и добавил: – И за самоутверждение воли рабочего коллектива над хозяином, если не сказать больше, – воли рабочего класса, чего нам всем не хватает вообще в стране – воли рабочего класса… Ну, пойдемте.