Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 52 страниц)

Полехин жалел Золотарева, жалел его талант. Жалко было такого дерзкого, размашистого таланта, который задыхался от недостатка теоретических знаний, а теперь вот борется против наступления рыночно-реформаторского мрака, который наглухо закрыл от таких, как он, источники знаний, не только в смысле их получения, но и в смысле их приложения, что тоже означает движение назад и людей, и всей жизни. Значит, замуровался золотаревский талант в глухую стену капитализма, – думал с горьким сожалением Полехин о Петре Агеевиче…

Петр Агеевич Золотарев, как никто другой, воспринял митинг потрясающим, живейшим образом. А его собственная речь отпечаталась в его душе какой-то раскаленной печатью совести. Она заставила его посмотреть на себя как бы со стороны, с чужой требовательностью. Такая взыскательность к самому себе лишила его душевного равновесия и спокойствия и понуждала его к каким-то действиям в пользу людей.

Он прислушивался к своему душевному состоянию и находил такое необычнoe ощущение, будто он своей речью сделал сам себе по доброй воле какую-то духовно-нравственную инъекцию. Причем, это идейное, будто лекарственное впрыскивание в свою душу он сделал принародно, этим самым обещая своим товарищам лично действовать так преданно, как это предуготовлено в принятом им лекарстве. Теперь он с поразительной ясностью понимал, что объявленные им на митинге самообязательства знают все, и будут ждать от него практических проявлений всего того, к чему он звал людей.

Петр Агеевич с беспокойным волнением проверял себя, все ли правильно он говорил людям, и от себя ли с горячностью доносил людям правду об их положении. Он с подробностями перебирал свою речь. Вспоминал ее потому, что он не сочинял ее заблаговременно, не записал на бумаге. Она пришла к нему от собственного сердца с самой кровью в тот самый момент, когда он шагнул к микрофону и произнес первое слово товарищи.

Перебирая свою речь вновь и вновь, он с удовлетворением находил, что, говорил с участниками митинга правильно, что речь его вытекала из его личных мыслей, которые в течение десятилетия медленно, постепенно нарождались под воздействием жизни, отстаивались в его сознании, формулировались в ясные и четкие представления того нового, что навязывалось чужим, противным ему образом жизни.

А верное понимание жизни всегда укажет главный ориентир в жизненном потоке, таком бурном и мутном, что надо высоко поднимать голову, чтобы в море кипящих человеческих страстей среди их высоких волн уловить и удержать в поле своего зрения свет зовущего маяка.

Петр Агеевич уже неоспоримо знал, что маяк, обозначавший ему причальный берег, стоит на твердом материке жизни, сложенном из людей труда. Берег этого материка, освещаемый зовущим светом его маяка, не в силах размыть самые буреломные прибои.

Петр Агеевич вполне осмысленно осознавал себя частицей материкового строения жизни и твердо был уверен, что его убеждение в этом не будет поколеблено никакими потрясениями. Он также отчетливо представлял себе, что его материковому берегу нужна скалистая твердость, кроме того, его должны предохранять от потрясающих ударов волн острые гранитные волнорезы, кольчужной грудью заслоняющие берег.

В образе волнорезов Петр Агеевич видел рабочую организованность, рабочую солидарность и сплоченность, а якорем генератора, посылающим импульсы классовой энергии организованным людям труда, должна быть, по его соображению, коммунистическая партийная организация рабочих.

Некоторое время эта мысль у него оттачивалась, пока, в конце концов, его слесарскими навыками не отшлифовалась в высококачественную конструкцию понимания того, какими личными практическими шагами он должен подкрепить свои обещания, заявленные людям на митинге. И он отбросил все прежние долгие сомнения и колебания и принял окончательное решение связать свою жизнь с коммунистической партийной организацией. Он был уверен, что именно от нее он получит нужное направление для своей жизненной позиции и конкретных дел в гражданской повседневности.

Под конец своих размышлений Петр Агеевич уже знал, что в связи с делами своей партии он сможет посвятить свою жизнь делу людей труда, целям изменения образа жизни, навязанного трудящимся обманным порядком. А новый образ жизни, по его представлению, должен быть наполненный радостью простого человека и, в целом, должен свестись к тому, чтобы человек труда вновь, как в советское время, стал полноправным свободным, независимым обладателем своей судьбы и имел бы для своей жизни твердую, неизменную, не подверженную никакому произволу основу – свободный гарантированный труд.

Только некоторое время назад он стал понимать, что самое порочное и противное его социальной совести было то, что он сам, можно сказать, своими руками, по дикому заблуждению вытолкнул из-под себя ту прочную основу жизни, которой он обладал и которую, как все, получил разом со своим рождением от социализма.

Ему, оказывается, потребовалось целое десятилетие растянувшейся контрреволюции, чтобы он мог придти к окончательному пониманию, а через это понимание – к укреплению убеждения, что для возвращения истинно человеческой основы его жизни ему необходима неотвратимость борьбы за установление социалистического строя. Но, прежде всего за этим стоит борьба за возвращение трудовому народу заводов и фабрик, промыслов и трубопроводов, земель и вод, за получение вновь полного права на обладание своим собственным трудом не в рыночном, а в естественном порядке, поддержанным уже однажды еще недавно всем общественным строем. Это было постижение им удивительно простой истины – разницы между по настоящему свободным социалистическим трудом и рыночно-принудительной капиталистической работой по найму на хозяина.

При свободном социалистическом труде он имел гарантированную возможность трудиться естественным порядком, когда он ради возможности свободно трудиться получил от государства Советов бесплатно образование и производственную профессию и, достигши трудового возраста, уже имел для выбора места труда в своем распоряжении все заводы страны.

При капиталистическом принудительном рыночном порядке его наемная работа как процесс труда, необходимый для нормальной жизни, превратилась в простую торговую рыночную вещь, которую на рынке труда могут купить, а могут и не купить, и на которую свою цену не поставишь, несмотря на самые высокие ее достоинства. Здесь цену на его рабочую силу диктует покупатель и он волен оценивать его руки и голову до смешного. И вместе с его рабочей энергией и его самого, человека труда, покупатель ставит в самое унизительное положение бросовой рыночной вещи. Тут-то и начинается самое циничное принуждение к найму со стороны покупателей – владельцев капитала, собранного с трудяг таких, как он, Петр Золотарев.

И вот, вроде бы под благовидным предлогом рыночной либеральной свободы у него отобрали возможность свободно трудиться и с рабочим достоинством оценивать свой труд.

В дальнейших своих размышлениях он допускал, что ему вдруг повезет – его труд слесаря купят. Но в этом счастливом случае он опять же предстанет собственностью хозяина, как крепостной, только не пожалованный указом царя, а купленный частным капиталом. Причем он, рабочий, казалось бы, независимый человек, сразу же превращается в беззащитного, униженного эксплуатируемого, нанятого частным образом работника, который по произволу хозяина в любое время может быть лишен труда и средств к существованию, если хозяин найдет, что он не производит достаточного капитала для добавления его прибыли.

Так он, условно свободный гражданин России, слесарь высшей квалификации, оказался в положении ненужной рыночной вещи. Именно это ощущение человеческой ненужности в буржуазном обществе привело его к мысли о борьбе за социализм, где он в советское время являлся человеком высочайшей общественной ценности.

Вслед за такими мыслями он вновь еще раз понял, что для борьбы за восстановление социалистического строя, о чем он говорил на митинге, необходима всенародная организованность, прежде всего организованность рабочего класса. Но он уже так же понимал, что организованность к трудовым массам сама по себе не придет, не появится стихийно без зачинателя, без боевого организатора, а потом – без вожака, который, – умный, мужественный, вдохновленный идеей борьбы, – встал бы впереди колонны людей, осенил бы их Красным знаменем, поднятым над головами, и повел за собой к ясной цели.

Когда у Петра Агеевича мысли обращались к массам рабочих, то перед мысленным взором вставали не иначе как рабочие его бывшего родного завода. Прошло уже много времени с тех пор, как его вытолкали за ворота завода, а его духовная связь с ним все еще не обрывалась и, должно, никогда не оборвется. Это была родственная связь с трудовым коллективом: здесь из него вырастили советского человека, и вместе с родительской кровью в нем негасимо пульсирует дух заводского рабочего коллектива.

И в эти дни волнительных раздумий ему представилось, что зачинателем рабочей организованности в городе и даже вожатым, вдохновляющим всех жителей города на борьбу с капитализмом, может стать рабочий коллектив его родного завода. Ведь не зря же образ этого замечательного трудового коллектива осиян историей революционной борьбы и славных традиций пролетарской солидарности.

Еще совсем недавно экспонаты заводского и городского музеев рассказывали людям о примерах из заводской истории, в которой были и знаменитые дореволюционные забастовки, и зачины всеобщих стачек, и известные организованные революционные выступления в 1905 и в 1917 годах, увенчанные успехами организованности и самоотверженности рабочих. И еще совсем свежи в памяти, так что перед глазами стоят, традиционные порывы величайшего трудового энтузиазма и сплочения во имя достижений выполнения ответственных государственных заданий.

Но Петр Агеевич понимал, что в новых условиях жизни, созданных либерал-демократами, возбудить разобщенных рабочих на массовое протестное движение будет не легко.

Люди живут в атмосфере, где со всех сторон в дополнение ко всему развалу и разорению, к подрубанию под корень всего советского идет сильнейшее угнетение человеческой памяти о советском прошлом. Недругам и ненавистникам трудового народа удалось создать у него психологическую подавленность и неготовность к сопротивлению новым порочным, чуждым человеческой природе порядкам жизнеустройства.

Вера в силу классовой рабочей организованности оказалась, словно придавленной тяжелой бетонной плитой в глубоком погребении. Теперь необходимо, чтобы люди, более активные, более духовно подготовленные и идейно вооруженные, своими усилиями сдвинули эту тяжелую плиту над погребением человеческой активности и освободили на волю из обывательско-либеральной темноты дух организованности людей труда для борьбы с силами угнетения и зла.

Петр Агеевич не только понимал, но и прекрасно представлял себе этих людей, которым предназначено самой историей сдвинуть с людского сознания тяжелую, гнетущую плиту, замуровавшую и удушившую живую генетическую память о жизнеутверждающем человеческом прошлом.

Не может быть, чтобы люди проницательно, вдумчиво, разумно не вгляделись в свое советское прошлое и чтобы не пожалели о том, что они вместе со своим советским прошлым потеряли. Правда, в этом сожалении о прошлом русский народ окажется единственным в истории народом, который с горечью станет жалеть свой прошлый XX век, как век духовно-нравственного, культурно-экономического и российско-национального расцвета.

И Петр Агеевич опять увидел, как в советское время весь рабочий коллектив бывшего его завода был пронизан, словно прошит какими-то человеческими сухожилиями, какими-то связками советской идеи единения и организованности действий. И не было в этой идее места эгоизму и индивидуализму. Все дышало братским, товарищеским трудовым соревнованием, бескорыстной взаимопомощью и коллективным творческим поиском.

А зачинателями и энтузиастами всех этих коллективных действий были партийные и комсомольские организации цехов и участков. Они подталкивали людей к коллективным трудовым свершениям. И весь завод становился единым организованным не только производственным, а общественно организованным, живым организмом, имеющим значение в общей государственной жизни, как ее живая клетка.

И во все эти производственно-общественные свершения был крепко впаян и он, Петр Агеевич Золотарев. Тем самым до большой высоты поднималось его человеческое достоинство. А человек с ощущением своего высокого человеческого достоинства не может не ощущать своего удовлетворения жизнью.

И он, жарко разогретый своей долгой уже послемитинговой речью для самого себя, со всей пылкостью своей натуры окончательно понял, что без новой впайки в организацию рабочих людей для дела социализма и социального достоинства человека труда не может существовать, не может строить дальнейшую свою жизнь.

Он уже не мог сомневаться в том, что вернейший и кратчайший путь к такой достойной для настоящего человека жизни есть путь через партийную организацию коммунистов. Его место в ряду таких идейно стойких и мужественных людей как Полехин, Костырин, профессор Аркадий Сидорович Синяев, Михаил Александрович Краснов.

И он через два дня волнительных раздумий сказал себе в конце третьей бессонной ночи:

– Теперь я совершенно четко сам себе обозначил: без плотной, абсолютной слитной впайки в общую жизнедеятельную организацию, как в первородность народной организованности, не могу дальше жить, не могу обосабливаться от партийной организации. Дальше для меня жизнь в обывательской обособленности, вне общей организованности – все равно, что жизнь без общей борьбы за восстановление социалистического общества, а значит, за восстановление собственного рабочего, трудового достоинства, без этого будет не жизнь, а серое, затхлое прозябание, не оставляющее после себя никакого следа даже для моих детей. Нет, я не желаю и не стану жить такой жизнью дальше. Прозябание в мире – не в моей натуре и не в моем духовном строе. Да раньше я и не жил в прозябании. Я был на общественном виду… Вернись к самому себе, Золотарев! Не только с метчиком в нагрудном кармане, а со Знаменем, с Красным знаменем в руках.

Так он сказал сам себе на заре воскресного дня, под тихое, мирное дыхание жены, стоя у просветленного окна. А за окном был ветер, он трепал и гнул ветки деревьев, но не навевал тревоги на сердце Петра Агеевича.

В его сердце была волнительная торжественность. Он ждал пробуждения жены, чтобы сказать ей о том, какой торжественностью переполнялось его сердце.

Наша победа – в наступлении

Мартын Григорьевич Полехин после митинга решил проделать маленький эксперимент. Намечая партсобрание, он решил попытать возможность заполучить для проведения собрания читальный зал заводской библиотеки, размещающейся во Дворце культуры.

После запрета буржуазно-реформаторскими властями парторганизаций на заводах и других предприятиях местными демократами, сразу возомнившими себя хозяевами поддемократной жизни страны, не разрешалось использовать для партийных мероприятий не только подсобные производственные помещения на заводских дворах, но и за пределами территорий заводов. По приказу директора завода парторганизация и близко не подпускалась к Дворцу культуры и к библиотеке.

А директорские прислужники, которые своим назначением в жизни считали своей обязанностью бежать впереди паровозного дыма, стали присматриваться к коммунистам и, стоя на контроле в дверях Дворца культуры, раздумывали, пропустить ли их в зал Дворца, или своей властью, полученной от демократов, указать им поворот от ворот.

Такое однажды претерпел и Полехин, взявший на свою заботу новую призаводскую парторганизацию. Он привел в непогожий день членов партбюро в библиотеку и попросил позволения в читальном зале, который стал постоянно пустовать, пошептаться с товарищами. Заведующая библиотекой, пожилая, с добрыми серыми глазами и седеющими завитками кудрей, всегда спокойная, весьма предупредительная и культурная женщина вдруг испуганно посмотрела на Полехина и в смущении, но решительно проговорила:

– Не обижайтесь, Мартын Григорьевич, мне осталось полтора года доработать до пенсии. Потому, несмотря на мое уважение к вам и вашим товарищам, я не могу позволить вам использовать читальный зал для ваших партийных дел.

– Но мы – читатели библиотеки, только обменяемся мнениями о прочитанной книге, – попытался, было, подсказать женщине для оправдания Костырин в случае, если станут предъявлять к ней требования на запрет коммунистов.

Библиотекарша испуганно и умоляюще посмотрела на всех членов партбюро и решительно повела отрицательно рукой:

– Товарищи мои дорогие, дайте мне на этом месте доработать до пенсии, – а потом добавила: – Ведь вы же, не в пример нашим начальникам, сознательные люди… коммунисты…

После этого разговора прошло почти два года. За минувшее время и в реке за городом, и в городской канализационной системе много воды утекло, но в практике людей труда лишь больше стала видна безнадежность их жизни, и они, наконец, приходили к пониманию причин своей безнадежности. Но они еще оставались по жизни детьми, которые умели прощать родителей за причиненные обиды. Время более ясно высвечивало политику государства и события, связанные с нею. Полехин и его товарищи теперь более отчетливо видели и понимали радикально углублявшееся классовое расслоение российского общества на основе разделения и захвата общественной собственности в частное владение.

Многие люди из трудового народа, более, конечно, из числа взрослых, успевших за советское время накопить знаний и жизненного опыта, уже отлично догадывались, что их преднамеренно подвели к классовому расслоению и без удивления разглядывали границу этого расслоения.

Полехин и его товарищи классовую границу видели своим социальным и политическим зрением и потому понимали ее диалектически, как способную к неизбежному изменению и верили в возможное изменение под воздействием человеческой силы людей труда.

А большинство простых трудовых людей, еще не понимая свою униженность и гражданское бесправие, ощущали все это, лишь на ощупь, когда старались купить продукты подешевле, исходя из веса своего кошелька. Это большинство трудовых людей долгое время не могло разглядеть, а стало быть, и не могло осознать того, что с ним, простым людом, под прикрытием рыночных реформ на практике проделывают другие люди, назвавшиеся демократами и сговорившиеся обмануть доверчивых советских людей… На свою беду бывшие советские люди их молча слушали с тем интересом, с каким слушают незнакомых забавных крикунов на ярмарках.

В дальнейшем оказалось, что митинговые крики о демократии, о какой-то новой неведомой власти, столь неведомой, как были неведомы сами демократы, нужны были кому-то для того, чтобы сперва одурачить простых людей, затем лишить трудящихся действительной власти и воспользоваться так называемой демократией, чтобы беспрепятственно отобрать у народа и власть, и общенародную собственность, как инструмент власти, и на его шею насадить, как жадных кровососущих клещей, владельцев народного достояния.

Грабительские частнособственнические аппетиты главного демократа разыгрались настолько, что, пользуясь властью премьера, он явочным порядком, в одночасье снял в Госсберкассе с миллионов счетов личные сбережения людей и, говорят, раздал их новоявленным коммерческим банкам, создавая частных капиталистов с трехсотмиллиардным частным капиталом. Беспрецедентный случай в мировой практике ограбления всего народа собственным правительством ради обогащения частного финансово-банковского капитала.

И что было еще более удивительным для людей всего мира, думал Полехин, так это то, что великий, гордый русский народ от гадостного, унизительного плевка в лицо от демократического правительства только покорно и молча утерся. Это останется загадочным явлением для всей мировой истории, и люди долго будут разгадывать эту русскую тайну.

После этого невразумительного происшествия с народом Мартын Григорьевич Полехин несколько дней ходил в помешанном состоянии, с больным сердцем. Порой у него мелькала мысль, что русский народ никакой не великий, не гордый и не непокорный. Но вскоре он разобрался в себе как в сыне своего народа, что никакие ошибки народа, никакие самые большие драматические коллизии, происходящие с народом, не могут испепелить в нем чувства любви к своему русскому народу. Может быть, он станет теперь меньше преклоняться перед русским народом, как носителем лучших нравственных народных качеств, но жар любви к русскому народу у него никогда не остынет. Ну, а неумеренное долгое терпение в народе к навязанным испытаниям, которые всегда разряжались величайшим взрывом социальных потрясений, возможно, и делает русских великим народом…

Митинг, как это ни покажется удивительным, обострил у Полехина чувствительность к настроениям и мыслям людей. Полехин всегда видел уважение к себе со стороны людей, даже близко незнакомых, а после митинга еще больше почувствовал товарищеское приближение к себе разных людей. Такое встречное человеческое движение к нему породило в душе Мартына Григорьевича ощущение радости, он чувствовал себя оказавшимся в центре какого-то легкого, прозрачного колокола, благовестные звуки которого слышны окружающим его людям постоянно.

Может быть, под действием чувства товарищеского приближения к нему людей он с уверенностью и шел в библиотеку Дворца культуры. Марта Генриховна, старая заведующая библиотекой встретила его с вежливой предупредительностью.

Внешне она, как всегда, выглядела моложаво, подобранно и с интеллигентной щепетильностью. Одно это заставляло посетителей подтягиваться и сразу доверяться ее влиянию, по крайней мере, в отношениях с книгами. Она легко угадывала читательские склонности и каждому помогала выбрать книгу по внутренней потребности. Добившись согласия на рекомендуемую читателю книгу, она не просто подавала такую книгу, а вручала ее. Она как бы священствовала в своей библиотеке, и уволить ее из библиотеки означало бы нарушение требований высочайшего освящения этого собора человеческих мыслей.

Почему она боялась своего увольнения? Может, она трепетала душой перед утвердившимся произволом частных хозяев, которые теперь, в буржуазном государстве, поступали с людьми по своим законам, стоящим выше всяких кодексов? Ее натура не могла с этим смириться. Она болезненно сдерживала себя от такого нравственного бунта, зная о его бесплодности.

На этот раз Полехин застал вместе с Мартой Генриховной девушку лет двадцати, занятую работой с картотекой. Девушка, не отвлекаясь от дела, приветствовала Полехина лишь молчаливым, быстрым взглядом черных глаз и наклоном головы, не отрывая рук, от своего занятия. А занятие ее в солнечный день, хоть и в прохладной, обдуваемой вислоухим вентилятором комнате, должно быть, было скучным, так как ее красивое, симпатичное по-особому, крепко загорелое лицо было подернуто тягостной скукой.

– Вы, Мартын Григорьевич, опять, наверное, с прежней своей просьбой? – спросила старая библиотекарша после обмена с Полехиным обычными вежливыми приветствиями. – Или, может, прежняя читательская страсть заговорила – пришли книжку взять какую-то? Вы уже года два книги у нас не перебирали, – и приветливо улыбнулась. Она не упрекала Полехина, а каким-то особенным тактом приглашала к доверчивому разговору.

– Да, верно, Марта Генриховна, – ответил доброжелательным тоном Полехин, – пожалуй, что года три на ваши стеллажи не заглядывал.

– Что, интерес поперебирать книги пропал?

– К этому волнующему занятию интерес не пропал, Марта Генриховна. Но насильственный переворот общества обесцветил жизнь, душу человеческую загнал в отравляющую газовую душегубку, сознание людей засорил овсюгом, а, в общем, – лишил людей свободного духовного досуга, когда хотелось нравственного упоения в мире искусства, в том числе и мире поэзии и романтики. Так что и у меня для чтения нет времени, нет душевного досуга.

– Да, вы верно подметили, Мартын Григорьевич, в библиотеке это особенно стало заметным, – грустно сказала старая библиотекарша. – Но все же, хоть иногда, книги надо читать, их мир наполняет жизнь смыслом, оздоровляет душу.

– Я с вами единодушен. Но все книги ваши я в свое время прочел, которые меня интересовали. Нынче новинки – морально-нравственный мусор, не все, конечно, но в большинстве своем. А для отдыха душевного у меня в домашней библиотеке находится, что почитать из уже прочитанного: из классики, потом советские писатели умели заглянуть в душевный мир человека. Словом, нет ни времени, ни нужды захаживать к вам. Сейчас, верно, меня привела к вам совсем другая потребность. Вы угадали, – сказал Полехин с доброжелательной, однако отражающей неуверенность в удаче улыбкой. – Но только на этот раз буду просить у вас, – Марта Генриховна, ваш зал не для заседания партбюро, а для партийного собрания. Надеюсь, вы теперь, пребывая на пенсии, не станете бояться увольнения с работы из-за сочувствия к коммунистам.

Библиотекарша с веселым лукавством улыбнулась, погладила ладонью с накрашенными ногтями край полированного стола, бросила взгляд в сторону своей молодой коллеги и, изобразив на своем лице доброжелательность, сказала:

– А как вы узнали о том, что я на пенсии?

– Когда прежде, два года назад, мы обращались к вам с такой просьбой, вы поведали нам, что в ожидании выхода на пенсию, вы поостережетесь проявлять доброе отношение к коммунистам, чтобы не навлечь на себя угрозу досрочного увольнения с этой работы, – с прежней терпеливо-вежливой улыбкой напомнил Полехин.

От его настороженного внимания не ускользнуло то, как удивленно вскинулся взгляд черных глаз девушки, которая при его словах подняла голову, вопросительно-недоверчиво посмотрела сперва на него, потом, не меняя удивления, перевела взгляд на Марту Генриховну, как бы выражая свое недоумение услышанным. Марта Генриховна, конечно, заметила этот взгляд, но никак не отреагировала на него и спокойно, с улыбкой проговорила:

– Верно, это точно так было, – и взглянула на свою помощницу с каким-то извинительным признанием, – но это мною было сказано тогда с большим извинением, и с просьбой понять меня. Надо мной в то время, действительно, висела угроза остаться без зарплаты перед выходом на пенсию, а дальше маячила самая маленькая, почти социальная пенсия. При вашем обращении я страшно испугалась печальной перспективы для меня… А потом я подумала, что вы можете провести свое заседание и в другом месте.

– Ты, мама, в новой жизни долго пребываешь в страхе, пора привыкнуть, – неожиданно для Полехина воскликнула девушка, назвав старую библиотекаршу мамой, разом с тем, не отрываясь от картотеки.

– Так вы – мать и дочь здесь? – и удивился, и обрадовался Полехин преемственности в работе матери и дочери.

– В нашей библиотеке всегда по штату было два работника, – сообщила Марта Генриховна. – После моего выхода на пенсию Клаву, дочку мою приняли на мое место заведующей, а меня зачислили на вакантную должность, на которую из-за мизерной зарплаты никто не претендовал. А мы уж по семейной традиции будем служить своей любимой профессии. По преемственности будем сохранять книжный фонд и работу в читальном зале, в рабочей читалке, как в свое время говаривали рабочие, – и, грустно улыбнувшись, добавила о другом: – А что касается моего страха в нашей новой жизни, так у меня такая же боязнь, как и у других, – страшно в старости без куска хлеба оставаться.

– Надо приучаться защищаться через суд, данный нам как третий орган власти, – совершенно серьезно сказала Клава, глядя на Полехина, и, видно, предполагая возражения, оторвалась от работы.

Но ответила Марта Генриховна:

– Э-э, доченька, много на нашем заводе из числа безработных нашли защиту в суде? А ни один человек!

– Очень правильно подмечено! – воскликнул Полехин. – Дело в том, что, выстраивая структуру буржуазного государства в России, сочинители конституции заведомо знали неизбежность классовых противоречий и социальных конфликтов между людьми в классовом государстве, которое они лукаво назвали социальным, и встроили в эту структуру суды, придали им видимость третьего органа власти. Но над всеми органами власти стоит, как оказалось, не подотчетный народу президент, который призван управлять государством по принципу единоначалия власти. Но в то же время президент на самом деле, поставив частную собственность над государством, сам себя превратил в марионетку олигархов и никакого единовластия у него не выходит. Вот в такой питательной среде выращен в срочном порядке наш суд, и он служит, и будет служить всегда этой питательной среде, пока не станет народным судом. Почему на наш суд у народа нет никакой надежды в защите рабочего человека от хозяина жизни… Двенадцать тысяч человек в общей сложности за три года уволено рабочих только с нашего завода, а в суде не рассмотрено ни одного заявления по поводу произвольного увольнения рабочих и ИТР. Перед массированным произволом хозяев предприятий по отношению к рабочим не только отдельные суды – вся судебная система не в состоянии устоять. Вот такая-то у нас судебная власть безвластная, не говоря о ее другой подневольности! Все под властью частного капитала, олицетворяемого олигархами.

– И все же, пусть по частным случаям, но суд стоит на защите законности, – наступательным тоном проговорила Клавдия, настраиваясь на дискуссию.

– Вы имеете в виду случаи по защите от власть имущих? Но и в этих случаях имеются свои нюансы. Допустим, что суд поступит, исходя из самых честных побуждений, по голосу за-кон-ности, – с ударением возразил Полехин. – Но законность у нас, как и у других, государственная, а государство нынче у нас – какое? – и сам ответил, глядя на Клаву покровительственно: – Государство у нас нынче буржуазное, созданное под прямым воздействием частного капитала, как бы это ни прикрывалось разглагольствованием о демократии. То, естественно, что и законы у нас буржуазные, только хитро закамуфлированы под народность, а на самом деле – антинародные. Стало быть, если суд стоит на позиции проведения и защиты государственной законности, а иначе он не может, то он какой, наш суд? Вот и всему разгадка – кому служит третья власть, любезная Клавдия… извините, не знаю ваше отчество.

– Эдуардовна… – подсказала мать.

– Так-то, Клавдия Эдуардовна, – улыбнулся Полехин.

– И все же… И государство, и его буржуазные классы в обществе сожительствуют с народом, – несмело проговорила Клавдия, не очень уверенная в том, о чем сказала.