Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 52 страниц)

Это уж было интересно: значит и она, Анастасия Пескова, на общую жизнь смотрит не только из ограниченного круга местного базара, а сообразуется с общей ситуацией в государстве, она, получается, не такая простушка, как может показаться с первого взгляда из своей палатки. И Петр загорелся любопытством:

– Ну, и что же вы находите в нашей стране?

– А то, как нынешняя РОССИЯ стала страной сплошь торговцев. Раньше называли число мелких торговцев, так называемых челноков 10 миллионов, сейчас перестали сообщать, стало быть, этих мелких торгашей стало 20 миллионов. Накиньте на каждого из них хотя бы по две семейные души, значит, еще два раза по двадцать – это половина почти взрослого населения! Пусть я преувеличиваю это число, но все равно получается, что Россия стала торговой страной, – в голосе Анастасии не было ни удивления, ни недоумения, а скорее, удовлетворение тем, что и она принадлежит к этому массивному слою торговых людей, и коль для него созданы условия непотопляемости, то она, стало быть, на правильном пути: общество ее испрашивает и предоставляет крышу.

– Как-то я вас в ваших рассуждениях не очень разумею, – протестовал Петр.

– В чем сомнение?

– Ну, как же? Пусть не половина, а третья часть населения занимается торговлей, да к этому прибавьте пятнадцать-двадцать миллионов безработных, то кто раскупает ваши товары?

Анастасия рассмеялась на такую наивность Петра и весело стала объяснять:

– Во-первых, мы друг друга обслуживаем, а во-вторых, нас обслуживает государство, ну, в смысле – зарплата, пенсии, пособия из бюджета, да частично и какие-никакие заводы-фабрики работают, тут взаимный кругооборот – государство нам из бюджета через свои выплаты населению на рынок выбрасывает, мы – в бюджет через свои налоги.

– Понятно, – согласился с таким простым пояснением Петр, – А то, что рынок заполнен заграничным барахлом и наполовину ихними продуктами, вас не беспокоит?

– Нет, – тотчас откликнулась Анастасия, – я это уж давно пережила и поняла, что мне все равно, чьим сахаром или вермишелью торговать, лишь бы они мне подешевле доставались. А потом слово купец русское, то есть он тоже сперва закупал, а потом продавал.

– Ну, уж извините, Анастасия Кирьяновна, – возразил Золотарев, – тут я буду с вами спорить. Русский купец закупал такой заграничный товар, какого не могла Россия у себя иметь, в обмен на продажу российского товара. А у вас получается невероятное: в обмен на заграничное залежалое барахло вы по существу продаете наших людей.

– Как это так? – растерянно воззрилась на него Анастасия.

– Да так получается, – почти в сердцах воскликнул Петр, – Подумайте над тем, что я вам сказал, хорошенько подумайте над тем, как вы все вместе закладываете российский народ зарубежному капиталу, и вы поймете… – Ему уж надоело разговаривать с зашоренным капиталистическими уздечковыми наглазниками человеком, это претило его понятиям жизни, и он поспешно простился. – До свидания, заговорился я с вами, но спасибо за сообщение о Федоре и о себе, – он, не подавая руки, торопливо пошел от Песковой с ощущением в груди чего-то несвеже-вязкого.

Она с кривой презрительной усмешкой посмотрела ему вслед.

Он стал опорой коллектива

Костырин Андрей Федорович со своим неизменным дипломатом в руке поздним утром, когда уже поработал в двух квартирах, прошелся мимо магазина Красновой, полюбовался на привлекательную, похожую на уличную картинно-плакатную выставку витрину, и подумал: Молодец Краснова, не пожалела денег на художественную рекламу… Зато привлекательно и ненавязчиво-агитационно… А вот это совсем превосходно: между окнами газетная витрина Советской РОССИИ.

Против витрины стояли три пожилых человека, читали газету. Костырин задержался и спросил с заинтересованностью:

– Что, мужики, важного пишут?

На него все втроем воззрились с подозрительно-презрительным выражением, и один из них с негодованием показал на грязные пятна на стекле:

– А вот что важное: видишь, грязью было стекло заляпано, это при божьем свете и только что вывешенную газету пытались залепить от людских глаз.

– Кругом все сухо, нигде нет лужи, и где только, сволочь, грязи нашел.

– Боятся они нашей газеты, демократы, – вот что важно, – сказал второй, сурово насупленный мужчина.

– Они правды боятся за свою деятельность, боятся отмщения народного за то, что обобрали и обманывают народ, – добавил третий мужчина на вид моложе своих товарищей, отодвигаясь чуть в сторону и давая место Костырину, и с некоторой демонстративностью указал всей ладонью на газету: – А интересное вот что – доклад Геннадия Андреевича Зюганова на пленуме Центрального Комитета Коммунистической Партии Российской Федерации. Становитесь сюда, читайте вместе с нами.

– Спасибо, дома почитаю, выписываю эту газету, а сейчас я на pa6oте, – и показал на свой дипломат.

– Слесарь что ли? – угадал насупленный.

– Да, в домоуправлении.

– А у нас не за что газету выписать.

– Хотя она и к нам обращена.

Эти два голоса прозвучали печально, как из-под тяжелой ноши, а ношей этой была вся рабочая жизнь, если еще была рабочей. Костырин ничего не мог сказать им в утешение, только с печалью распрощался. Они молча посмотрели ему вслед и повернулись к газете.

Костырин, прежде чем повернуть в магазин, оглянулся на мужчин у газетной витрины: все трое, тесно сгрудившись, читали газету, и Костырин почувствовал в груди теплую волну прилива радостных чувств за людей, понимающих его газету. А когда он прошелся по магазину и увидел с внутренней стороны окна толпившихся женщин у газетной витрины, радость за людей, читающих газету и предоставивших им такую возможность, широкой волной окатила его сердце.

Улучив момент, когда у кассы не было покупателей, Костырин подошел к кассирше и тихо опросил:

– Вывешиваете газету для своих работников?

Кассирша удивленно двинула тонкими бровями: и с улыбкой посмотрела на непонятливого человека, с восторженностью ответила:

– Зачем для себя? Нам Галина Сидоровна выписывает эту газету каждому за счет магазина. А вывешиваем для посетителей.

– И многие читают?

– Весь день возле окна стоят люди, и так внимательно вглядываются в то, что напечатано, иногда спорят – не с газетой, а с теми, о ком напечатано. А что, разве это плохо? – поторопилась защититься кассирша.

– Да нет, напротив, хорошо, молодцы, – с улыбкой подбодрил Костырин. – А Краснова у себя, не знаете?

– Должна быть у себя, – осведомленно, с улыбкой отвечала кассирша и стала принимать деньги от покупателей.

– Если верно, что правда глаза колет, так это видно по витрине газеты Советская Россия вашего магазина, – сказал Костырин, поздоровавшись с Галиной Сидоровной, и садясь на предложенный стул.

– Это вы о том, что против газеты запачкали стекло? – смеясь, спросила Краснова, и по привычке выкладывая руки на стол. – Так спорит с нами кто-то, не объявляясь, или таким образом ведет борьбу за демократию, гласность и свободу мыслей.

– Мужики читают и удивляются, откуда только грязь берет хулиган, – возмутился Костырин, – поблизости нигде луж нет.

– Это не грязь, а что-то вроде дегтя, все посмеивалась Краснова. – Уже не одну: бутылку денатурата израсходовали, отмывая потеки… Я же говорю: кто-то с нами упорно спорит… Ну да у нас терпения хватит!

– Этот пример нас предупреждает, с какими трудностями мы встретимся, как только объединим наши парторганизации, создадим районную парторганизацию во главе с райкомом партии и таким образом вроде бы легализуемся на законных основаниях, – сказал Костырин и проницательно посмотрел на Галину Сидоровну. Ему было интересно узнать не по ее словам, а по ее глазам и лицу, понимает ли она те трудности, с которыми она и другие члены партии встретятся после того, как станут жить, работать и общаться с разными людьми в положении открытого людям коммуниста. Тем самым он хотел сказать ей, что работать в условиях официальной (сверху) дискриминации и полузапрета коммунистической деятельности, партии все равно будет нелегко действовать и на легальном положении. Это распространится и на районные, и на первичные организации партии, трудно будет и каждому члену партии в целом.

Галина Сидоровна отлично его поняла, ее серые всегда спокойные, мягкие глаза вдруг наполнились острым блеском вороненой стали, она как бы укрепляясь на стуле, пошевелила могучими плечами, подвигала по столу круглыми локтями, но спокойно, чуть покрепчавшим голосом проговорила:

– Все будет зависеть оттого, что люди будут видеть в нашей работе и в нашем поведении. Будут они видеть в нас своих защитников и старателей в их судьбе, сплотятся вокруг нас, не дадут нас в обиду, пойдут за нами на все дела наши.

Она с жаром стала развивать свою мысль в том направлении, как надо работать коммунистам с трудовыми людьми, чтобы не только завоевать их доверие, но и оправдывать то назначение коммунистов, которое им уготовила история, и не повторить второй раз своей исторической ошибки. Она говорила с такой увлеченностью, что моментами забывалась, перед кем она говорила. Она только чувствовала, что ей необходимо было сказать те мысли, какие она носила в голове последние дни.

Она говорила о своем убеждении, что партия должна помочь трудовым людям понять, что терпеть унижение и бесконечное принуждение капитала нельзя, что такое терпение противоречит даже самим законам жизни, тормозит ее движение на пути развития.

Костырин сам плоть от плоти людей труда превосходно понимает, что составляет базу жизни, но он также превосходно понимает всю сложность биологии рабочей трудовой среды, которую сама социальная природа удерживает в состоянии ожидания накопления необходимого количества взрывчатого вещества для взрыва закосневшего качества.

Костырин был обрадован тем, что Краснова понимает общественно-политическую обстановку в жизни, понимает психологический надлом в среде основной общественной силы и находит те элементы, которые станут молекулами для накопления изменений психологии большинства людей, униженных в своем человеческом достоинстве. Он ответил Красновой:

– Вы правы, Галина Сидоровна, я согласен с вами на все сто процентов. Вот, наверно, и надо начинать о того, как вы строите свою работу. Это очень хорошо, что ваш магазин получил оценку как народный магазин. Люди так и говорят: иду в народный магазин, иди в народный магазин – там дешевле.

– В самом деле? – смеясь, искренне удивилась Галина Сидоровна, – То, что цены в нашем магазине ниже рыночных, тем более, ниже цен во всех магазинах города, нам известно, потому что мы сами их назначаем, – достала из стола сведения, собираемые Золотаревым о рыночных ценах. – Вот Петр Агеевич мне приносит три раза в неделю собранные на рынке сведения о ценах, и мы применительно к ним назначаем цены своим продуктам. Это нам позволяет успешнее решать, первое, коммерческие дела наши, второе, привлекать покупателей и увеличивать объем реализации, выручать оптовиков, за что они делают скидки нам на цены реализации, но, главное, позволяет нам оказывать хоть какую-то помощь обнищавшим вконец людям. Однако до народного магазина нам еще далеко, это совсем другое дело – народный магазин, для этого много надо. По предложению Петра Агеевича мы создали кассу взаимопомощи, куда привлекаем наших покупателей, лелеем перерастить ее в потребительские паи для создания свободных оборотных средств потребительского кооператива, конечно, по коллективному решению.

– Но люди еще не знают, что директор этого магазина – коммунист, – заметил Костырин.

Галина Сидоровна на минуту задумалась, потом сказала: —

Наши работники знают и это поощряют, даже, замечаю, гордятся этим. А люди с улицы, если не знают, так потому, что думают, что у нас вообще нет коммунистов, коль нет районной партийной организации. А о моей партийной коммунистической организации говорит один случай. Приходит ко мне наниматься на работу Середа Меланья Устиновна, сейчас работает завом рыбного отдела, и умоляет принять на работу. Плачет: трое детей, муж – безработный, больной, сама не работает тоже – магазин, где работала, обанкротился. Понимаю: надо принять, но новое место еще не готово, а у нее сегодня хлеба детям нет. Свидетелем разговора был Петр Агеевич, говорит: место за две-три ночи подготовлю, если позволите. В плен меня взяли, и я вдруг бухнула: Я ведь коммунистка, как же ты ко мне, коммунистке, под начало? А она тут же парировала: Я знаю об том, почему и обращаюсь к тебе, знаю: ежели, другой раз, не сможешь защитить, то уж, точно, – не обидишь. За то мы и тебя возьмем под защиту.

Костырин громко и довольно расхохотался:

– Замечательно было сказано! Ну, и вы ее приняли?

– В тот же день оформила на работу и аванс небольшой дала. Она подготовленный торговый работник и пришла по рекомендации некоторых наших сотрудников, так что сразу же вписалась в товарищеское доверие. Точно так же и Золотарев к нам приписался, да так впаялся, как он выражается, в коллектив, что мы уже и не мыслим без него наш гастроном.

– А что он, Петр Агеевич, надолго у вас впаялся, как думаете? – спросил Костырин, открывая свой поворот в разговоре. – Ведь все же коренной заводчанин: на заводе вырос и закалился в заводском горне.

Галина Сидоровна придала своему взгляду веселое, лукавое выражение, показывая этим, что она старшего слесаря ЖКУ может и разгадать, и тотчас категорически ответила:

– Думаю – да, он для нас ценный работник. Во-первых, мастер на все руки, пользуется уважением всего коллектива, а главное, видит, что место тут у него прочное и даже перспективное. А вы как его знаете?

– Кто его на заводе не знает? Я ведь тоже – заводчанин, был старшим инженером-технологом. Переманивать его не собираюсь, не беспокойтесь. Я о нем – мимоходом по другому поводу: отпустите завтра к нам, пойдем к директору завода по вопросу больницы… А жена его тоже у вас работает?

– Жена – не наша работница, – отмахнулась Краснова от его подозрения, – она вызвалась написать рекламу, а теперь устроилась учительницей в школу к Михаилу Александровичу. Он ее тут и подхватил на освободившееся место, подсмотрев ее способности и расторопность, – и вдруг посуровев с лица, сердито и саркастически воскликнула: – С какими кадрами расстаться заставили страну, какая потеря духовных богатств!.. Хорошо, я ему скажу, Петру Агеевичу, куда ему явиться?

– К 10 часам завтра на Скамейку партбюро, он знает это место. Кстати, он не заговаривает о вступлении в партию? – спросил Костырин, уже поднявшись уходить.

– Конкретно разговора не было, но и идейно и психологически он готов к такому шагу вполне сознательно, – ответила Галина Сидоровна, вставая распрощаться.

Костырин дружески подал ей руку и, держа ее руку в своей, сказал на прощанье:

– Поработайте с Золотаревым на счет вступления в партию, надо официально оформить его принадлежность к КПРФ. По нашему мнению он будет преданным и активным членом партии. И на счет народного магазина тоже подумайте, Галина Сидоровна.

– Да уж что-нибудь будем придумывать… Будем помогать и райкому.

Подготовка к наступлению

Утро выдалось пасмурное, тихое, безветренное, плотные неподвижные тучи глухо закрыли небо, и, казалось, давили на землю сжатым воздухом, пропитанным машинным газом, дышалось трудно. Многие пожилые люди шли по улице с раскрытым ртом, и мнилось, молили: Небо, откройся. Но небо было глухо, глух был и воздух, и когда случалось машине взреветь, она воспринималась не своей, как бы упавшей с хмарного неба.

И вообще, все в городе представлялось не своим: полуосвещенным, полунемым, полуживым, точно за ночь небо надвинулось откуда-то со стороны и своей сумеречностью еще более утяжеляло общую людскую жизнь. Лишь каштаны на заводской аллее, мощные в своей темно-зеленой гуще, стояли спокойно, их тихая густая листва чуть шевелилась и приветливо дышала свежим, ласковым радушием, под деревьями чувствовалось легко и уютно, как в родительском доме.

На скамейке уже сидели Полехин и Костырин. Петр поздоровался с ними и спросил:

– Нас будет только трое?

– Нет, Петр Агеевич, разве можно разговор вести о больнице без главврача?

Петр согласился с таким доводом и сказал, что врачи и должны быть главными защитниками больницы и больных. На эти его слова Полехин мягко улыбнулся и возразил:

– Никак не выветривается из нас наше советское, должно, в крови нашей растворилось и бродит в нас, как винный хмель.

– И не выветрится! – горячо воскликнул Петр. – Как можно, чтоб хорошее так легко выветрилось – дунул, и все?

– Это превосходно, если так! Но реальность, как советские говаривали, – упрямая вещь, – мягко напомнил Полехин. – Врачи нынче, Петр Агеевич, – не государственные медики, а как все, – наемные работники, и если будут защищать нашу больницу, так это их добрая воля. В буржуазном государстве, в котором мы по своей воле или по своей дури оказались, – мы сами, люди труда, теперь должны защищать и свою (пока еще частично свою) больницу, и свое здоровье, и свою жизнь… А вон они, медики, идут, – указал он на подходившего к ним главврача Корневого в сопровождении своего товарища, заведующего нейрохирургическим отделением.

Юрий Ильич поздоровался со всеми как со знакомыми и представил своего спутника. Тот тоже поздоровался за руку, назвав себя, – Колчин Никита Максимович. Это был человек среднего роста с молодым на вид лицом, но с совершенно седой головой, должно быть, на ней отразились все операции, который он сделал на чужих головах, и лицо его было усталое, но он не сказал, что почти всю ночь простоял у операционного стола, а утром вот надо идти отстаивать существование этого стола для будущих черепников с травмой головного мозга, какие ежедневно проходят через его руки, а бывает, как сегодня, и ночью. А черепными травмами сопровождаются все автоаварии и почти все они проходят через его нейрохирургическое отделение, где он главный хирург по штату. Все это пояснил Юрий Ильич.

– Вы присядьте, товарищи, пока, – предложил Полехин. – Должен еще один товарищ подойти с завода.

Этим товарищем, который вскорости и подошел, оказался старый добрый знакомый Золотарева, мастер участка деревообделочного цеха Щигров Иван Егорович. Он выразил не скрываемую радость в глазах, увидев в составе делегации Золотарева, и крепко, дружески пожал ему руку, и Петр был очень рад видеть себя в компании Щигрова, принципиального, смелого человека при отстаивании правды.

– Таким образом, делегация наша вся в сборе, – заговорил Полехин, – первоначально мы намечали сразу идти к директору завода. Но вот мы с Юрием Ильичом побывали у главы администрации района Волкова, и он нам посоветовал несколько иной план наших действий с его участием. Надо заранее предрешить с властями, каким образом будет использоваться больница после того, как она окажется в распоряжении органов власти города, на чей баланс ее передать, кто будет финансировать и так далее. С этим планом согласен и главврач, так, Юрий Ильич?

– Совершенно верно, – Волков прав, без конкретного и быстрого решения судьбы больницы директор только посмеется над нами, – сказал главврач.

– Значит, действуем так: сейчас идем в администрацию к Волкову, а дальше он нас поведет по инстанциям вплоть до областной администрации, – разъяснил Полехин дальнейшие действия.

Волков встретил делегацию в своем кабинете радушно, усадил всех за стол для заседаний, вслух перечислил состав делегации, всматриваясь в каждого ее члена, и добавил с удовлетворением:

– Значит, четыре человека непосредственно заводских: двое работающих и двое безработных, как вас в самой заводской организации называют, – заворотники, в смысле выставленные за ворота. Название-то какое пренебрежительное, бессочувствующее, рожденное в недрах лакейской обуржуазившейся директорской службы.

Он грустно смотрел на посетителей своими выпуклыми темными глазами, которые выступали на круглом, розовом лице, как у матрешки. И сам он показался Петру каким-то матрешечным – весь пышущий румяным здоровьем в легкой цветной рубахе с короткими рукавами на полном туловище, в светлых широких брюках – совсем не кабинетный не начальствующий вид, словом, был человеком вольного нрава. И поведением он был не солидного, не степенно-начальствующего, на стуле сидел какую-нибудь минуту, а уже, кажется, десять раз повернулся туда-сюда, сидя у широкого торца стола, все время двигался с одного угла на другой, хватаясь за края стола. Неподвижной у него была только одна голова, большая, лысеющая, с покатым лбом, – не давала вертеться голове толстая шея.

Уже первые слова Волкова навели Петра на мысль, что делегация находится в кабинете, где не только не жалуют директора завода, но и не уважают его, однако вынуждены признавать его самоуправство как владельца крупного предприятия и бизнесмена, хотя и не состоявшегося в полном смысле этого слова. И Петр тотчас же проникся уважением к администратору района, с которым не приходилось ни встречаться, ни знакомиться.

Волков, как только рассадил делегатов, устроил им короткий допрос:

– Юрий Ильич, сколько времени больница может продержаться хотя бы в таком положении, как сегодня?

– Недели две – не больше, – не задумываясь, ответил Корневой.

– Хорошо, этого нам должно хватить, пока отвоюем больницу. А вы, Никита Максимович, сможете еще оперировать? Или вы только на экстренных операциях сосредоточиваетесь?

– В основном так. Однако Юрий Ильич лекарственные препараты и даже марлю из кармана по комариным дозам отпускает. Ну, а в основном держимся за счет родственников пациентов, – усталым голосом проговорил хирург Колчин. – Приходится использовать, другими словами, спекулировать тем, что люди ничего не жалеют для своих близких, из последнего платят.

– Держитесь, товарищи, как можете, потому что ваше нейрохирургическое отделение одно на весь город, а в тяжелых случаях – и на всю область. А я вам из бюджета администрации помочь не могу. Впрочем, я получил сведения по негласным каналам, что вчера директор распорядился перечислить какую-то сумму больнице. Говорят, подействовало движение по сбору подписей в защиту больницы. Оказывается, общественное движение может подпечь известное место и жадному собственнику, – и весело, округлым хохотком рассмеялся.

Потом Волков мячиком перепрыгнул на заводских:

– Вы, Иван Егорович, отправились с работы, отпросившись, или сами в прогул ушли? На заводе у вас ведь негласный надзор ведется за очередными кандидатами на зачисление в число заворотников. Не боитесь, что попадете в черный список?

– Во-первых, я не боюсь увольнения, – надоело жить с вечным ожиданием зарплаты, а во-вторых, я отпросился у коллектива, собственно, они меня делегировали – не подведут, – весело сказал Щигров, выражая гордость товарищей.

– Но вы имейте в виду, Иван Егорович, что в борьбе за больницу вам всем придется светиться перед директором.

– Предполагаем, но я не боюсь, пусть директор меня боится, – засмеялся Щигров.

– Вы, Мартын Григорьевич, тоже не боитесь увольнения? – Обратился Волков с улыбкой к Полехину, но тут же сделал на лице серьезное выражение, добавил: – Но для заводского коллектива, знайте, большой потерей будет увольнение такого авторитетного партийного товарища. Я знаю точно, что пока Полехин на заводе, там есть парторганизация компартии, хоть она и будет лишь в одном лице Полехина, – он уцепился за левый угол стола, лег прямо-таки на него грудью и, в упор глядя своими округлившимися темными глазами на Полехина, добавил напряженным голосом: – Так что дер-жи-тесь за завод всеми силами не для себя.

Эти слова, прозвучавшие из уст районного администратора, человека власти ельцинского государства, поразили Петра Агеевича тем смыслом, который скрывался за ними, и своим смелым и категорическим требованием к коммунисту. Петр обвел взглядом лица своих товарищей и увидел, что у других было подобное удивление, но взгляды были веселые и радостные от такого совета Волкова: совет был искренний и требовательный.

– Спасибо, Евгений Сергеевич, за такое признание моей роли, – откликнулся Полехин. – Но эта моя роль преувеличена, потому что на заводе есть уже не десяток таких Полехиных, и они уже дают понять, что всех Полехиных не уволить, а ведь они и держат завод на плаву.

– Я знаю ваши дела в помощи заводу, но директор ваш часто и легко приходит в безрассудную ярость, – заметил Волков. – И все же именно вам надо сохраниться на заводе для рабочего коллектива.

И продолжил, оставляя, как заметил Петр по пристальным взглядам в его, Петра, сторону, под конец разговора: – А вам, Андрей Федорович, у меня будет особый указ: когда вы решитесь на создание районного комитета КПРФ?

И этот вопрос из уст Волкова прозвучал еще более неожиданно для всех присутствующих. Все делегаты молча, довольно выразительно и недоуменно посмотрели на Костырина, который довольно улыбнулся, но промолчал, тогда все дружно воззрились на Волкова. Он заметил замешательство гостей и, лукаво осматривая их выпученными глазами, расхохотался своим округлым хо-хо-хо, колыхаясь всем пухлым туловищем.

– Что, удивил мой вопрос? Не удивляйтесь! Я с пеленок рос, воспитывался, учился, работал в коммунистической среде и эта среда ко мне чешуей приросла. И хозяйство, которым по моему профессиональному образованию заведовал, называлось, да и сейчас называется, коммунальным, от слова коммуна, а конкретно – коммунальными сетями, иначе бытовыми коммуникациями – водопроводом, канализацией и прочим. И по нынешней моей работе коммунальное хозяйство занимает половину моих обязанностей, а вторую половину забирают больницы, школы, детсады, ясли, жилые дома, городское благоустройство. Короче, общественное, общенародное хозяйство. Так кому я служу? И зарплату получаю напрямую от общенародных налоговых сборов, – и он вновь расхохотался и прилег левым боком на левый угол стола с каким-то лукавым вызовом оттого, что ему удалось, так просто удалось доказать свою приверженность и необходимость принадлежать коммуне.

Потом вроде как встряхнулся, покрутил большой головой и уже серьезно пожаловался:

– Работы, как сами понимаете, достаточно, а вращаться приходится в общественной пустоте, в вакууме, не к чему власть приложить, не на кого опереться в общественном порядке, да и в государственном тоже. Мне нужна районная партийная коммунистическая организация, как основа коммуны, во главе которой я оказался. Так на кого мне опереться? – и снова расхохотался, однако в его округленном хо-хо-хо уже слышалась грусть.

– Но по закону руководителю предписано быть вне партии, что и требует господин президент от руководящих кадров, – с иронической улыбкой заметил Костырин и взглянул на своих спутников с понятным значением, дескать, проверим.

Волков помолчал, глядя на Костырина исподлобья, затем добродушно улыбнулся и проговорил:

– Если вы, Андрей Федорович, это сказали для меня, так я воспринимаю ваши слова за товарищескую шутку, так как мы с вами встретились не впервые. Если это было сказано для ваших друзей, то я отвечу так: Ельцин играется с народом в жмурки. Помнится, в детстве мы увлекались игрой, в которой кто-то, зажмурившись, должен поймать нужного игрока. Так вот, я, зажмурясь, незаметно приоткрывал один глаз и ловил нужную мне девчонку, потому что потом я имел право ее поцеловать. Вот и Ельцин для виду жмурится, а одним глазом высматривает себе партию из толпы демократов, но никак не высмотрит. Запомните, политический руководитель не может быть без политики, а где политика – там политическая партия, представляющая социальную группировку или целый класс и защищающая их интересы. Коммунистические партийные организации есть естественное порождение трудящихся, не придуманное, не высмотренное одним глазом, а именно естественное порождение народной коммуны, то есть людей, в силу объективных причин объединивших свой труд и встающих в защиту своего объединенного труда. Так скажите, с кем мне сотрудничать в моем производственном деле, которое по существу служит всем людям, в первою очередь трудовым людям? С коммунистами, присягнувшими, как и я, трудовому народу, или с сгруппировавшимися ради своих корыстных интересов, по существу против трудящихся для эксплуатации простых людей разномастных элдепеэровцев, выбросавцам из Выбора России, или с нашдомовцами из Нашего дома России? Все они или присосались к нефтяной трубе, или к казенному карману, или вмазались в чиновничью бюрократическую касту. Все они – искусственно рожденные пробуржуазные группировки и не имеют ни собственной перспективы, ни опоры в среде трудового народа. И держатся в обществе и проходят в Госдуму на обмане избирателей… Это я сказал, Андрей Федорович, для наших с вами друзей, – и вдруг обратился к Золотареву:

– Так, Петр Агеевич?

Петр от неожиданности вздрогнул, но, не спеша, подумал и ответил:

– Точно так, – и, вспомнив его имя, добавил: – Вы правы, Евгений Сергеевич, по-рабочему скажу, – в отношении партий.

Он наблюдал за Волковым, удивлялся, что тот всех пришедших называл по имени-отчеству и по производственному занятию. Ну, его, Золотарева, он мог запомнить по карточке на заводской Доске почета, а вот других, откуда он знает? И еще больше его удивил Волков своим последующим вопросом:

– Вы, Петр Агеевич, думаю, еще не откачнулись от заводских товарищей, которые не перестали вас уважать, понимая вашу работу в магазине как вынужденную. Так что ваш голос будет очень важен в защиту больницы. Не возражаете в такой роли выступить?

– Чего ж возражать, ежели для общей народной пользы, – и, улыбнувшись и блеснув глазами, добавил: – Тем более, ежели для коммуны, и здоровья, и жизни рабочих.

Волков и здесь хохотнул своим круглым хо-хо:

– Вот и превосходно, очень превосходно… А теперь к делу: значит, сейчас мы едем в горздвавотдел, затем в обдздравотдел, а оттуда в областную администрацию. Но заметьте: не вы со мной, а я с вами, хорошо? Вы собрали подписи и так далее, вы не можете договориться с директором и прочее, больница гибнет, люди страдают без медпомощи… Поехали, машины во дворе.

Борьба венчается победой

При хождении вместе с делегацией по ведомственным чиновничьим кабинетам Петр Агеевич открыл для себя, с одной стороны, много интересного в чиновничье-бюрократических порядках, с другой, – ему бросились в глаза искусственно создаваемые трудности самим существованием государственных и негосударственных контор в условиях, когда вся общественная среда заполнена частнособственническим всевластием – финансовым, юридическим, правовым, моральным и даже нравственным. Перед этим всеохватным властвованием даже Волков, сам представитель муниципальной власти оказывался бессильным. Что делегация ни предлагала, все наталкивалось на эти частнособственнические препоны, которыми, как кольчугой, был обвешан директор завода, хозяин-частник.