Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 52 страниц)

Надо работать над организацией трудовых масс

– Вы давно уже сидите, Мартын Григорьевич? – раздался неожиданный для Петра голос Костырина. Петр сидел на скамейке боком, обернувшись к Полехину, и не видел, как подошли Костырин и главврач больницы Корневой.

Подошедшие энергично, с явной бодростью, довольные своим сделанным делом поздоровались с Мартыном Григорьевичем, затем с Петром Агеевичем, причем Петр отметил, что с ним здоровались с теплым почтением, точно его присутствие на встрече было главное желание их.

– Просим извинения, что заставили ждать, – снова воскликнул Костырин, – и вы, Мартын Григорьевич, наверное, тоже опоздаете с обеда? – и, открыв свой неизменный дипломат, который, как всегда, держал на коленях вроде письменного стола.

– Не волнуйтесь, у меня еще не вышло время, а за ваше отсутствие у нас с Петром Агеевичем интересный и полезный разговор состоялся, – с добродушной улыбкой, поглядывая на Петра, успокоил Полехин. – Ну, а у вас какие дела?

– Вот образец обращения коллектива больницы с приглашением прийти на митинг в защиту больницы завода, – показал листок с текстом обращения Костырин.

Текст был снят с компьютера с полями по сторонам, в заголовке и в конце был орнаментирован виньетками, видно было, что авторы старались не по принуждению, и только одним этим старанием не только признательно приглашали на митинг, но и заранее благодарили за участие.

Полехин взял лист с текстом, внимательно, и раз, и два молча прочитал, потом показал его Петру Агеевичу, при этом сказал, не то оценивая, не то спрашивая у Петра:

– Хорошо?.. Текст правильный, призывный, горячий! А вот украшения, как мне кажется, больно густо наложены, отчего и аляповато получается и какой-то неуверенностью сквозит. Впечатление такое создается с первого взгляда, будто мы приглашаем на фестиваль какой-то в Парк культуры и отдыха, а не на деловой разговор, равный рабочему, революционному сражению с капиталом, если хотите. Тревожнее, проще надо – намерение будет выглядеть более деловым, солидным и уверенным. Ну, ладно, а с размножением и распространением как будем решать?

Костырин и Корневой стали по очереди рассказывать, как и кто отпечатает и размножит текст обращения, кто и где его потом расклеит и раздаст, дело стоит за тем, когда будет назначен день проведения митинга.

– У моих работников уже кончается терпение, – рассерженным голосом воскликнул Юрий Ильич, он побледнел от волнения, у него даже губы вздрагивали, и руки, будто чего-то искали, заметно тряслись.

Полехин это заметил, спокойно положил свою руку на руки врача и сказал, улыбаясь:

– Спокойствие! Юрий Ильич, хирургу перед предстоящей операцией необходимо спокойствие, так ведь?

– Над хирургом в такой ситуации берет верх человек, причем вконец издерганный человек, – упавшим голосом проговорил Корневой и болезненно поморщился.

– Что поделаешь, Юрий Ильич, уготованная нам политическим руководством режима в стране жизнь всех нас издергала, даже детей, – хмуро ответил Полехин. – Но это тем более обязывает нас не ронять силу духа и надо бороться. А обстановка подсказывает нам, что в борьбе нашей надо придерживаться тактики поэтапности, чтобы в итоге придти к победе, хоть небольшой. Вам уже ясно, что больницу нашу мы спасем, но надо ее здания вырвать из рук директора.

– Так вот тут-то и надо поспешать, – заметил Костырин.

– Все понятно, Андрей Федорович, – улыбнулся ему Полехин, – но вы имейте в виду, что мы встряли в двойную игру. С одной стороны, нам надо победить директора, предпринимателя-бизнесмена, а с другой, – мы пробуем наши силы в организации на борьбу большого количества людей, можно сказать, в организации массового движения. Тут и требуется от нас, как организаторов, соблюсти условие, чтобы не поспешить и людей не насмешить.

– Да, опозориться перед людьми нам нельзя, – задумчиво согласился Костырин. – Иначе люди потеряют веру и в себя и в нас и окончательно впадут в уныние и в полную, безысходную апатию, что смерти подобно.

– Вот именно, – согласился с ним Полехин, – потому-то нам следует не ослаблять не только нашу, узкого круга лиц, а общественную напористость, однако, с оглядкой, с умным расчетом на достижение цели. Контрреволюция, с одной стороны, и растерянность масс, с другой, как раз этому нас и учат, и не учитывать преподанных нам уроков никак нельзя, – и он вдруг хлопнул ладонями и весело и уверенно потер руки. С верой в свое дело он так и жил всю жизнь, этот Полехин Мартын Григорьевич, потому что знал, что ему положено делать.

Петр слушал Полехина, смотрел на него и думал, что вот он, Полехин, ранее знакомый ему как мастер соседнего цеха, как человек активных действий, который всегда выступал на рабочих собраниях, на заседаниях совета трудового коллектива, на профсоюзных собраниях и конференциях со своими дельными предложениями, а по другому он не был с ним знаком.

Правда, иногда Полехин останавливался и расспрашивал его об успехах в слесарно-творческих делах и особенно вникал в его рационализаторские находки и подсказывал, как их лучше применить и использовать, и видно было, что он хорошо знал его, Петра Золотарева, и Петр понимал, что Полехин уважал его не только за его рабочую известность, не только за заводскую славу, а просто как рабочего мастера, и исподволь оберегал его мастерство.

Но вот появилась неожиданно совершенно новая, чуждая обстановка, которая стала корежить рабочего человека, и весь рабочий класс стала корежить, но Полехин не поддался силам, которые гнут и ломают рабочего человека с его назначением к общему созидательному труду. Эта чужая, вражья сила сломала, было и Петра Золотарева, и ему стоило больших усилий, чтобы выпрямить свой дух, поднять голову и нащупать себе линию поведения, которая и подвела его к Полехину.

Общаясь с Полехиным, Петр глубже понял его, понял и то, что притягивало людей к нему. Человек твердых партийных коммунистических убеждений, Полехин и в новой обстановке твердо знал, в чем состоит его призвание по его убеждению и что ему надлежит делать. И, как тот опытный снайпер, умел выбрать позицию, откуда можно вести стрельбу по цели, а цель была – вот она, вокруг, противная, враждебная человеку труда власть капитала.

Когда эта враждебная сила атаковала человека труда и сосредоточила свой огонь на его партии, Полехин не побежал из партии, он защищал ее перед рабочими, и нашлись товарищи, которые присоединились к нему. Пусть их было не так много, но они составили боевой отряд, который уже привлек к себе внимание рабочих завода. И Полехин радовался, когда видел, как те или иные рабочие плечи заслоняли партийца от враждебного взгляда, и он оценивал такой случай с высоким значением.

Очень скоро жизнь подвигла Полехина и за ворота завода, он стал соучастником, а вернее, советчиком и вожатым в сопротивлении наступлению на социальные права людей, и они к нему тянулись, ища защиты и поддержки. Вот и сегодня Петр пришел к нему за советом и ждал момента, когда можно было сказать о просьбе по его делу.

Молча, порадовавшись чему-то своему, Полехин весело посмотрел на своих товарищей, затем взглянул на часы и сказал:

– Я сижу здесь уже больше часа, и вас позвал с расчетом, чтобы не терять времени на ожидание, – на него смотрели с недоуменным вопросом, и он пояснил: – Жду я Волкова Евгения Сергеевича, главу нашей районной администрации. А он занят на заводе по просьбе директора, как главный спец по водоканализации. На заводе рухнула система сливной водоочистки, что грозит большими штрафами заводу и самому директору. Сам завод не справляется с ликвидацией аварии, директор попросил водоканализационную службу, а она в подчинении Волкова. Вот Волков и кинулся помогать. Директору нынче на эксплуатацию инженерных сетей своих доходов жалко, за что авариями и расплачивается.

– А мы какое отношение ко всему этому должны иметь? – спросил Костырин, поднимая одно плечо.

– Разумеется, никакого, кроме того, что будете знать, что произошло на заводе, – отвечал Полехин. – Собрать вас попросил к этому времени Волков. Надеется, пользуясь случаем, договориться с директором о нашей с ним встрече и нас настроить на этот случай. Да вот что-то задержался, видно, там, на очистных сооружениях.

– Нам-то ничего, мы люди, считай, вольные, а вот вы, Мартын Григорьевич, человек подконтрольный, – выказал беспокойство Костырин.

– Ничего, не беспокойтесь, я с товарищами по цеху договорился, еще не было случая, чтобы подводили, – чуть прихвастнул с гордостью за своих товарищей Полехин.

– А пока я скажу, с каким делом за одно пришел к вам, – воспользовался Петр. – Надумали мы в магазине создать для покупателей кассу взаимопомощи. Первое начало положат работники магазина своими взносами и пригласят покупателей. А то, что получается: многие просят хлеб отпускать в долг, даже предлагают долговую книгу завести. А так в кассе взаимопомощи можно перехватить рублей двадцать-тридцать на тот же хлеб. Вот директриса Галина Сидоровна и послала меня посоветоваться с вами на этот счет.

– Так вы замечательное дело надумали! Молодцы! – не задумываясь, воскликнул Костырин. – Таким образом, вы покажете пример организации простых людей на взаимопомощь в вопросах выживания перед лицом реформ вымирания, и магазину вашему это придаст еще больший авторитет и доверие покупателей. А там, смотришь, в дальнейшем обстановка вас подведет к возможности создания рабочего кооператива. Это официально будет придавать вашему предприятию социалистический характер, – Костырин чем больше говорил, тем больше воодушевлялся, и глаза его все больше блестели.

Он давно вынашивал мысль о придании магазину Галины Сидоровны характера рабочего кооператива, но не мог придумать, с какого конца подойти к делу, с чего начать, чтобы получить возможность строить рабочий торговый кооператив, – не было вокруг ни примера, ни опыта. Но вот это начало нашел сам коллектив, и теперь в нем завертелась мысль практического претворения идеи в жизнь.

– А что нам еще очень немаловажно, – продолжал гореть воодушевлением Костырин, – так это то, что касса взаимопомощи может стать центром организации людей на разного рода общественные мероприятия, прежде всего женщин, конечно, ибо женщины, в основном, и станут членами кассы. Дело в том, что нынешние власти все сделали для того, чтобы людей разобщить друг от друга. А через собрания ваших членов кассы взаимопомощи можно организовывать людей. Так что дерзайте, делайте кассу взаимопомощи по возможности более многочисленную. Я как-нибудь загляну к Галине Сидоровне по этому делу.

– Так вы не откладывайте свой приход в дальний ящик, – попросил Петр.

Костырина не надо было просить, по своей натуре он был легко поджигаемый инициативой человек, особенно, если инициатива исходила от интересных для него людей и была направлена на развитие или на поддержку общности людей и несла в себе потенциальную пользу обществу или просто рабочему коллективу. Инициативу, направленную на заведение собственного дела, он не воспринимал за инициативу, так как считал ее предпринимательством для частного обогащения, а это, по его понятиям, было лишь ловким отторжением от общественного труда рабочего человека. Такую инициативу он считал инициативой эксплуатации и старался ее развенчать, как направленную против человеческой свободы, равноправия и благополучия людей труда. Инициатива в интересах общности имеет в своей основе духовное начало и по своему рождению и по своему общественному предназначению укрепляет и развивает само общество. И Костырин кипел стремлением помощи и участия в такой инициативе. Вот почему он и загорелся энергией помощи коллективу магазина, принял затем участие в организации и юридическом оформлении кассы взаимопомощи и сам стал ее членом, внес пай в сто рублей.

– Да, касса взаимопомощи при магазине со всех сторон полезное дело, – вставил свои замечания Полехин. – Мы поддержим вашу кассу и своим членством и организационным участием, так что затею вашу одобряем, так и передайте Красновой. Надо только детально посоветоваться с юристами, с банком, которым пользуется ваш магазин, на предмет правильной организации, оформления документов. Важно и то, чтобы кассу не задушила налоговая инспекция. Пойдешь, Андрей Федорович, к Красновой, предварительно выясни, где надо, все эти вопросы, за одно отнесешь наши заявления о вступлении в члены кассы… А вон и Волков бежит.

Волков не бежал, конечно, по его комплекции это выглядело бы комично, но шел торопливо и часто дышал – спешил исправить опоздание.

– Вы простите, пожалуйста, за опоздание, но там такое обстоятельство, что операцию надо было обязательно завершить, – отдуваясь, прерывисто говорил Волков, одной рукой здороваясь, другой вытирая вспотевший лоб, и сел рядом с Петром. – Вы не возражаете, доктор, что я в приложении к канализационному хозяйству применил хирургический термин? – и улыбнулся всем своим круглым, раскрасневшимся, вспотевшим лицом. – Директор завода, конечно, почувствовал свое униженное, зависимое от моей службы положение. Но угроза, которая над ним нависла из-за разгильдяйства, заставила его наступить на свою гордыню мужающего капиталиста. Может быть, это заставило его согласиться завтра в одиннадцать часов принять рабочую делегацию вместе с главврачом больницы, – сообщил Волков, не прерывая своего монолога, и спросил, как бы предупреждая вопросы своих слушателей.

– Сколько же нам человек собрать в состав делегации? – спросил Полехин.

– Не будем устраивать суету в директорском кабинете, нам нужен деловой, принципиальный разговор, – как бы предупредил настрой делегации Волков. – Вот вас здесь четверо… ну, еще пригласите двух толковых, посолиднее человек, я думаю, хватит? – все же не утверждением, а вопросом закончил Волков, но с ним согласились и вскоре разошлись – всем было некогда.

Неожиданное трагическое происшествие

На вторую половину дня особых дел не предвиделось, и Петр Агеевич погнал машину в школьный двор на ночную стоянку. Он как-то физически чувствовал, что магазинная машина очень мозолит глаза жителям дома и всегда старался не оставлять ее без нужды во дворе на глазах людей – говорил сам себе: привез что-то, разгрузил в склад и вон со двора, иной раз и на улице можно поставить. Очень он был чувствительный к нуждам других людей. Но чувствительность его сердца к людям вызывала в нем только боль с его маленькой ролью в общей людской жизни.

Петр Агеевич под наблюдением сторожа закатил машину в гараж, захлопнул дверку кабины, вертя на пальце цепочку с брелком от ключей, по обычаю обошел машину вокруг, как будто, прощаясь с ней, хотел уверить ее, что оставляет ее на отдых вполне рабочей для следующего дня. И школьного сторожа успокоил, что на сегодня он его больше не потревожит. И чтобы не нарушать заведенного сторожем порядка, пригласил его покурить под кленами.

– Чудной ты человек, Агеич, сам не куришь, а меня приглашаешь покурить, – доставая сигарету и посмеиваясь, говорил сторож и присел на скамейку под кленами рядом с Петром Агеевичем.

Листья кленов над их головами чуть качались, не шелестя, под еле ощутимым ветерком и, обливаемые яркими лучами солнца, по временам вспыхивали рассыпающимися горящими угольками. А солнце глядело на них, словно в дреме, то, закрываясь, будто смеживало свой пылающий глаз, когда на него набегала тучка, то, открываясь еще ярче. И клены отражали солнечную игру своей глянцевитой поверхностью листьев, вспыхивая прозрачной желтизной или темной зеленью. А ели, уже посерьезневшие в образованной ими аллее, стояли, разнежено спокойно, сохраняя, однако свою торжественную строгость. Но в пустующей аллейке, без серьезно шествующей детворы, торжественности с ее молчаливой строгостью не чувствовалось.

– Ты что ж, Агеич, сегодня уже свои дела пошабашил? – спросил сторож, взглядывая на Петра Агеевича с каким-то сомнением.

– Да нет, еще вернусь в магазин, а машину пригнал, потому, как поездки сегодня уже закончились, – охотно поддержал Петр Агеевич начинавшийся разговор. Он с интересом поддерживал деловой контакт с этим непраздным человеком, днями хлопочущим по двору с хозяйской заботливостью.

– Зачем же тогда пригнал машину, не закончивши рабочий день?

Петр Агеевич помолчал, наблюдая, как сторож придушил окурок на своей ладони, предварительно смочив ее слюной, и не отбросил его, а отнес в металлическую мусорницу. Все было сделано по-хозяйски, с той предосторожностью и чистоплотностью, которые были заведены в школе, и которые директор школы Краснов Михаил Александрович придирчиво соблюдал сам и требовал того же от других. А сторож в этом деле был самый ревностный его помощник, а по двору еще более строгий присмотрщик.

– Видишь ли, Купреич, – сказал Петр Агеевич потом, – оно, конечно, можно машину пригнать и в заключение рабочего дня. Но зачем она полдня жильцам дома будет мозолить глаза, занимать дворовое пространство. Ведь магазин со своей торговой и хозяйственной суетой и так им как в наказание дан. Понимаешь, Купреич, как я разумею, двор для жильцов дома – это их жизненное пространство, чтобы дышать в нем, если не свежо, то вольно. Здесь, во дворе, и место для отдыха пожилым людям, старушкам в основном, a то и женщины в выходной день или вечером выскочат от кухни для житейских, да душевных соседских разговоров, и дети играют днями. А тут – пожалуйста, личные машины теснят всех и газуют прямо в окна или в открытые форточки, так что и в квартире гарь стоит, а тут еще моя грузовая машина или какие-то другие с товарами в магазин. Словом, людям и притеснение, и отравление от этих наших машин.

Сторож после этих слов Петра Агеевича не сразу ответил, помолчал, о чем-то подумал, потом встрепенулся и заговорил, но совершенно спокойно, даже как-то отрешенно, как о чем-то неизменно предрешенном:

– Да, техника теснит нас, людей, а с нами и жизнь нашу. И я так думаю, что теперь людям и помирать с этим притеснением техники, и что со всем этим нам надо для спокойствия душевного примириться и приспосабливаться к выживанию, вроде как по божьему определению.

– Вроде как со всем и во всем живи безропотно, по-рабски отдавай свою человеческую жизнь в полное подчинение технике? – вопросительно, с насмешливостью посмотрел Петр Агеевич на сторожа, тем самым, проявляя свое несогласие и с божьим определением, и с примирением с человеческой неразумностью, а может быть, со злонамеренностью испорченной, уродливой воли.

– Что же мы с тобой, к примеру, против этого сможем сделать? – в пику ответил сторож, и резон в своем ответе он нашел совершенно неопровержимый, так что даже насмешливо скосил на Петра Агеевича свои кошачьи, поблеклые, залохмаченные и ресницами, и бровями глаза.

Петр Агеевич знал, что ответить на вопрос сторожа, но пока собирался с мыслями и подбирал слова, сторож продолжал разворачивать свои доказательства на обреченность жить под властью техники.

– Не знаю, в каком ты доме живешь, Агеич, а я живу в большом доме, где почти две сотни квартир, и, может, в каждой пятой-шестой своя автомашина. Сейчас вон пошло что-то, как безумная гонка перед пропастью, по обзаведению заграничной тачкой. Так вот, к вечеру так заставляют двор, что в пору к своему подъезду пробираешься с трудом. И все друг перед другом соревнуются, хвастаются. Другой раз начну с ними спорить, что чистый воздух загрязняют, дышать тяжко. То ли, дескать, в прежние времена на лошадях ездили – благодать была. Правду сказать, – не обижаются, а смеются: э-э, дед, ты со старостью ослаб так, что сам себя не можешь осилить. Ушло время, старина, с твоими дрожками, каретами и разными прочими экипажами с птицами-тройками. Вот теперь какие тройки, пятерки, шестерки блестят вороньим крылом. Так что смирись и привыкай дед. Вот какую мне грамоту преподают соседи по дому. Подумаю, да и соглашаюсь: век техники мир переживает – смирись человек!

Петр Агеевич слушал старика, смотрел на него с согласием, понимал его правду, но в груди его крепло не то, чтобы состояние протеста, но чувство противоречия. Это чувство очень часто посещало его независимо от него: оно приходило к нему от жизни, от его столкновения с противоречивостью действительности.

Он видел, что окружающая нынче действительность по отношению к простым людям полна повседневных противоречий. Просыпается человек, выходит на кухню, например, для зарядки организма деятельной энергией, а там, порой, и хлеба нет, этого самого продуктивного элемента подзарядки организма, или, если что-то имеется из кухонных запасов, то тут же поутру надо расходы их рассчитать между утром и вечером.

Или выходит человек, могущий и желающий работать, и не знает, куда ему идти, где найдет хоть какую-то работу, и ведет его жгучая трагедия в неизвестность. А если он уже нашел работу и вроде как по природному и человеческому закону трудится, то, идя на место работы, он не знает, что его там сегодня с утра или к вечеру ждет, и вся внутренняя основа, как пряжа в ткацком станке, натягивается с предельным напряжением.

И на самой работе он кожей, не только сознанием вечно трудового человека, ощущает, что трудится он не для себя. В то же время другой человек, у которого во владении все орудия труда и у которого он получил по контракту возможность поуправлять этими орудиями, уверяет его, что он, контрактник, работает только на себя, а не на хозяина-нанимателя. А что бы убедить в этом законтрактованного работника, хозяин нанимает проповедников для лицемерной проповеди. Хозяин знает, что проповеди всегда находят верующих и приворачивают их к себе.

И чем увереннее служит контрактная система покупки труда, тем больше становится верующих в благотворительность наемной формы эксплуатации, как в учении мифического Христа, зовущее к благостному терпению и послушанию верующих.

Это-то основное противоречие новой перестроечно-рыночной действительности открылось Петру Агеевичу во всей своей мрачной глубине в то время, когда он ходил от одной двери к другой в поисках работы.

Когда же он с уверенностью стал ощущать постоянство своей работы в магазине, он стал более спокойно присматриваться к действительности вокруг себя и нашел массу противоречий, которые были производными от основного противоречия между трудом и капиталом, ловко скрытого за завесой лживого равноправия и лжедемократии. Именно от этого причины противоречий вокруг, казалось, еще с большей силой разрастались и уже нагло лезли наружу, как грибы после дождя из ожившей грибницы.

И тогда он понял, что причины противоречий в повседневной действительности можно устранить только сообща, всем миром, общей борьбой, общими, сложенными вместе силами против основной, главной причины, порождающей всю массу противоречий. Людям нужен другой образ жизни, где бы во власть над обществом возводился труд, а не частная собственность, и господствовал бы свободный труд свободных людей, где бы мерой совести и справедливости стал бы труд на общее благо, а не на хозяина орудий труда.

Такие мысли преследовали его повсюду, иногда в течение целого дня и, в конце концов, стали его убеждением, верой в возможность достижения людьми честного образа жизни. А труд – есть носитель справедливости, честности и величия человека. Труд – всему голова…

Петр Агеевич помолчал минуту, потом возразил сторожу:

– Оно, конечно, – век техники. Но то, что техника нас кое-где в быту одолевает, так это происходит от несуразностей нашего общества… Общество наше по причине слабости и неразумности правителей государства отстает от больших шагов развития, к примеру, автомобилепроизводства. Будь власти мудрее и расторопнее, то автовладельцев в разумные взаимоотношения поставило бы с обществом, да еще заранее, до самого расплода автопарка. Не техника виновата, а общество со своим государством соответственно должно перестраиваться на другой лад: получай выгоду от техники – пожалуйста, живи с техникой, катайся себе в удовольствие, роскошествуй, но не за счет других, не во вред окружающим, живи со своим богатством с уважением к другим людям, с заботой о близких, если не обо всех. Все это должно быть строго-настрого и прописано в законе, который должен стать привычным порядком. А то парадокс получается: забота о правах какого-то человека игнорирует права многих. Я вот так думаю, Купреич. Не техника виновата, ее не удержишь в развитии, а общество обязано перед собою само перестраиваться своевременно и своих членов под себя перестраивать… Ну, заговорился я с тобой, старина… Будь здоров и крепок, я пошел.

Он вскочил, пожал сторожу руку и скорым шагом пошел по аллейке на выход к улице, в конце которой ее замыкала заводская больница. Улицей он пошел к перекрестку, от которого ближайшим путем можно было пройти к своему гастроному.

Не доходя до перекрестка сотни шагов, он встретил вывернувшуюся из-за угла и промчавшуюся на большой скорости, чем обратила на себя внимание, импортная машина. Он механически проследил за машиной и невольно обратил внимание на номер 41–62 и тотчас услышал за углом испуганный, истерический групповой женский крик. В его характере давно выработалось свойство – сигнал человеческой тревоги превращать во внутреннее психологическое напряжение и мгновенно реагировать практическими действиями. Ноги его сами бросились в бег на взметнувшийся беспомощный испуганный крик женщин.

За углом он увидел результат автостолкновения. Машина Лада с побитым правым боком вкось стояла на тротуаре. Водитель с разбитой головой и с окровавленным лицом стоял потерянно около своей машины, ему что-то помогала девушка. Внимание Петра Агеевича привлекла лежащая на тротуаре бесчувственная девушка, ноги ее были высоко заголены, из правой голени ее торчала окровавленная перебитая кость и фонтанировала кровь. Вокруг сбитой бесчувственной девушки толпились ее подруги и, не зная, что делать, перепугано голосили, они видно допускали, что их подруга уже мертва.

Петр Агеевич растолкал девушек, стал на колени подле сбитой девушки, нашел на руке пульс: он был живой, а девушка, наверно, была в шоке от боли и от испуга. Петр Агеевич, стоя на коленях, быстро сдернул с себя тенниску, затем белую майку и, резким рывком располосовал ее, попросил девушек поддержать раненую ногу пострадавшей, стал разорванной майкой туго бинтовать ногу в месте перелома кости и разрыва мышц, чем приостановил фонтанирование крови. Затем, оглянувшись, он нашел подле штакетный заборчик, ограждавший клумбочку, оторвал две штакетинки, приложил их к разбитой ноге и остатком майки еще раз перевязал ногу, на которой первоначальная повязка уже промокла кровью.

Перевязывая ногу с перебитой костью, он думал, что девушка в бессознательном состоянии не ощущает боли от действия его непрофессиональных, грубых рук, но они спасают жизнь только что расцветающей девушки, и потому торопил их работать спорнее, мысленно подгонял всего себя: Быстрее, быстрее, что ты возишься с таким простым делом. Но дело было не простое, и другой голос предупреждал: Осторожнее, нежнее, потише. И он дрожал всеми своими нервами от напряжения, которое не позволяло ему испытывать жалость. Но именно чувство жалости управляло всеми его мыслями и действиями.

Закончив перевязку, он оглянулся на все еще растерянных подруг и командно проговорил:

– Надо немедленно скорую…

– Где ее найдешь? – потерянным голосом сказала одна из девушек. – Тут поблизости и телефона нет.

– Да, верно, – согласился Петр Агеевич, а сам поспешно надевал тенниску. – Но вы, девушки, найдите телефон, дозовитесь скорую, пусть нас догоняет, и в милицию позвоните о столкновении машин и пострадавших. А номер той машины 41–62 запомните – 41–62. А пока и ему нужна помощь, – указал на водителя Лады, – Помогите и ему.

Сам он нагнулся над раненой, еще раз нашел у нее пульс, потом поднял ее на руки, говоря: Я понесу ее в заводскую больницу, – и, держа пострадавшую у груди, как ребенка, бегом, насколько позволял живой груз, побежал к больнице. Его сопровождали три подружки раненой. Они, перебивая друг дружку, на бегу рассказывали:

– Мы шли из института, здесь, на углу еще постояли поболтать. Мимо нас проезжала вот та Лада, она шла на небольшой скорости, верно, должна была повернуть за угол, как вдруг ее перегоняет иномарка какая-то и бьет ее в бок так сильно, что Лада заскакивает на тротуар прямо на нас. Маринка стояла крайняя, задом к дороге и не видела машин, ее и ударила подбитая Лада, весь удар пришелся на нее. А тот шофер даже не приостановился, а, напротив, прибавил скорости, повернул за угол и, как угорелый, помчался на бешеной скорости.

А Петр Агеевич, задыхаясь от тяжести и своего бега, думал: Тяжеленькая, обмякшая… Бедная девочка, что же с тобой будет теперь в жизни?.. Хорошо, ежели все обойдется благополучно, а ежели останешься искалеченной, – на всю жизнь несчастная… И какое горе родителям. Кто они у тебя? И сколько им обойдется твое лечение, твое девичье горе и несчастье?.. – и вместе с тяжестью тела его руки почувствовали дополнительную тяжесть от той трагедии, которую им всем предстоит пережить. И он прибавил шагу. – А тот, кто тебя покалечил, будет жить без всякого угрызения совести. Такие совести не имеют. Они считают, что жизнь дана только для них.

Петр Агеевич это думал и слушал рассказ девушек, он уже добежал до больницы и, вскочив в вестибюль, первой попавшейся сотруднице, уже не молодой женщине в белом халате с тревогой, строго и громко сказал:

– Немедленно вызовите врача-хирурга, девушку сбила машина, она без сознания, перебита нога и есть другие ушибы, – и, оглянувшись, бережно положил девушку на топчан.

Сотрудница больницы спокойно посмотрела на больную, подошла к ней, зачем-то подняла веко глаза и так же спокойно, безучастно проговорила:

– Мы не можем каждого с улицы подбирать в заводскую больницу. Ее надо было отправить в травмпункт на скорой помощи.

– Но ведь это случилось возле вашей больницы, и девушке необходима срочная помощь, почему ее надо от больницы везти куда-то без оказания экстренной помощи? – сердился на упорство сотрудницы больницы Петр Агеевич, подозревая профессиональную бесчувственность.

Сотрудница больницы снова возразила, Петр Агеевич ответил ей сердитым, громким голосом. Началось крикливое взаимное препирательство так, что их слышали на верхних этажах. Чувствуя, что женщину в белом халате не сможет переубедить, Петр Агеевич взмолился:

– Но вы хоть врача позовите посмотреть.

– Да что ж врача-то звать, коли у нас лекарств никаких нет, даже бинтика плохонького нет, укол от шока нечем сделать, – в свою очередь взмолилась сотрудница больницы. – И вы не кричите больно, гражданин пациент, – уже истерически, доведенная до нервного срыва, вскрикнула и сотрудница больницы.