Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 52 страниц)

К нему протиснулся пожилой мужчина в светлом костюме и в светлых, должно, от прежних времен туфлях, с отложенным наверх воротом голубоватой рубашки. У него было бледное худое лицо человека, редко бывающего на солнце, с аккуратно подстриженной клинышком седеющей бородкой, голову венчала роскошная, но уже посыпанная мучнистостью седины шевелюра, коротко подрезанные усы открывали его рот с полными красными губами, они ярко выделялись между усами и бородкой и казались подкрашенными. И весь он выглядел парадно праздничным, и веселые карие глаза его светились добротой, зовущей к празднику. Он взял отступающего демократа за руку и заговорил мягким, хорошо поставленным голосом:

– Милейший, позвольте вам заметить, если вы митинги понимаете как проявление признаков демократии с повеления властей, то вы весьма и весьма ошибаетесь.

Краснощекий мужчина испуганно отшатнулся от интеллигентного обращения к нему:

– Нет, любезнейший, то, что вы называете демократией – это пародия на демократию, – внушительным спокойным тоном продолжал пожилой человек, подняв указательный палец. – Во-первых, в вашем провозглашении демократии присутствует такой элемент как разрешение, а это уже не демократия, а запрет митинга, коль на него требуется разрешение властей. То есть без высочайшего позволения ни шагу в сторону для народного волеизъявления, начиная с рабочего собрания на заводе. Во-вторых, сегодня – законом установленный первомайский праздник, посвященный пролетарской солидарности, стало быть, на этот праздник трудящиеся имеют право не от вашей демократии, а – единственное, что как-то сумели отстоять перед властью, и потому вольны проводить праздник по своему разумению, а не по высочайшему разрешению. Вы согласны с этим? Впрочем, если вы и не согласны, это не имеет значения. Сегодня часть горожан захотела празднование Первомая отметить митингом.

Их окружали люди плотным кольцом, и пожилой человек отпустил руку своего оппонента в знак того, что тот уже потерял для него интерес.

Наверно, этот интеллигентный человек из какого-нибудь института, возможно, профессор – подумала Татьяна. Повспоминала профессоров, у которых училась, но такого не помнит, по всей видимости, этот из другого института. Петр внимательно прислушивался к профессору. А тот продолжал, обращаясь ко всем слушателям:

– Если говорить о прошлых, советских демонстрациях по случаям праздников, то они проводились отнюдь не по принуждению, а в силу традиций. Люди веселятся, поют, и пляшут не по чужому желанию, а по внутреннему побуждению и всеобщему вдохновению. А потом, демонстрации – это призыв духа коллективизма к единению, к всеобщей дружбе, к человеческому братству, и надо понимать, что призыв, откуда бы он ни исходил, – не принуждение. – Он оглянулся вокруг и встретил признательные взгляды. Послышались возгласы с одобрением прошлых демонстраций. Он продолжал, завладев вниманием: не часто рабочим выпадало слушать профессоров, тем более вот так просто в тесном рабочем кругу:

– Митинги собирают людей или на торжественные акции или для коллективного выражения людского недовольства. А так как наши митинги именно и выражают массовое негодование действиями властей, то последние, то есть власти, и запрещают их проведение, боясь, что митинги могут перерасти в демонстрации или в какие-нибудь акции неповиновения властям.

– А пусть бы власти сами приходили на наши митинги, – сказал Петр, стоявший рядом с профессором. Татьяна тотчас подумала, что муж с активностью воспринимает обсуждение сегодняшнего события, и порадовалась за Петра, и за себя порадовалась, что стоит рядом с ним, и что они вместе одинаково переживают первомайское участие в митинге.

– Вот в этом-то и состоит весь корень настоящей демократии, дорогие мои товарищи, а непоказушной демократии для узкого обуржуазившегося круга людей, – чему-то обрадовавшись, воскликнул профессор, – Все дело в том, что если, допустим, сегодняшний митинг будет проходить в присутствии директоров заводов или городского мэра, как его нынче осеняют западным крестом, то, первое, – им придется выслушать много нелестных слов в свой адрес и давать ответы на негодующие почему, а второе, стать участниками принятия народного решения. В этом случае митинг приобретет значение городского народного собрания, народного вече, решение которого надо выполнять. Вот тут и встанет вопрос о подлинности демократии, то есть о народной власти, а не о буржуазной демократии. Наша, народная демократия имеет первородство от народной воли, от интересов труда, а буржуазная демократия имеет первородство от частной собственности, от частного капитала и требует их защиты. От кого защищаться? От воров, от грабителей? Тут вопрос решается просто – нанять полицию на охрану за счет налоговых сборов с трудового люда, сложнее дело – защита от народа, от тех, кто создает капитал для ненасытного дяди, и требует отчислений хоть частицы для воспроизводства труда. В этом случае и появляется нечто вроде жупела демократии и права частной собственности… Вот так-то, милейший… где он?

– Слинял незаметным образом демократ, – ответил насмешливый голос под общий ропот.

– Провокация не получилась, – уточнил другой сердитый голос.

– Ну, Бог с ним, – довольно сказал профессор. Собственно, я не для него и говорил. Я обращаюсь ко всем вам, товарищи. Массовые митинги и демонстрации наши – это наше, пожалуй, единственное средство народного воздействия на власти, это наш народный инструмент, заставляющий слушать нас в условиях бесправия, – профессор с улыбкой оглядел лица окружающих его людей и, видя вокруг внимательные, требовательные и благодарные взгляды, почувствовал огромную ответственность перед этим множеством трудовых людей, может быть, лишенных возможности работать, но все равно трудовых людей, ему было радостно видеть и понимать свою необходимость среди этих людей… Он встряхнул головой и сказал далее: – Вот здесь самый раз сказать, почему у нас раньше не в моде были митинги?

– На этот вопрос вот эта женщина уже дала полный ответ, – сказал стоящий рядом с профессором высокий молодой человек с короткой стрижкой, с высоты своего роста он осматривал собравшихся на митинг по головам.

Женщина, на которую указал парень и которую, чувствовалось, он поддерживал в перепалке с демократом, стояла с нахмуренным лицом, с потухшим взором больших глаз, которые если и способны были ярко вспыхивать, то только искрами непрощающего зла. Татьяна смотрела на лицо женщины и своим острым женским взглядом находила чуть приметные следы былых лукавых, озорных ямочек и думала, что угасли симпатичные ямочки в сумеречной худобе угнетенно озабоченного лица, и вся веселая симпатия слегка скуластого лица угасла, и на все лицо ее опустилась непроницаемая тень той тяжелой хмари, которой жизнь безысходно окутала ее душу.

Профессор поднял на молодого человека взгляд, и его светившиеся добротой глаза засияли благодарной радостью, будто он услышал что-то такое, что давно хотел услышать, и бодро откликнулся:

– Правильно, дорогой товарищ, и права эта симпатичная дама, что уже умеет дать отпор демократам – демагогам. Но есть еще одна сторона именно советской демократии, которую у нас отобрали вместе с Советской властью, – это стройная узаконенная система собраний трудящихся, на которых нами и решались все производственные, хозяйственные, социальные, государственные, общественные, местные житейские дела. Эти собрания имели свою властную силу, имели право обязывать всех соответствующих должностных лиц и требовать от них отчетов об исполнении поручений собраний. И пусть бы директор завода и председатель профкома посмел не поприсутствовать на таком собрании! Вот это и была настоящая демократия, настоящая правовая система, то бишь подлинная власть народа! Кого при нынешнем так называемом демократическом режиме обяжет наше собрание, от кого мы имеем право потребовать отчета, а? Нуте-ка подумайте! Нет от кого, никто трудовому народу не подотчетен, все пребывают под крышей неприкосновенной частной собственности, вернее, за крепостной стеной частного капитала. Вот такое оно у нас правовое государство – права да не для всех: у кого капитал – у того и права.

– Зато имеем право на забастовки, на голодовки, – раздался саркастический голос.

– Ну, и бастуй до посинения, голодай, пока ноги откинешь, – какого демократа этим обяжешь или хотя бы заденешь? Сильно их задевают нищие, тысячами протягивающие руки за подаянием?

– Однако, кажется, митинг будет начинаться, позвольте мне туда поближе подобраться, – проговорил профессор и стал проталкиваться к машине.

В кузов машины взошло до десятка человек, в том числе и профессор. Открытие митинга началось музыкальным исполнением песни Вставай, страна огромная, которая в пореформенное время стала гимном ограбленных людей труда. Затем кто-то от профсоюзов открыл митинг и поздравил присутствующих с Первомайским праздником. А про праздник он сказал, что Первомай уже несколько лет кряду не приносит рабочим праздничного настроения. И, к сожалению, не превращается в день пролетарской борьбы за права рабочих на жизнь, так как у рабочих отобрали вместе с государственной, общественной собственностью и их права тружеников. Эти права отобраны и у интеллигенции, и у крестьян. Все это зовет всех трудящихся на солидарную борьбу за свои права, к борьбе против тех, кто отобрал у трудовых людей их права на труд и другие социальные условия для человеческой жизни. А грабитель и притеснитель у всех тружеников общий – это нынешний правящий режим во главе с президентом Ельциным вкупе с антинародным правительством.

Оратор говорил сильным чистым голосом. Он был молод, и голос его был наполнен зажигательной энергией, и, когда он назвал со всей смелостью противника трудящихся, сотни голосов ответили: Правильно! Голос сотен людей взметнулся мощной волной вверх, вспугнул грачей со своих гнезд. Черные птицы долго кружились над парком и над площадью с людьми…

Затем стали выступать представители с заводов. Первым выступил рабочий машиностроительного завода, родного завода Золотаревых.

– Николай Кириллович, – шепнул Петр Тане, – из моторного цеха, член партбюро парторганизации, которая теперь не называется заводской, так как выселена за ворота завода, – Петру хотелось, чтобы Таня заметила его осведомленность о личности оратора и о положении парторганизации их завода.

Татьяна очень хорошо знала мужа, чтобы не почувствовать его желания, и она спросила:

– А ты откуда знаешь на счет партбюро? – Пришлось поприсутствовать на их заседании, – ответил Петр, но еще не сказал, что на заседании он был свой человек, и не мог скрыть удовлетворения от близости к оратору.

Рабочий тем временем рассказывал о тяжелом положении на заводе, о том, что ранее передовое предприятие дышит на ладан. Рабочим непонятно, чего больше в таком положении завода – неспособности директора или его же злого умысла. Но за все отдуваются рабочие, которых на заводе осталось меньше половины из того, что было при Советской власти, – сокращают за любое слово. Предприятие поставлено перед угрозой банкротства. Между тем в этом прямым образом виновато правительство, так как главным неплательщиком заводу является его министерство. Вместе с этим завод по требованию министерства лишился всего комплекса социальных служб – жилого фонда, профтехучилища, детских яслей и садов. Закрыты и разоряются пионерские лагеря, на очереди стоит вопрос о продаже профилактория и о судьбе заводской больницы. То есть рабочие поставлены перед фактом лишения всех прав и социальных завоеваний и всех жизненных благ, которыми раньше гордились как советские трудящиеся. Но самое дикое, злодейское положение сложилось в том, что при всем разорении предприятия на нем бесчинствует администрация во главе с директором, скупившая за бесценок у голодных рабочих все акции. Теперь генеральный директор стал полновластным хозяином завода.

Николай Кириллович говорил с горячим возмущением, от которого вдруг задохнулся и замолчал. Петр внимательно и с волнением слушал выступающего и, когда оратор вдруг задохнулся и умолк от волнения, Петр забеспокоился за него, с чувством тревоги оглянулся на Татьяну, как бы спрашивая, чем можно помочь товарищу. Татьяна смотрела на рабочего у трибуны и спокойно ждала продолжения речи. На тревожный взгляд мужа ответила улыбкой.

– Администрация завода, – прежним тоном вновь заговорил Николай Кириллович, – бесчинствует до того, что я не уверен, что после сегодняшнего выступления я не буду уволен с завода по сокращению штатов в еще работающем цехе. И скажу вам, товарищи, что я официально нигде, в том числе в суде, не найду защиты. Так что же нам в таком случае делать, дорогие товарищи? – спросил далее рабочий многотысячных слушателей и минуту подождал ответа, оглядывая тесно сгрудившуюся перед ним обезглавленную и бесправную толпу рабочих. Люди с унылыми лицами молча смотрели на него с растерянным ожиданием. Молчали в этой толпе и Петр с Татьяной, не зная, что ответить на такой самый больной вопрос.

– Так, где же нам искать защиту, спрошу я вас, дорогие мои товарищи, у кого? – вновь заговорил рабочий от праздничной трибуны, но уже с улыбкой на лице в ответ на беспомощное, растерянное молчание толпы. – Одно ясно: защиты нам у президента Ельцина не найти, так как именно он и подвел нас к тому, что рабочему человеку, как рабу, защиты своих прав искать не у кого. Остается у нас единственный выход: мы должны защищать сами себя. Но это возможно при крепкой нашей организованности, при нашей общей сплоченности, при всеобщей солидарности, при взаимной массовой поддержке. Вот я и прошу вас, ежели меня после сегодняшнего выступления выгонят за ворота, придите и поддержите, защитите меня…

– Придем! Встанем общим фронтом! Поддержим! Защитим! Дай сигнал! – раздалось множество громких возгласов, и даже Петр подал свой голос: Поддержим! Он сказал это, не договариваясь с женой, по велению товарищеского чувства. И тут же он вдруг понял, что поддержать друг друга в рабочей борьбе – это то злободневное, что осталось у рабочих не отнятое буржуазной контрреволюцией.

– Спасибо, дорогие товарищи! И да здравствует Первое Мая – день солидарности всех людей труда! – закончил свою речь рабочий.

За ним выступили представители других заводов, и у всех на предприятиях было одно и то же, и все звали к одному и тому же – к борьбе общим фронтом. Выступили учительница из школы района и врач заводской больницы и тоже рассказали об ужасно удручающем положении в их учреждениях. Выступил и знакомый уже профессор, поглаживая свою бородку, он уже не профессорским, а вполне ораторским голосом говорил:

– Уважаемые товарищи! Я рад в день Первомая приветствовать на нашем митинге не только присутствующих рабочих, но и интеллигенцию, и представителей профессорско-преподавательского персонала и студентов. Со мной на митинг пришло сотни две-три студентов нашего института. Мало, конечно, но дорого начало. Вообще-то, можно только пожалеть, что как среди рабочих, так и среди студенчества большинство еще не осознало ни того зла, которое совершается над народом, ни того, где кроется корень этого зла, ни того, как это зло можно пресечь, пока еще возможно… Обидно, разумеется, что интеллигенция никак не идет навстречу тому, чтобы осознать свой грех в содеянном ею, хотя отлично видны, какому губительному, уже не разорению, а уничтожению подвергнуты и продолжают подвергаться наука и образование, наша национальная гордость и наша державная сила. Наше учебное заведение, которое полностью находится на содержании государства, не имеет возможности платить за электроэнергию, газ, воду, другое коммунальное обеспечение, не в состоянии содержать научные лаборатории, кабинеты, вести научно-исследовательские работы. В институте остановились теоретические, конструкторские и опытнические разработки. Остановка и закрытие ваших цехов и заводов лишила, в частности, наш вуз производственной базы для практики студентов, прерваны хозяйственные связи для исследовательских испытаний и внедрения научных открытий и изобретений, трудового устройства молодых специалистов, – профессор взял микрофон в руки, приблизил его к себе, должно быть, считая, что его слабо слышат, некоторое время помолчал, вглядываясь в лица ближе стоящих слушателей. Его слушали с уважительным вниманием, молча и, когда профессор замолчал, все ждали продолжения его речи. И он, не выпуская микрофона, заговорил:

– Отсюда, товарищи рабочие, ваших детей вместе с вами лишили не только права на труд, но и права на будущее. Это же должны понять и вы, уважаемые студенты, что так же, как ваши отцы и матери, вы обречены на безработицу. Перед вами нет ясного и определенного будущего, вы лишены не только возможности, но и права уверенно строить свою жизнь. За всем этим стоит необходимость проникнуться мыслью, что нельзя соглашаться с тем положением, какое либерал-демократами создано для человека труда. Необходимо всем нам вспомнить, что в России в недавнем прошлом была совсем другая жизнь, в которой люди имели все гражданские и человеческие права на полноценную гармонически наполненную жизнь. Нам следует так же вдуматься в то, что той жизни мы были лишены обманным, насильственным порядком, к огорчению, с нашего общего одураченного молчания. Я сегодня ни к чему не буду призывать вас, надеясь, что вы всё понимаете сами, а если чего недопоймете, обратитесь к истории рабочего революционного движения в России. Единственное, к чему я хочу призвать вас сегодня – это к единению, это к солидарной поддержке рабочими студентов, студентами – рабочих, в таком единении перед нами никто не устоит. А митинги и служат такому единению, наращиванию наших сил… Спасибо за внимание, – закончил профессор и отступил, освобождая место. Ему долго и дружно аплодировали

За ним выступил представитель организации компартии и предложил принять резолюцию митинга. В резолюцию вписали все, о чем говорилось на митинге, а в заключение выразили недоверие президенту и его правительству. За резолюцию голосовали единогласно, а кто не голосовал, его не было видно за лесом рук. Расходились с митинга неспеша под звуки песни Вставай, страна огромная, которая гремела из громкоговорителя призывным набатом.

Золотаревы с площади пошли пешком, шли медленно и некоторое время помолчали, оставаясь под впечатлением митинга, думая об услышанном.

Весна на глазах, за каких-нибудь два часа еще больше позеленила, помолодила город, и солнце улыбалось работе весны с теплой лаской. Белые, округлившиеся по-весеннему облака, проплывали в небе так высоко, что тени от них, казалось, не достигали земли, на которой дружно расцветала жизнь. Жаждала расцвета и душа человеческая. Но, увы, невидимая сторонняя сила, чуждая весне обновления, давила на душу, и людям под этим гнетом дышать становилось все труднее, и было такое ощущение, что еще немного и человек задохнется.

– Ты не жалеешь, Танюша, что я завлек тебя на митинг? – спросил после продолжительного молчания Петр и взял жену под руку, и этот его жест был осторожный, как давно забытый первый жест любви, и этот порыв к близости не был простым проявлением любви, а был движением к ней как проявлением чего-то значительного, еще не проявившегося со всей четкостью, но уже ощутимого. Может быть, на этот раз это была благодарность за единомыслие, за слияние чувств.

– Что ты, Петя, – живо отозвалась Татьяна, заглядывая ему в лицо и отдаваясь воле его руки. – Мне было радостно поприсутствовать на митинге, я почувствовала себя участницей большого общественного события.

– А я на митинге, знаешь… как-то приподнялся сам над собой, – с некоторой откровенной радостью сказал Петр. – Очень хорошо, что на митинг к нам, рабочим, пришли и учителя, и медики, и студенты, и институтские преподаватели… Правильно профессор сказал, что надо всем объединяться и поддерживать друг друга. А на митинге, видишь, все вместе стоят плечом к плечу, в общий ряд выстраиваются.

Постепенно группы расходившихся с митинга людей таяли, разбредались по улицам и переулкам. И на улицах стала вновь видна обыденная будничная жизнь. На остановках троллейбусов и автобусов толпились люди с лопатами, тяпками, ведрами – спешили на огородные участки. И было горько и обидно видеть в этот яркий праздничный день, как навалившаяся забота о пропитании на предстоящую зиму заставила людей не только не замечать светлого праздника, а просто отодвинуть его от своей жизни. Петр от таких мыслей поморщился и покрутил головой. А Татьяна вдруг сказала:

– Понимаешь, Петя, митинг мне запал в душу; хорошо, что люди собрались на него в праздничный день и нашли там единомышленников, увидели, что в своей беде и со своими тяготами не одиноки и что в городе можно найти поддержку, как сказал наш заводчанин, – она вдумчиво взглянула на мужа, минуту помолчала, затем вновь проговорила:

– Все это хорошо, только все же главное что-то не было сказано.

– Что именно? Вроде как обо всем поговорили, – осторожно возразил Петр.

– В том-то и дело, что обо всем поговорили, а что дальше? Что будет дальше? С нами рабочими, с детьми нашими? – спрашивала Татьяна больше сама себя, растерянно глядя на Петра.

– Как же? Резолюцию приняли с недоверием Ельцину и правительству… Если будет упорствовать и не подаст в отставку, на следующих выборах не голосовать за него… – как-то старался Петр разубедить жену, чувствуя, однако, свою неуверенность.

– Приняли нашу резолюцию – ну, и что? Они, Ельцин и его прислужники, сами, наверняка, знают, что большинство народа ими недовольно и не доверяет им, а они продолжают властвовать и делать свое дело без народного доверия, похоже, с ненавистью к нашему советскому прошлому. И директор наш делает свое дело, скупил почти все акции и стал хозяином завода, – оживляясь, торопливо говорила Татьяна.

– Прикинь, что получается у нас на заводе: директор – хозяин, владелец завода, народного добра – общих средств производства, общего труда рабочих. Теперь у него одна забота, чтобы каждый рабочий был ему в прибыль. Выгоду государству он подменил выгодой для себя, равно как и рабочий нужен ему, пока прибыль дает. Так и Ельцин нас эксплуатирует! Нужны мы ему, когда избираем его, а избрали – он продолжает свое корыстное дело, и о народе говорит постольку, поскольку ему выгодно… Вот почему я говорю: митинг провели, на жизнь свою еще раз сообща посетовали, вроде как виновников нашли нашего бедственного положения и бесправия – а что дальше? Кто скажет что дальше? – какой уже раз спросила Татьяна мужа.

Петр, конечно, не имел ответа на такой вопрос, точно так же, как не имела ответа и Татьяна, и вопрос остался без ответа, и где его найти, и какой должен быть ответ – все это повисло перед ними в воздухе

Проба сил

Праздничные майские дни у Золотаревых прошли за городом на садово-огородном или, по-иному, на дачном участке, а дети погостили у бабушки, освободив маму от забот на целых десять дней. Май в эти дни расщедрился и одарил людей погожим теплом. И Татьяна в свое удовольствие поработала на грядках и с цветником позанималась и совсем позабыла свои городские невзгоды. Она хорошо загорела, поздоровела телом и духом. После загородного времяпрепровождения ей очень не хотелось возвращаться к своей городской жизни с ее неразрешимыми проблемами и непроходящими тяготами безработицы и унизительного нищенства. Нищенство при духовном богатстве культурного, образованного, профессионально подготовленного для творческого труда, молодого, физически и нравственно здорового человека – может ли быть более кощунственное издевательство над человеческой личностью только за то, что она принадлежала к числу советских людей? – спрашивала кого-то Татьяна.

Петр первые дни помогал жене – где-то вскапывал, где-то рыхлил землю, делал грядки, проводил бороздки, делал ямочки. Затем, оставив жену, взял ножовку и топор, пошел в ближний перелесок искать материал для черенков лопат. Мысль об их изготовлении пришла от намерения что-то подзаработать продажей на рынке. Ему не составило труда находить подходящие деревца, так как березово-осиновый подлесок, выдвинувшийся в беспорядке в заброшенное поле, по-дикому зарос молодняком.

Даже Петр, чисто городской житель, заметил, как заросли березняка и осинника агрессивно наступали на пашню, брошенную земледельцами без присмотра и заботы. Петр слышал, что такие древесные заросли в деревне называют хмызником, этот хмызник вольно отторгнул у земледельцев широкую полосу пашни вокруг всего перелеска. При таком безалаберном отношении к земле со стороны государства не так уж много потребуется времени до поры, когда земледельцам придется восстанавливать пашню способом первобытного выжигания диких лесов.

Петр спилил два десятка подходящих березок и осинок, вытащил их на опушку и очистил от веток и коры. По опушке, на солнце, уже поднималась молодая зеленая травка, а в чащобе скапливалась влажная духота, и Петр немного вспотел. От теплого поля шел пряный дух прогретой почвы – она звала хозяина, но его нынче свели, как былой хозяин сводил с поля укоренившийся злой сорняк. В перелеске на разные голоса пели и свистели птицы, соловья еще не было слышно. На березе недалеко от опушки чернело сорочье гнездо, умно встроенное между сучьями. Петр присел отдохнуть, остудить вспотевший лоб и задремал, было, но через три минуты вскочил и пошел к даче, чтобы свои заготовки привезти на машине. Возле домика он соорудил козлы на солнечной стороне и поставил палки для просушки. А Татьяна сидела на лавочке, отдыхая, и по своему обыкновению с любовью и лаской наблюдала за мужем.

На другой день на огород не поехали, Татьяна должна была встретить детей, а Петр пошел в гараж заниматься станком. Он освободил и приспособил для приладки станка верстак, а электроэнергия в гараже была, и трансформатор и нужный кабель были давно припасены, и соответствующий деревянный обрезок нашелся, чтобы опробовать станок. У мастерового человека к любому случаю найдется необходимое. Да и автомашина приучает к предусмотрительным накоплениям.

Получится, получится, – сказал себе Петр, осматривая первую выточенную каталочку, – не боги горшки обжигают, – по-мальчишески обрадовался своему первому деревянному изделию. Трудовым людям не пристало думать и замечать как к ним приходит увлечение и зов творчества, – это их страсть жизни, и этим искусно пользуются известные люди, которых за что-то назвали новыми.

На другой день Петр, уступая своему нетерпению скорее выточить первый черенок, даже бензина не пожалел, захватив ведро извести для побелки яблонь, поехал на дачу. Еще на подъезде Петр заподозрил, что расставленные для просушки палки уменьшились числом, а когда подошел к козлам, то и убедился, что десяток палок из двух десятков не стало, кто-то их воровски унес, и, хотя воровство было как бы честное, вроде, как и не воровство, а дележка поровну, но оно до глубины души обидело и оскорбило Петра. Было обидно за того человека, который сам себе плюнул в душу, покусившись на труд простого рабочего человека, нищего, по существу.

– Чтоб тебе, негоднику, десять годов быть безработным. Вот же хмызник рядом, пойди и нарежь, сколько тебе надо. Так нет же, ему хочется у своего же, может быть, такого же рабочего брата украсть, – не успокаиваясь, возмущался Петр, подкрашивая известью молодые стволы яблонь, а деревца были уже такие, что их не украсть, успели подрасти до дикого разгула воровской жизни.

Петр забыл обиду, когда на одном, а потом и на другом деревце увидел почки, открывающиеся, чтобы выпустить на свободу розовато-белые нежные лепестки яблоневых цветочков. С нежной радостью он подержал веточки и подул на лопнувшие почки, желая помочь им раскрыться, и душу его наполнило такое детское торжество и такое чувство радости содружества с природой, что он позабыл не только обиду, причиненную вором, но все невзгоды, привнесенные в его жизнь. Когда кончил побелку, сел и посидел под яблонькой прямо на земле и полюбовался на приготовившиеся к цветению ветки, представляя себе сначала роскошные белые соцветия в сладком ароматном духе, а потом и наливающиеся соком яблоки.

Только к вечеру Петр собрался домой, все пережидал, пока солнце жарило палки для черенков, и был доволен тем, что и этот майский день прошел в деле. Черенки он забрал в гараж и еще несколько дней просушивал, выставляя их на солнце и на ветер. Но вот затем, наконец, подошел срок запустить свое дело.

Эту работу он решил начать утром, как раз пришлось воскресенье, и он позвал в гараж и сына Сашу не столько для практики, сколько для того, чтобы было с кем поделиться радостью удачи.

Первый черенок шел с трудностями и долго – все как-то не ладилось со станком – непрочно закреплялся и не центровался черенок. Не за то, за что надо, и не так, казалось, брались руки, не туда глядели глаза. Даже Саша кое-что подсказывал и помогал, Но второй черенок пошел легче, третий пошел не только скорее, но как-то даже проще, и к полудню все пять черенков стояли на проветривании. Но еще выяснилось, что хорошо было бы протереть их наждачком, а шлифовальная бумага у слесаря по металлу всегда была в запасе. Через день была целевая поездка за новыми заготовками, и дело, казалось, пошло с некоторой надеждой.

А следующий воскресный день был его первым рыночным днем. Он пораньше вынес первые пять черенков и пристроился с ними в ряду продавцов с разными бытовыми и скобяными вещами. Неподалеку в этом ряду продавцов оказался заводской знакомый Егорченков Николай. Он окликнул Петра:

– Агеич, здорово! И ты пристраиваешься в наш ряд? А ну-ка, иди ко мне со своим товаром.

Петр подошел к нему, поздоровался, держа черенки перед собой. Улыбаясь своими цыганскими глазами, Егорченков сказал:

– Ну-ка, покажь твой товар, – погладил черенок ладонью, похвалил:

– Славно отшлифовано! А что еще должно выходить из рук мастера высшей квалификации?… Заходи ко мне сзади, не загораживай меня от покупателей.

Егорченков торговал шурупами, разными гайками, гаечками, болтами и болтиками, нарезными кусками труб разных диаметров, водопроводной фасониной, крючками, петлями, защелками – все было заводского происхождения. Петр отметил, что с таким товаром сидело много продавцов

– Тебе, Агеич, нет смысла пристраиваться со своими черенками, тут местовое потребуют платить, а ты ведь не платил? – наставлял опытный предприниматель.

– Нет, не платил, а что это такое – местовое?

Егорченков расхохотался от рыночной непросвещенности Петра.