Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 52 страниц)

– Вы кончили, Ефим Кондратович? – нетерпеливо и с некоторым раздражением остановил Лучина Гринченко. – Нам ваше мнение о значении митинга понятно. Кроме того, мы с вами договорились не увлекаться.

Лучин понял Гринченко и, чуть смутившись, сказал:

– Да, я, пожалуй, все сказал. Я только хочу добавить, что я не призывал делать какие-либо выводы, я только констатировал факт развития народного движения.

– И я хотел бы добавить, – подхватил мысль Лучина Сосновский, – что отзвуки митинга дойдут и до крестьян.

– Известие о митинге до деревни сегодня же довезут автобусы – это областное сарафанное радио, – заметил Добыш.

– Вот именно, – продолжал Сосновский. – И митинг получит среди крестьян сочувствие и понимание. У себя же, в деревне, крестьяне не видят частного объекта, против которого они могли бы организованно по примеру заводчан выступить с протестом или с бунтом: ни кулаков, ни помещиков, на ком можно было бы сорвать зло, в деревне пока еще нет. Между тем, рыночные отношения по-российски вытолкнули крестьянство наглым образом на обочину того же рынка. Диспаритетом цен крестьянство загнано в беспросветный тупик, за которым маячит вымирание российского крестьянства как класса. Крестьяне в большинстве своем чувствуют эту трагическую гибельность. В целях краткосрочного спасения своей земледельческой природы сбывают общественный скот, чтобы купить запчасти для ремонта тракторов и комбайнов и заправить их горючим и таким образом возделать хоть какую-то часть полей. А опустевшие животноводческие помещения и комплексы разламывают, разрушают, растаскивают в состоянии какого-то дикого аффекта. И еще глубже обрушивают в пропасть вместе с социальной структурой деревню – среду своего обитания. Создается впечатление, что выморочность российской деревни осуществляется по продуманной технологии, главным инструментом которой является непреодолимый для селян диспаритет цен между промышленной и сельскохозяйственной продукцией. Это десяти – стократное превышение цен на промышленные изделия над сельскими одним махом лишило сельхозпредприятия оборотных средств и возможности прибыльности сельхозпроизводства. За годы антикрестьянских реформ сельхозпроизводители лишились материально-технической базы, энерговооруженность упала до самого низкого предела. Обрушилась вся инфраструктура села. Жизнедеятельность снизилась, чуть ли не до дореволюционного уровня. В деревню крадется первобытная глухота и темнота, одичание ползет с заброшенных и уже забытых, не обрабатываемых полей и с запустелых, заглохших, закустаренных лугов. Земледельческий клин сужается до небольшого единоличного владения, о земельных паях никто и речи не ведет. Фермерские хозяйства – редкие островки посреди застоявшегося гниющего гигантского болота. Они испытывают тот же гнет, что и общественные и частные крестьянские хозяйства. Производительность труда в сельхозпроизводстве упала до семидесяти процентов. Если и есть какая-то конкуренция на сельхозпродукцию, так она держится на каторжном труде крестьянина. Для него не создана даже маленькая ниша в монополии. Крестьянин нагло, по-бандитски эксплуатируется перекупщиками. Все каналы прямого сбыта сельхозпродукции перекрыты. Местные предприятия, перерабатывающие сельхозпродукцию, или разорились, или работают в четверть силы. Сельскому жителю самостоятельно добраться до рынка не за что. В результате именно в трудоспособном хозяйстве совершенно нет денег, так как их негде теперь на месте заработать и невозможно предложить свой труд и свою продукцию. У природного мужика теряется профессиональная квалификация, крестьянский оптимизм и уверенность в воскрешение. Да и как им быть, если у здорового хозяина нет денег заплатить за электроэнергию, за топливо, за автобус, что бы съездить в город, в больницу, не за что купить одежду, обувь, снарядить детей в школу, заплатить за лекарства, тем более за лечение в больнице, за учебу детей в вузе и техникуме… В общем, и так далее и тому подобное. Вам все это известно, я только оживил картину. Ну, а что же с крестьянами дальше? Мужики прекрасно осознают свою трагическую безысходность, и это чувство беды заливают сивухой, усугубляя или ускоряя свою крестьянскую деклассированность, свое классовое вымирание. А мы с вами являемся беспомощными свидетелями этого катастрофического вымирания. Обидно и больно сознавать, что вся эта катастрофичность создана искусственно, безумной рыночной капиталистической реформой, я не побоюсь этого слова, потому что она проводится без учета российской специфичности при враждебном злокозненном нажиме как извне, так и изнутри. Я прошу прощенья за такую мою горячность, она объясняется тем, что я по природе своей крестьянин и болею болезнью деревни. Здравомыслящие мужики, к которым я отношу и себя, видят спасение деревни в массовом организованном движении рабочего, трудового люда в городе против нерадивого к народу режима и поддержат его всемерно. Сами мужики бунтовать против царя до сих пор не научились, но рабочих дружно поддержат. И митинг на Станкомашстрое отвечает чувствам и мыслям крестьян. Я от имени крестьян скажу: В добрый час, товарищи рабочие, и с победой вас!… Что вы на меня так смотрите, Николай Михайлович?

– Как? – неопределенно улыбнулся Гринченко.

– С каким-то укоризненным предупреждением. Что, я тоже увлекся? – иронически спросил Сосновский и оглянулся на своих коллег.

У него пылало лицо, разгоряченное душевным страданием, искрометно блестели глаза, подрагивали губы. Он и вообще не мог спокойно работать и равнодушно относиться к своему делу. Он рвал себя ради крестьянства и этим же готов был беспощадно карать и других.

Гринченко его приметил еще в советское время, когда его, в то время молодого специалиста, избрали председателем колхоза, и он, как опытный машинист паровоза, повел хозяйство и сельскую жизнь, что называется, на всех парах. Гринченко наблюдал, как толково, с большим эффектом управлял хозяйством, облагораживал жизнь селян Сосновский.

Когда на долю Гринченко выпало обязательство руководить областью, он пригласил Сосновского в свою администрацию. И тот с первого же дня вписался в областной аппарат исполнительной власти и зубами вцепился в дело спасения аграрного сектора экономики в новых разрушительных условиях и много успел сделать против разрушительного процесса. Он не зазнавался, не хвалился, но знал, что ему делать. Он сколотил аграрное ядро в области, опираясь на такие хозяйства, как Высокий Яр и постепенно втягивал в его орбиту окружающие общественные хозяйства, суживая рыночно-капиталистическое болото. Он исподволь заставил на село работать даже Фомченкова, который помогал поддерживать водопроводы и электроэнергетическое хозяйство на селе. Гринченко втайне радовался своей кадровой находке в лице Сосновского.

Но Сосновский иногда пугал Гринченко безоглядным радикализмом своих суждений, будто нацелено подстерегал драматическую раздвоенность чувств главного руководителя области. Впрочем, не только Сосновский, а и тот же Лучин, и тот же Добыш, казалось, постоянно испытывали его на излом. Но он для их же поддержки сноровисто уходил из-под их влияния, для чего он должен был извиваться как вьюн, чтобы проскальзывать меж щупальцев спрута, опутывающего все общество.

Он обязан был держать свое влияние на непосредственных помощников, иначе утратит свою власть, и положение, отчего вокруг него окажется не бурлящий кипяток, а остывший кисель на поминках власти. Но ему важно было знать и потаенность мышления в своем рабочем коллективе. И вот сейчас неожиданно проявились откровения мыслей. По тону выступлений он еще раз понял, что подбор помощников он сделал правильный: перед ним сидели единомышленники и дельные работники. Их надо сохранить.

Как бы в подтверждение настороженности Гринченко, Добыш так же заговорил с резким суждением:

– Наше теперешнее государство в лице администрации президента и его правительства под видом политики рыночной свободы и демократии напрочь отказалось не только от крестьянства, а от всего трудового народа, и от низовых структур государства, названных иностранным словом муниципалитеты. Муниципалитеты, как местные органы самоуправления, как вы знаете, предоставлены сами себе, а без финансовой и материальной базы оказались перед своими жителями, нищими и обездоленными, в положении заложников государства. Вместе с ними и мы, представители областной, региональной власти, тоже выставлены в положении заложников, совершенно безвластных по отношению к хозяевам частного капитала, не нажитого, а награбленного у народа. Да и только ли региональные и муниципальные органы власти без материально-финансовой базы? Само государство оказалось без материально-финансовой базы, дающей государству и силу и власть. Вся экономическая база воровски отдана во владение частного капитала, и государственная власть де-факто, как говорят юристы, оказалась в руках олигархов, которые и диктуют и политику, и законы в своем государстве. Народное государство, расстрелянное в октябре 1993 года, скончалось после приватизации народного имущества, в результате которой и создано государство частного капитала, в котором властвуют олигархи. Именно они, властители от частного капитала отделили государство от трудового народа, как не принадлежащее последнему.

Добыш начал говорить спокойно и продолжал речь с напористой убежденностью, как бы стараясь внушить внимательно слушающим товарищам познанную им истину жизни народной. Как ученый экономист, он понял, что жизнь трудового народа олигархический режим так устроил, что отобрал у рабочего народа вместе со всем имуществом половину внутреннего валового продукта и даже неиссякаемый родник государственных доходов – природную ренту, дарованную России суровой природой.

Гринченко тоже внимательно слушал Добыша. Он ценил в Добыше то, что тот в своих суждениях и докладах, обладая аналитическими сведениями, держал себя уверенно, мысли свои излагал логично, формулировал их предельно ясно и убедительно, так что казалось, они всегда у него были заранее обдуманы. Возражения на свои доводы выслушивал молча, но сам всегда высказывался до конца даже тогда, когда его прерывали. С ним в любое время можно было посоветоваться по самым сложным и запутанным вопросам, по взаимоотношениям с Центром.

Сейчас Гринченко при высказывании Добыша о государстве почувствовал себя беспокойно. Ему показалось, что Добыш в своей речи пошел дальше дозволенного, хотя здесь и сидели свои товарищи. Фомченкова никто не опасался за его инакомыслие: преданность деловому товариществу у него была выше его демократического причастия. Гринченко от слов Добыша даже на стуле поерзал и потом попытался возразить:

– При всем своем увлечении вы все же не должны забываться, что государство, в котором нам довелось жить, и на которое мы работаем своей службой в нем, даровано нам конституцией. А Конституция, как известно, признана народным референдумом. Так какие могут быть возражения? – он говорил это Добышу, а имел в виду всех присутствующих, и вкрадчивым, быстрым взглядом незаметно окинул лица всех.

На всех лицах он заметил проявившееся ироническое выражение понимания его обращения и его скрытого предназначения. Да они ведь все отлично понимают меня с моим положением и с моими мыслями. И все вместе мы лицемерим перед невидимым монстром власти. А оно, это чудовище власти даже на расстоянии, без своего присутствия нас тоже понимает, но остается спокойным, ибо знает о своем всесилии, посредством которого заставляет нас служить ему вопреки нашим убеждениям. Оно злокозненно действительно сделало нас своими заложниками и спекулирует нами тем, что люди знают нас по нашему прошлому, советскому, и потому верят нам в том, что мы чем-то поможем им выживать. А монстр заслонился нами и за нашими спинами творит свое зловещее дело. Вот она, наша великая драма человеческая, нашей раздвоенности, нашей безвыходности ради служения трудовым людям, – думал Гринченко меж тем, в упор, глядя на Добыша.

А Добыш, подвинув на носу очки вверх и удерживая их пальцем в таком положении, молча прослушал короткое замечание Гринченко, невозмутимо продолжал:

– Овладев экономической основой государства, олигархи установили единый для всех граждан налог, равный и для человека с минимальной зарплатой и с миллиардными доходами олигархов, и, обесточив бюджет, поставили перед народом вопросы с ими же заготовленными ответами:

– Вам нужно народное здравоохранение? – Возьмите его в региональное и муниципальное ведение. – Не хватает местных бюджетов? – Пусть за лечение и другое вспомоществование платят сами больные. – У них не из чего платить? – Это их проблемы. – Вам нужно народное образование? – Возьмите школы в свое муниципальное ведение. – Школы и вузы не получают достаточных средств от региональных и ведомственных бюджетов? – Правильно, для их бюджетов у государства не достает налоговых поступлений. Так и строится наш олигархический расчет: народное образование, если оно нужно народу, должно быть на народном содержании, то есть обучение на платной основе. – Граждане лишились возможности получать бесплатное жилье от государства и низкой платы за его пользование? – Правильно, мы это потребовали от государства, потому что все, чем вы пользовались в советском государстве, противоречит рыночным отношениям, которые строятся на окупаемости и получении прибыли владельцем. Стало быть, в условиях либеральной экономики вы должны, во-первых, квартиру себе купить, а во-вторых, оплачивать жилищно-коммунальные услуги по их полной стоимости, не рассчитывая на государственные дотации…

Ну, и так по всем экономическим параметрам, на которых и держится капиталистическая система отношений с трудом рабочих, и на которых олигархи строят свою государственную политику, – Добыш снял очки, медленно протер их и, глядя в очки на свет, продолжал медленно говорить: – Связывая обстановку в стране с мышлением трудовых людей, образ которого проявился на нашем митинге, я делаю определенный вывод. Трудовые люди, как их ни травят своей буржуазной пропагандой принадлежащие олигархам СМИ, просыпаются, начинают осмысленно осматриваться вокруг себя. Пройдет еще некоторое время, и они поймут, что им надо делать с ненародным государством и с существующим режимом. Они осмыслят свою силу, точно так же, как ее осмыслили участники нашего митинга. Они увидят, должны увидеть, что они могут противостоять олигархическому режиму, во-первых, своей классовой организованностью и неподкупностью, а во-вторых, своим количественным превосходством при голосовании на выборах Госдумы и президента, используя единственно доступный инструмент демократии…

Добыш еще что-то хотел сказать, но Гринченко остановил его:

– Я думаю, мы достаточно и ясно высказались по оценке митинга на Станкомашстрое. Как дальше пойдет жизнь, время покажет. А нам всем надо трудиться над тем, чтобы поднимать экономику области на пользу трудовых людей. По конкретному вопросу о заводской больнице нам с вами, Ефим Кондратович, все надо завершить за предстоящих два дня, как там у вас намечено.

В областном штабе коммунистов

В это же время в другом месте, в другом направлении, другими людьми тоже обсуждались итоги и уроки митинга станкомашстроителей. Это было заседание бюро комитета компартии области. Его негласно собрал после работы в своем кабинете первый секретарь областного комитета компартии Суходолов Илья Михайлович.

Негласным сбор был потому, что состоялся он в служебном кабинете Суходолова, замначальника налоговой инспекции в помещении инспекции. Бюро было созвано не в полном составе, потому что не приглашались его члены, отдаленно живущие, что указывало на экстренность и оперативность заседания. Собрались под видом товарищей Суходолова, решивших его навестить после рабочего дня.

Кроме членов бюро, на заседание были приглашены Полехин и Костырин, организаторы митинга, Алешин Станислав и редактор газеты Автострада Осинский Кузьма, которые свою газету превратили по существу в орган обкома партии.

Bсe участники заседания бюро присутствовали на митинге, смешавшись с толпой, чтобы не вызывать различных толков и нападок со стороны демократов. Почти у всех были магнитофоны, записавшие ход митинга.

Суходолов объяснил, зачем в экстренном порядке собрал всех товарищей с некоторым риском для себя и потом сказал:

– Итоги митинга вам всем известны, о них говорить сейчас нет надобности. Следует только сказать, что по организации и проведению митинга превосходно поработали наши товарищи Полехин и Костырин. Их инициатива и старания заслуживают оценки по самому высшему баллу, а опыт их работы должен стать достоянием всей областной организации. Считаю, что он стоит того, чтобы вопрос положительной партийной деятельности на благо людей труда членов КПРФ обсудить на пленуме обкома. Это первое. Второе – общественное значение митинга огромное для всей областной парторганизации. Но оно таким станет в том случае, если мы, именно мы, коммунисты придадим митингу это общественное значение, причем, немедленно, по горячим следам, иначе это значение, какую бы оно не имело важность, канет как в воду, бесследно и беззвучно. Вот по этому вопросу прошу обменяться мнениями, по-деловому, без лишних прений, с учетом того, где и как мы собрались. К сожалению, в отдельных случаях парторганизациям и обкому, что бы легально существовать и действовать, мы должны, предостерегаясь, оберегать себя… Прошу обменяться мнениями.

Его товарищи по партии знали, какую нелегкую физическую и психологическую нагрузку добровольно несет Суходолов, взявшись за руководство областной парторганизацией. Встречи, беседы с разными людьми по самым неожиданным вопросам, к которым надо быть всегда готовым, выступления на диспутах и дискуссиях, на разных собраниях, доклады, лекции, написание в газеты статей, даже посещение молодежных дискотек и еще кое-что важное и необходимое – и все это в вечернее время и в выходные после официальной служебной работы. И плюс ко всему – чисто партийная организационная и политическая работа в городе и при выездах в служебные командировки по области по росту и сколачиванию местных парторганизаций, по наставлению их на партийную работу в новых, незнакомых условиях. Неслучайно его лицо выглядит усталым и слегка посеревшим. Но глаза блестят светом целеустремленности и лучатся энергией идейной борьбы. Его пример действует на товарищей заразительно, ободряюще, а лучившаяся из него энергия напористости превращается в воодушевляющую. Вот и сейчас он устало, но добродушно и задорно, с улыбкой, по-товарищески оглядел сидящих перед ним соратников.

Первым откликнулся Полехин:

– Прежде всего, Илья Михайлович, спасибо за добрые слова, сказанные в наш с Костыриным адрес. Здесь больше всего подходят слова: так ведь служим трудовому народу. Готовя и собирая митинг, мы думали только и всего, чтобы отобрать рабочую больницу у капиталиста Маршенина. Теперь это дело надо довести до конца, тогда только наш митинг приобретет большое значение, в том числе для осознания рабочими своей силы, если быть дружно сплоченными. Мы с сегодняшнего дня будем контролировать движение дела, и помогать главврачу больницы в работе по передаче больницы от завода. От этого мы не отступимся до конца. Но на митинге мы поняли и другое его большое значение для нас – это его воспитательное влияние на сознание рабочих. Завтра в цехах мы проведем беседы с рабочими, уже подготовили листовку об итогах митинга, расклеим ее по заводу и в районе, прочтем людям. Кроме того, итоги митинга в воскресенье обсудим на партсобрании и наметим на будущее нашу тактику. К сказанному просим вас, Илья Михайлович: употребите свое служебное положение и помогите нам проревизировать заводоуправление, чтобы Маршенин выдал всю задолженность больнице.

Суходолов радостно смотрел на Полехина, внимательно слушал его и как будто светлел лицом: так радостно было ему слышать то, о чем говорил Полехин. Он думал о том, что митинг и для собственно парторганизации имеет большущее значение: он разогрел энергию коммунистов на заводе, да пожалуй, и во всем районе, приумножил им уверенность и стимул для деятельности по дальнейшей работе с людьми. Митинг, бессомненно, показал коммунистам, что есть для чего быть коммунистом, что нужны людям труда коммунисты. И он с готовностью ответил Полехину:

– Хорошо, завтра на заводе будет аудитор со специальным заданием. Думаю, и власти области и города будут в этом заинтересованы, что облегчит нам доступ к работе, и добавил: – А вам с Костыриным и Алешиным поручение: хватит тянуть резину с созывом общего районного партсобрания по созданию районной организации и выборам райкома партии. Аркадий Сидорович, сядьте им на загривок и не отпускайте, пока не соберут собрание, – это он обратился к члену бюро обкома, профессору Синяеву.

Аркадий Сидорович подержал, потеребил свою бородку, улыбнулся сквозь нее яркой улыбкой и мягко, повинительно ответил:

– Это правильно – пора решать вопрос с созданием районной организации: больше трехсот членов партии набралось в районе, коммунисты требуют районную организацию. Есть много свидетельств того, что и трудящиеся ждут объединения коммунистов в районную организацию – будет чувствоваться какое-то заступничество за трудящегося человека… Думаю, договоримся с товарищами в ближайшее время.

– В следующее воскресенье намечаем созвать собрание, все для этого подготовлено, – добавил Костырин. – Проведение митинга нас отвлекло.

– Поскольку вы меня затронули, Илья Михайлович, – обратился в свою очередь Аркадий Сидорович, поспешая особенно не занимать время, – позвольте прочесть подготовленную мною, как мы договаривались, листовку.

– Спасибо, Аркадий Сидорович, за оперативность. Не будет, товарищи, возражения заслушать текст листовки, с которой мы обратимся ко всем жителям области? Читайте, Аркадий Сидорович.

Синяев, держа одной рукой свою бородку, а другой листок бумаги, не спеша, по-профессорски внятно, однако в полголоса прочитал короткое, но пылкое, проникновенное обращение, сообщавшее о митинге на Станкомашстрое и о его значении для понимания объединенной силы трудящихся. Заканчивалось оно призывом к объединению всех сил людей труда против наступления капитала на социальные права трудящихся. Текст листовки без поправок был одобрен.

– Вот так и надо: не только к сознанию, но и к чувству людей обращаться, – воскликнул Станислав Алешин, пламенея всем своим юным лицом. – Как я понимаю, мы сюда с Осинским приглашены для внесения своей лепты в дело, связанное с митингом?

– Да, Станислав Васильевич, – тихо смеясь, сказал Суходолов, – без помощи вашего предприятия, вашей парторганизации и вашей лично обкому партии и сейчас, и на будущее не справиться, или скажем так, весьма трудно будет справиться.

– Так вот, – горячо откликнулся Станислав, – листовку, для начала экземпляров тысячи три, я отпечатаю, и послезавтра с первым рейсом автобусов она уйдет в районы. А у себя мы ее обсудим на утренней производственной летучке. Но листовку надо и по городу распространить.

– За это я берусь, – сказал Костырин, – дашь мне экземпляров пятьсот.

– Что нам скажет редактор Автострады? – спросил Суходолов Осинского. Кузьма Осинский был молодой человек со свежими, пружинистыми силами, которые овевали весь его облик, под стать Алешину Станиславу, видно, по этому признаку натуры они и сошлись в политической борьбе. Осинский был тоже в штате автопредприятия на официальной должности редактора газеты автомобилистов. Половину, а иногда и больше площади газеты-еженедельника он отдавал обкому партии, а читатели от этого только довольными оставались и гонялись за оппозиционной газетой, острой на язык. По правдивости, честности и интеллектуальности газета Автострада, действительно, одна из популярных газет в области.

Осинский сообщил, что он имеет план работы с материалами митинга и, исходя из площади газеты и периодичности ее издания, он будет держать митинг на страницах, примерно, месяц, то есть четыре выхода газеты, и все выступления и комментарии к ним будут опубликованы, а также и результаты решения по больнице.

Суходолов заключил заседание так:

– Будем считать, что на заседании бюро обсуждены такие вопросы: первый – об итогах рабочего митинга на заводе Станкомашстрой и уроки этого мероприятия для областной парторганизации. С этим вопросом провести пленум обкома партии. С докладом поручить выступить секретарю Суходолову. За ним же и все вопросы проведения пленума. Второе – опубликовать и распространить по области листовку о прошедшем митинге. Текст листовки одобрить. Печатание и распространение листовки поручается товарищам Алешину и Костырину. И третье – назначить проведение общего собрания членов партии Заречного района на второе воскресенье августа, а предварительно, во вторую среду августа – провести по этому поводу совещание секретарей первичных парторганизаций, на котором рассмотреть и предрешить все вопросы по организации собрания. Совещание проводит Суходолов, а собирают его товарищи Полехин и Костырин. И предрешим (протокольно) вопрос о первом секретаре райкома партии. Есть такое предложение по рекомендации секретарей первичек и станкомашстроевцев рекомендовать к избранию первым секретарем товарища Костырина. Его согласие также есть.

– Да, и по деловым и по политическим качествам, и по условиям работы товарищ Костырин Андрей Федорович отвечает всем требованиям секретаря, – твердо поддержал предложение Суходолова Полехин. С таким предложением согласились все остальные, глядя на смущенного Костырина.

Костырин был смущен доверием целого коллектива товарищей по партии, он знал с высоким сознанием, на что он шел, что обещал, но в душе он чувствовал не только ответственность перед товарищами, а уверенность в себе. Он шел на борьбу и был уверен, что сил для нее у него достанет.

Суходолов, формулируя решение бюро, хотя и был уверен в правильности предложенного им решения, однако чувствовал внутреннее напряжение, отчего на его щеках выступила краска волнения. На этом он закрыл заседание бюро, попросил выходить от него не всем разом.

Когда все оставили Суходолова одного в его кабинете, он взял чистую бумагу, чтобы на свежую мысль написать протокол заседания бюро. Но вдруг задумался, глядя в окно. Потом поднялся и в задумчивости стал ходить по кабинету. Он, думая, что короткое заседание бюро, действительно, вышло непродолжительным, как он и предопределял, но, к его радости, было наполнено горячим энтузиазмом участников заседания. Этот энтузиазм он внесет в решение бюро, сложившееся из конкретных предложений, продиктованных митингом. Он видел, что все были рады и воодушевлены успехом митинга. Митинг заряжал и членов партии бодростью, энергией, уверенностью в работе с людьми, – он несколько шагов сделал более твердых от чувства удовлетворения, разделяя радость коммунистов района. – Главное, чему радовались коммунисты, – думал он, – так это укреплению в них самих чувства доверия к людям, ради которых они и организуются и готовы бескорыстно работать и, когда нужно, – бороться за интересы людей труда.

Отмеряя шаги в такт своих мыслей, он мысленно говорил сам себе:

Самым замечательным чувством в коммунистах есть чувство безоглядного доверия людям труда. Это доверие коммунистов к трудящимся массам, очевидно, и на митинге воспринималось их сознанием как естественный ток, круговорот которого вносится в общество людей, кажется, самой природой. В этом и состоит одна часть необоримой духовной силы коммунистической партии, какой наделяют ее люди труда. А второй частью духовной силы компартии является доверие к партии самих народных масс. И круговорот этих двух частей духовной силы компартии и есть условие ее жизненности в человеческом обществе.

В этом месте его мысли обратились в другую сторону:

Ни одна буржуазная партия не может похвалиться своим истинным, естественным доверием к трудящимся массам, ибо это претит классовой буржуазной природе, которая и раскрашивает эту партию в павлиньи наряды буржуазной демократии для прикрытия капиталистической эксплуатации трудовых людей. Без личной выгоды для себя и своего класса, без индивидуальной корысти еще не рождалась ни одна буржуазная партия, в ее природе не заложена самоотверженность. Любая буржуазная партия есть партия эксплуатации, партия частной прибыли от наемного труда, будь то физического или интеллектуального. В этом и состоит коренное отличие буржуазных партий от коммунистической партии – партии класса трудовых людей, противостоящей классу собственников капитала, нажитого на труде наемных работников. Самое отвратительное в буржуазных партиях состоит в том, что они различными уловками обмана приспосабливаются и к эксплуатации доверия людей, не питая в то же время никакого доверия к народным массам, ибо невозможно чувствовать доверия к человеку, из которого высасываешь физические и духовные силы.

Суходолов от чувства презрения к людям, составляющих эти партии, содрогнулся, остановился у окна и долго смотрел на вечереющую улицу, представляя себе, что среди людей труда, идущих по улице, где-то идут и люди, живущие со злокозненными намерениями к трудящимся. Он решительно шагнул к столу и взялся писать протокол о защите трудовых людей.

Не три года ждать обещанного

Полехин и его товарищи по партийной организации правильно предполагали, что митинг морально встряхнет заводчан, и нынче работающих, и бывших, а теперь безработных. И не просто встряхнет людей, а вдохнет в их оробевшие сердца бодрость, разбудит заснувшую классовую волю к действию, наглядно покажет силу сплоченного рабочего коллектива.

Люди, действительно, почувствовали желание и влечение на сближение друг с другом, на душевное открытие. А это и было начало сдвига в характере ото сна в сторону боевитости духа. Митинг разбудил инстинкт жизни.

На другой день, помня обещание на бюро обкома партии, Полехин сам разнес по цехам и раздал своим товарищам листовки о митинге и лично провел две беседы. Во время бесед он увидел в глазах людей, померкнувшее было, веселое просветление, и блеск живой мысли. Это новое знамение в душах рабочих было обещающим и радовало закаленного рабочего партийного вожака…

Но где-то за воротами завода сейчас живет еще один близкий ему по духу человек и дорогой по своей классовой природе товарищ – Петр Агеевич Золотарев. Что переживает он после митинга? – сверлила мысль мозг Полехина. Он видел в Золотареве глубоко честного и талантливого человека, но довольствовавшегося малым, тем, чего собственно достигал сам собою его талант, без волевых усилий со стороны владельца. Отчего талант не побывал в кузнечном горне, никто его не подержал в кузнечных клещах над огнищем горна, не закалил его пламенем науки. Правда, сам он, Петр, по сиротскому положению своему сумел поучиться в вечернем техникуме. Но техникум не продвинул его в высший класс науки. Так он и остановился в начале пути своего теоретического развития. А жаль – был бы великолепный высший специалист, гнавший бы свой талант, а не ковылял бы за ним.