Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 52 страниц)

– Вы правы, Клавдия Эдуардовна, – поспешно откликнулся Полехин, – потому что без трудового народа они не могут существовать, как без питательной среды, процессы в которой должны регулироваться. Государство и исполняет роль объединителя всех классов, но от имени господствующего класса, который остается наверху государственного иерархического единения и держит трудящихся, эксплуатируемые классы на определенном удалении, а вернее – в бесправном положении. Как раз это бесправное положение трудящихся и регулируется буржуазными законами.

– Я поняла вас, Мартын Григорьевич, – радостно воскликнула Клавдия и уверенно добавила: – А трудящиеся классы изменения или поправки в законы могут внести только таким методом, как это у нас сделали давеча на заводском митинге? – и вдруг понятливо скосив на него глаза, и как после хорошо проведенной игры, добавила: – И еще я поняла на митинге, что победу люди труда над капиталом могут добывать только при наступлении на капитал, и без компромисса!

– Вот именно, Клавдия Эдуардовна, – довольно рассмеялся Полехин и согласно добавил: – Вот у нас сам собой и явился праведный суд – народный.

– Но, конечно, этот своеобразный суд народа явился не сам собою… Я была на митинге и видела, кто им дирижировал с машины, – засмеялась Клавдия и пристально вгляделась в Полехина.

– Я не стану скрывать, что большую массу людей надо было организовать и организованную массу всегда следует к чему-нибудь видимому и понятному привести, иначе в следующий раз люди на зряшную затею не пойдут, – сознался откровенно Полехин, а откровенное признание всегда действует привлекательно. – Сам митинг – это уже итог большой предварительной организаторской работы. А вот моя просьба к вам о предоставлении зала для проведения партсобрания, – с этим он обратился к Марте Генриховне, – это последующий этап организаторской работы уже после митинга – праведного народного суда, как вы назвали митинг.

– 0 чем может быть разговор, Мартын Григорьевич? – воскликнула Клавдия и быстро поднялась от своей работы. – Когда вам нужен зал и сколько у вас будет человек?

Полехин ответил с радостной готовностью. Обрадовался не тому, что ему предоставляют зал, а тому, с какой готовностью и, как ему показалось, с неподдельной радостью дают ему зал рабочей читалки.

– Пойдемте в зал – посмотрим для ориентировки, – говорила Клавдия, обходя свой стол, и даже взяла Полехина за руку и повела в зал.

В зале за читательскими столиками насчитали сто мест. Были отдельные стулья и за конференц-столом на небольшом возвышении. Все представилось – лучше не придумаешь. Впрочем, Мартын Григорьевич знал этот зал со времен, когда он посещал его как активный читатель и участник читательских конференций и дискуссий. Но за годы реформ и в библиотеке произошло много негативных изменений. И он спросил у сопровождавшей их Марты Генриховны:

– Нынче зал этот у вас, наверно, пустует? Конференций не бывает, обсуждений книг не устраиваете, страсти здесь больше не кипят?

– Да, – горестно улыбнулась старая библиотекарша. – Студенты перед сессиями заходят позаниматься, редко когда кто-либо из учителей школ, преподавателей института, бывает, приходят покопаться в старых журналах по прежней памяти. Работники завода, раньше было, каждый день толклись, а нынче как отрезали. На читательские вечеринки никого не заманишь, не то, что прежде было. Отнекиваются: времени нет, сил нет, а на самом деле объясняется просто – интеллект заснул. Вот где таится главное бедствие буржуазных реформ – зачадить мозги трудовому человеку, пусть у него от буржуазного угара кружится голова, чтобы он не знал, за что и как надо бороться с буржуазией.

– Хорошо и образно сказано, – улыбнулся Полехин. – Потом спросил: – А как с книжным фондом? Что-нибудь приобретаете? – задел Полехин больное место в сердце старой библиотекарши. – Прежние-то книги советской эпохи сохраняются?

– Ими-то пока и держимся, – вступила в разговор Клава. – Книжного коллектора теперь нет, а на рынке книг не докупиться из-за дороговизны, да, сказать, и покупать нечего. А старые книги держим тяжелейшими усилиями, больше половины сами переплетаем, спасибо, рабочком помогает, оплачивает переплетные работы. Да я в институте переплетаю с помощью студентов.

– Она в библиотеке института еще работает, – пояснила Марта Генриховна.

– Нынче и я по девизу современной эпохи – изматывания человеческой силы тела и духа верчусь. А что делать? Это теперь поощряется – изматывание.

– Вот она, разгадка повышенной смертности, которую ищет Минздрав, – вставила Марта Генриховна.

– Да, да, дорогая Клавдия Эдуардовна, жизнь в условиях либеральной демократии тем и отличается, что заставляет людей вертеться, – сказал Полехин, останавливаясь и поднимая ладонь против Клавдии, словно хотел что-то показать в подтверждение своей речи. – В то же время этот либерально-демократический режим втолковывает нам, что вертеться по его хотению люди должны по-разному, как предписывает закон капитализма: одни в своем верчении будут наживаться за счет других, а эти, другие, в своем верчении по принуждению частного капитала будут изнемогать, растрачивая энергию своих мускулов и нервов, чтобы первые еще больше наживались.

Затем он прервал свой монолог и, задержавшись на пороге двери, спросил Марту Генриховну:

– До начала реформ на заводе работал главным энергетиком Эдуард Максимович Кулиненков, который в первое же время реформ скоропостижно, как говорили, умер от загадочной болезни. Он был известен всем рабочим своей высокой добропорядочностью и творческой неутомимостью. Отчество Эдуардовна Клавдия не от него ли унаследовала?

Говоря, он взглядывал то на мать, то на дочь и по их лицам неожиданно понял, что необдуманно заданным вопросом он совершил какую-то большую ошибку, чем причинил женщинам душевную боль.

На лице матери тотчас выразилась глубокая болезненная печаль, затем лицо ее моментально покрылось холодной бледностью, а в глазах блеснули слезы. Лицо Клавдии тоже слегка побледнело, но на нем отразился скорее испуг, чем опечаленность. Она бросила на Полехина мимолетный упрек, указав глазами на мать, но тут же испуганность свою спрятала в себя; посторонний человек не может знать, какую боль в своих сердцах годами хранят и носят жена и дочь по умершему, который ушел уже так далеко, что, казалось, из своей дали и не мог причинять боль своим небытием. Но это только для посторонних людей, возможно такое небытие, у тех же близких умершего, кто остался жить, такого отрешенного небытия в памяти не существует. Отсюда, может быть, и явилось поверье о бессмертии духа, выпорхнувшего из умершего человека в виде последнего выдоха.

Спохватившись, Полехин стал торопливо извиняться перед женщинами за свою невнимательность, отчего и вышла неэтичность вопроса.

– Не надо извиняться, Мартын Григорьевич, ничего неэтичного в вашем вопросе нет, – постаралась успокоить Марта Генриховна и Полехина и себя. Пройдемте еще к нашему столу, – она первой прошла в дверь и, указав на стул Полехину, сама села за стол, а, сколько лет она просидела за этим столом, ей надо было теперь подумать и повспоминать, что она и делала, вспоминая небогатое событиями рабочее время библиотекарши, и она только сказала: – От этого стола Эдуард Максимович меня и в роддом увозил, когда приспело Клавочкино время на свет появиться… И таким громким голоском она заявила о своем появлении, – она весело и светло посмотрела на дочь, как только и может смотреть мать на свое любимое дитя. А сказала Марта Генриховна о бойком появлении Клавы на свет и приласкала дочь светлым материнским взглядом, чтобы отвлечь ее от печали воспоминаний об отце.

Клава, вставшая в это время за плечами матери, наклонилась к ее лицу и мягко, нежно, молча поцеловала в щеку. Мать на минуту задержала ее руку на своем плече и похлопала по ней своей теплой ладонью.

И Полехин все понял из их совместной жизни. Ему захотелось что-то хорошее сказать об этой угаданной жизни, но он воздержался от вмешательства в случайно угаданную жизнь, которая была внутренне согрета обоюдной душевностью. И он сказал совсем о другом:

– Вы, Клавдия Эдуардовна, сказали, что работаете в библиотеке нашего института, так вы должны знать профессора Синяева Аркадия Сидоровича.

– Не только хорошо знаю, я у него и работаю в библиотеке факультета как лаборантка-информатор. Он хорошо дружил с нашим отцом и, можно сказать, затянул меня по знакомству в факультетскую библиотеку, a может, специально и придумал для меня эту библиотеку. Потом принудил меня учиться на вечернем отделении института. В прошлом году я получила диплом инженера-технолога. А Аркадий Сидорович, поздравляя меня, сказал, что теперь я настоящий технически грамотный библиотекарь, и, когда завод наш станет народным предприятием, он направит меня работать инженером, чтобы я могла собрать материал для написания фантастической повести о рабочем классе.

И они втроем весело поговорили о том, что у такого замечательного ученого, как Аркадий Сидорович, все его предсказания сбываются. Сбудутся и его мечты о народном предприятии и об инженерной работе Клавы.

– Когда-то это мне предсказывал и папа, но переубедила меня мама окончить библиотечный институт, – смеясь, проговорила Клава. – А папа в своем деле был увлеченный человек, как теперь я его понимаю.

– Да, Эдуард Максимович от природы был творчески увлекающимся человеком, – сказала с любовной нежностью Марта Генриховна. – Но, главное, он был предан коммунистической идее, предан не начетнически, по своей убежденности в полную возможность победы коммунистического идеала в жизни человечества. Он не только верил в возможность достижения такого идеала, он говорил, причем без малейшего сомнения, что советский народ, ведомый Коммунистической партией, уже находится на полпути к такому идеалу. Это приводило мировой империализм в звериное бешенство, и он гигантскими усилиями добился свержения социалистического строя в СССР. Эдуард Максимович стал жертвой этого свержения. Он внимательно всматривался в людей и находил среди них представителей с ореолом коммунистического идеала. Он говорил, что советский Человек с больной буквы есть предтеча коммунистического идеала людей. И сам Эдуард Максимович своим внутренним духом был носителем коммунистического идеала, он был в действительности человек-идеал в самом высоком идейно-нравственном понимании этого слова. Он жил по-большевистски честно и свято, он не был в разладе со своей совестью и всегда говорил, что таких людей много, очень много. Это и есть, повторял он, то самое исторически большое и прогрессивно-важное достижение, которое совершила Советская власть под руководством партии за годы своего существования – создание и воспитание нового человека. Об этом не говорят и никогда не скажут миру либерал-демократы – апологеты капитализма. Напротив, они варварски и жестоко уничтожают этого нового, появившегося в России человека. И свою подлую предательскую деятельность по уродованию советского человека демократы начали с издевательских насмешек и лицедейства над советским строем. Так проводится массовое ядовитое отравление сознание советских людей. И теперь для излечения от этого отравления жителей новой России потребуется много времени. Так просвещал нас Эдуард Максимович. Но сам не перенес злодейского коварства и предательства в партии и государстве, которые провели Горбачев и Ельцин, и другие приспособленцы и продажные прнедатели из их окружения. Он умер не от какой-то загадочной болезни, а от самой распространенной перестроечной болезни – инфаркта сердца. Его убила та трагедия с партией и страной, которую лицемерно и подло разыграли эти два лихоимца и оборотня. И скажите, родились же в русском народе изверги! Возможно, именно из-за беспечного добродушия народа и нарождаются такие вампиры, вурдалаки, способные безжалостно, по-идиотски эксплуатировать народное доверие… Но даже на смертном одре идейно-нравственный облик Эдуарда Максимовича не изменился, и даже в последнем дыхании он сохранил свой коммунистический идеал, как образец самой прекрасной веры… Вот такие мы с Клавочкой люди, Мартын Григорьевич, и думаю, никогда не изменимся… Простите, задержали вас. И то сказать, а перед кем нам еще исповедаться, как не перед вами, коммунистом. Такое, между прочим, было завещание Эдуарда Максимовича: станет трудно – идите к коммунистам, они и помогут и утешат.

И жена благословила

Татьяна Семеновна в это светлое тихое утро субботы волновалась больше самого Петра Агеевича. Она нарядила его в белоснежную, рубашку, приберегаемую для особых торжественных случаев, повязала новый галстук скромной сероватой расцветки с бордовыми косыми полосками. А костюм, купленный еще на советские деньги, сшитый на советской фабрике, зависелся в гардеробе еще с нови, и люди, оглядывая Петра Агеевича, будут думать, что и в реформенное время сбился человек на новый костюм. А Петр Агеевич на партсобрании будет тайно гордиться своей прошлой, советской жизнью. И он по-рабочему, с советским достоинством будет держать свою голову перед товарищами, тоже еще сохраняющими в своем сердце советское прошлое…

Петр Агеевич послушно стоял перед женой, с любовью поддаваясь ее быстрым, мягким, нежным рукам, и ласково глядел на ее взволнованно зардевшееся лицо, освещенное яркой бездонной синевой глаз, таких неповторимых, любимых, бесконечно дорогих глаз.

– Ты меня сегодня, Танюша, наряжаешь с большой озабоченностью, словно на важнейшее торжество.

Татьяна, так усердно хлопотала с наряжением мужа, что даже чуточку устала. Но устала она не от работы, а от волнения, от напряжения чувств, утаиваемых от Петра. А чувства, возникающие при принятии важных и сложных для личной жизни решений, да еще сдерживаемые для себя и скрываемые от очень близкого, любимого человека, всегда и у всех неравнодушных сердцах, вызывают утомление от волнительного напряжения.

Татьяна Семеновна, сдерживая волнение, в изнеможении села на кровать, уронив руки на колени, не переставая с видимым счастьем улыбаться и, блестя влюбленными глазами, тихо отвечала мужу на его реплику о праздничном одеянии:

– Наряжаю тебя, Петечка, не на рядовое торжество, а на важнейшее событие в нашей с тобой жизни, – она встала с кровати, шагнула к нему, отвлекая от зеркала, положила свои руки ему на плечи, сцепив пальцы на его шее и приняв серьезное выражение на лице, проговорила: – Сегодня ты совершаешь такой шаг в своей жизни, даже в нашей жизни, который перестроит всю нашу жизнь и придаст ей повышенное идейно-моральное значение в личном и в общественном отношении. Сегодня ты переживешь такое духовно-нравственное событие, которое не должен будешь забывать ни на один день и подчинять ему все свои мысли о жизни и делах своих. Сегодня ты, если не вслух, так мысленно клятвенно скажешь: Люди труда, отныне я целиком, как подобает коммунисту, свою жизнь посвящаю вам. Какого успеха в этом деле я добьюсь, – я не знаю, но я буду бороться за вас всей своей совестью, совестью коммуниста, – она чуть отдалила свое лицо от него, жарко обдала его глубокой синевой своих глаз и взволнованным дыханием, потом со всей силой прильнула к устам и крепко поцеловала. Затем тут же отстранилась и с твердостью, в которую, казалось, собрала всю себя, сказала:

– И знай, в этой твоей борьбе я всегда буду с тобой рядом, всегда и везде! И в том случае, когда дело дойдет до баррикады, – я буду заслонять тебя от пуль и осколков.

Он внимательно, продолжительно посмотрел на нее, как бы обдумывая ее слова и то, что они значат для него, и понял, что она не только благословляет его на причастность к коммунистам, на труд и на борьбу за право на свободу и на человеческое достоинство людей труда, а сама есть его единомышленница и обещает быть его сподвижницей.

Он крепко обхватил ее за талию, приподнял от пола и с жаром обцеловал ее лицо, говоря: Спасибо тебе, моя Ярославна! и, держа ее в приподнятом положении перед собою, закружился с нею по всей квартире. Татьяна крепко держалась за его плечи, весело хохотала, откидывая голову, как в танце. Наконец она попросила:

– Хватит, Петя, ты меня уже закружил, да и у самого закружится голова.

Петр опустил ее на пол посреди зала, где кружился, бережно и нежно держа жену за талию. Он задохнулся, но не от кружения, а от переполнения чувства любви и радости…

Он вышел из дома, легко и пружинисто сбегая по лестнице, с ощущением свободной радости и энергичной решимости. В нем натянуто и упрямо билось сознание, что сегодня он вышел на бой с теми, кто уродует, ломает, намеренно губит жизнь людей труда, и бой этот, он чувствовал, будет беспощадный, но он не пожалеет себя для победы, а Таня его будет с ним рядом, и так они прошагают по жизни дальше, сколько им будет позволено судьбой. А там и дети пойдут по их стопам: так они, родители, направят их, своих последователей и продолжателей родовых дел и заветов, а в таком продолжении и сохраняется дух рода, и если верно, что вечность духа сохраняется в Космосе, то советскому духу, как самому новому, прогрессивному порождению цивилизации, жить вечно. И ради этой вечности советского прогресса он и будет бороться вместе с Коммунистической партией. С такими мыслями он подошел к заводскому Дворцу культуры, где сегодня соберутся товарищи его на партсобрание, чтобы принять его в свой партийный коллектив для общей борьбы за великое дело людей труда.

Пополнение партийных рядов – боевое

В ожидании сбора всех участников собрания члены партии группами стояли в коридоре библиотеки и оживленно разговаривали между собой, каждая группа на свою тему. Темы разговоров были самые разнообразные, но весьма отдаленные от предстоящего собрания.

Петр Агеевич, пришедший раньше других, примкнул к группе, где было больше всего знакомых, и между тем внимательно следил за всеми, кто еще входил в коридор библиотеки. Он уже хотел знать, с кем ему предстоит иметь партийное сотрудничество.

Вот неожиданно для него в коридор разом вошли Галина Сидоровна и Крепакова Зоя Сергеевна с веселыми лицами, должно быть, по дороге они вели веселый приятный разговор. Увидя своих начальников по работе, Петр Агеевич чуть ли не подпрыгнул от радости и широко им улыбнулся. Значит, они состоят в этой парторганизации, – подумал он, чувствуя в себе какой-то радостный прилив настроения, сближающего их товарищества.

Однако отдать себе отчет за эту радость он еще не мог, так как не знал, отчего она появилась, но чувство солидарности и товарищества в душе вдруг четко ощутилось, и оно встало в нем рядом с чувством производственного долга. Оно поставило его перед долгом ответственности за дела магазина рядом с этими женщинами.

Петр Агеевич шагнул навстречу женщинам, и они с двух боков подхватили его под руки и бодро заговорили с ним о сегодняшнем субботнем хорошем утре, будто они вовсе не придавали значения тому, зачем он здесь оказался среди членов партии.

Но Галина Сидоровна, увлекая его в сторону от толпившихся товарищей, вдруг заговорила по теме, волновавшей его больше, чем превосходное субботнее утро.

– На вашем лице, Петр Агеевич, написано волнение. Волноваться не надо. Ведь вы созревали к сегодняшнему дню очень долго. И сегодня просто произойдет организационное закрепление вашего идейного созревания. Так что собрание – это то место и время, где вы осмысленно перед лицом партийных товарищей скажете: я идейно уже созрел, принимайте меня в ваши бойцовские ряды. Ответственно? Торжественно? – Да! Но вы сами к этому шли. Не так ли?

– Так, Галина Сидоровна, – смущенно ответил Петр Агеевич. – Но меня все же волнует, как будет выглядеть мой образ. Ведь я понимаю мою идейность только как руководство к действию, как раньше говаривалось. А вот тут-то и главное!

– Ничего, Петр Агеевич, вы и к действию идейно созрели, – подхватила Зоя. – А готовность будет определяться нашими общими задачами.

– Идейно я начал зреть еще в детдоме, и на заводе зрел-перезрел до того, что проголосовал за приватизацию завода, в которой разобрался до конца лишь тогда, когда Маршенин на правах заводского хозяина вышвырнул меня за ворота завода. Вот я все еще зрел в своей идейности до сих пор, пока не понял, что свою идеологию я должен еще в рамку вставить, как свой идеологический портрет.

Галина Сидоровна рассмеялась:

– Образно сказано, но очень верно. Однако вы и портрет свой уж отгравировали, так что идемте на собрание. Мы за вас поручаемся.

Она вновь взяла его под руку и повела к открывшейся двери.

Это партсобрание коммунистов из завода Станкомашстрой по существу впервые после запрета КПСС собралось публично в читальном зале библиотеки Дворца культуры завода. Открылось оно точно в назначенное время – в 11 часов субботы. Уже одно это придавало собранию какую-то особенную значимость. Два обстоятельства по-новому окрашивали нынешний сход членов КПРФ завода.

Первой особенностью было то, что собрание будет проводиться в заводской библиотеке на легальном положении и, как бы, открыто не только для обывателя, а и для заводского начальства, что, разумеется, станет известно воспрянувшей духом общественности и будет ею связываться с успехом митинга. А это уже ступенька вверх над режимом власти.

И второе положение было не менее важное на дальнейшее: отныне всеми заводскими станет признаваться за членами компартии их гражданское право на пребывание в заводском коллективе, и они впредь могут (и будут) представать перед людьми во всем своем звании и образе. Стало быть, и свое звание и свой партийный образ они должны будут показывать в высшем благообразном и мужественном виде. Так уже думал Полехин о моральном облике заводских коммунистов!

Все это, если и не очень осознавали коммунисты, так отлично чувствовали свою повышенную ответственность. Это чувство придавало предстоящему собранию ощущение торжественности и важности. Именно с таким чувством вместе со всеми участниками собрания входил в зал Петр Агеевич.

Зал открыла Клавдия Эдуардовна, молодая библиотекарша, взволнованная, разрумянившаяся и церемониальная. Распахнув двери, она простерла руки в зал и торжественно сказала:

– Пожалуйста, товарищи, проходите, рассаживайтесь за столики, будьте как дома.

Люди вступили в зал, не торопясь, не толкаясь, церемонно и важно. А Клава спросила у проходившего последним Полехина:

– А мне можно поприсутствовать, Мартын Григорьевич?

Полехин одобрительно взглянул на нее, приостановился и, не задумываясь, сказал:

– Пожалуйста, Клавдия Эдуардовна. У нас ни от кого секретов нет и не будет. Напротив, мы будем рады вашему участию в нашем собрании.

Как-то само собою получилось, что члены партии сели на передние к президиуму места, а беспартийные – на задние места. Только сейчас, выбрав себе по скромности почти заднее место, Петр увидел перед собой главврача больницы Юрия Ильича Корневого.

До этого Юрий Ильич, как показалось Золотареву, как бы робко укрывался в общей толпе. И Петр почувствовал в своем сердце какую-то защемленность оттого, что мужественный и решительный в своем врачебном деле человек перед партийным собранием заробел. Поймав обращенный на него взгляд врача, Петр обрадованно и ободряюще поздоровался с ним.

Открыл собрание Полехин, объявив, что из 43 членов партии (с ударением подчеркнул – на весь пятитысячный состав работающих на заводе) 41 присутствует, два члена партии болеют (и еще с ударением подчеркнул), и хорошо, что теперь исправно будут работать и сторожить здоровье рабочих и других жителей своего микрорайона поликлиника и больница, отвоеванные у капиталиста Маршенина. Кроме того, сегодня на собрании присутствуют 18 человек беспартийных – пока беспартийных – опять улыбнулся Полехин и с многозначительным намеком поднял ладонь. И все улыбнулись и разрешили ему открыть собрание. А в президиум избрали все партбюро, и Полехин объявил повестку дня:

– Первым вопросом поставим прием в члены Коммунистической партии, это чтобы принятые товарищи полноправно могли участвовать в обсуждении вопросов. Вторым вопросом надо обсудить вопрос о вхождении нашей партийной организации в районную партийную организацию, а в третьих – тему сформулируем так: об итогах прошедшего заводского митинга и задачи парторганизации по закреплению его значения. Если кто имеет что-то добавить, – пожалуйста.

Добавлений не было, и кто-то заметил, что вопросов достаточно для сегодняшнего собрания, и собрание пошло по повестке.

На замечание о перегрузке повестки дня собрания Полехин отреагировал тем, что широко и довольно улыбнулся и проговорил:

– Пример сегодняшнего нашего собрания успокаивает тех товарищей, которые опасаются, что в нынешних условиях существования парторганизации мы будем в затруднении находить вопросы для обсуждения. И, напротив, я так же на стороне тех товарищей, которые предостерегают от дремоты и призывают развивать организованность и инициативу, начиная с сегодняшнего собрания.

– Вот ты, Мартын Григорьевич, и блюди эту организованность, а то наш товарищ Абрамов уже приготовился заговорить собрание.

– Абрамов еще молчит, а ты уже начал забалтывать нас, – ответил запальчиво Абрамов. Эта перепалка вызвала смех не тем, что она возникла, а тем, что произошла между хорошими друзьями.

– Я думаю, мы все поняли и Синего, и Абрамова, – сказал, смеясь, Полехин. – Поэтому приступим к первому вопросу… С чего начнем? – заглянул в список. – Я предлагаю начать с рассмотрения заявлений о восстановлении в партию.

– Начните с меня, – поднялся главврач больницы, ставшей уже не заводской, Корневой с покрасневшим лицом настолько, что казалось, уши его вот-вот воспламенятся. И, взглянув на него, все уже готовы были проголосовать за его восстановление.

И Синий, человек с внушительной фигурой и с симпатичным лицом, с которого не сходила веселая, добродушная улыбка, сразу же призвал:

– Без обсуждения – восстановить в партию с сохранением стажа.

Корневой глянул на Синего с выражением то ли растерянности, то ли некоторой обиды и сказал, растягивая слова:

– Это, конечно, дело собрания – слушать меня или не слушать, я ваше предложение, товарищ Синий, воспринимаю с благодарностью и сочту его за доверие и уважение ко мне. Но я бы не хотел, чтобы восстановление моей партийности превратилось в пренебрежительную формальность. Это меня обидело бы, – и вопросительно посмотрел на членов президиума. Из президиума подал голос Костырин:

– Совершенно верно, товарищи, я лично высоко ценю возражение Юрия Ильича как по-партийному принципиальное. Давайте послушаем хотя бы объяснение, как Юрий Ильич расценивает свой отрыв от партии в течение четырех-пяти лет?

– Да, надо послушать его: ведь не простой смертный он, а человек с высшим образованием и в почете ходил, – прозвучал голос из массы членов партии.

Петр Агеевич не нашел, кто сказал такое о главвраче и тотчас примерил подобное предложение на себе. Да, ему надо быть готовым ко всяким вопросам, но какие они будут, вопросы? Придется голову поломать. И он стал ломать голову, ставя себе вопросы, но как выяснилось потом, на ум приходили совсем не те вопросы.

Юрий Ильич минуту постоял в молчании, раздумывая над вопросом Костырина: вопрос был серьезный, будто дан на засыпку. На него несколько человек, обернувшись, смотрели в упор с ожиданием. Эта минутная сцена, объятая странной немотой, была не минутой простого общего ожидания, а минутой общего нравственного напряжения, даже не было слышно дыхания. Лицо Юрия Ильича медленно освобождалось от покраснения и бледнело, было видно, что в нем шла огромная нравственная работа, и от этой видимой душевной борьбы и всем становилось тяжко: все знали Юрия Ильича как честного, порядочного, уважительного к людям человека. Победит ли в нем эта его человеческая честность перед вопросом, какой поставил Костырин?

– Как я расцениваю, Андрей Федорович, свой отрыв от партии на целых пять лет? – наконец заговорил Юрий Ильич неожиданно спокойным и решительным голосом, а его лицо мгновенно приобрело свой обычный цвет и выражение решительности. И все разом сделали облегчающий выдох. – Удар по Коммунистической Партии Советского Союза столь неожиданный и столь сильный и с такого невероятного направления, прямо скажем, – сверху, что я в первый момент ничего не понял и просто-напросто, признаюсь, растерялся, был психологически потрясен. По-интеллигентски я не был политически закален. А тем моментом и парторганизации развалились как-то сами собой, за этим исчез организационный крепеж. А что-то самому искать у меня не хватило ума, а если уж точно сказать, то в этом деле и мне, как и многим, помешала разросшаяся к тому времени в сознании идейно-моральная интеллигентская гниль, распылившаяся спорами от мелко-буржуазной грибницы.

К сожалению, этой обывательско-заразной, идейно-аморальной гнилью поражена интеллигенция сплошь и рядом. Даже техническая интеллигенция, которая вместе с рабочими предприятий непосредственно стоит у производства материальных благ, и у которой продукты ее труда сразу же загребли новые русские, и та остается спокойной и равнодушной, к своему порабощению. Это, как мне кажется, и были те основные причины, что поставили меня в положение человека, потерявшего организационные связи с нашей партией, – он умолк на минуту и вопросительно посмотрел на всех членов президиума. – Но идейной связи с Компартией я не утратил, потому что коммунистическая убеждённость внушается нам жизнью. Вот так, дорогие товарищи… Однако, если можно, я хотел бы еще немного продолжить, чтобы уж до конца раскрыться перед парторганизацией.

– Да, пожалуйста, Юрий Ильич, – разрешил Полехин, – ведь мы все пришли сюда на добровольных началах, чтобы откровенно исповедаться друг перед другом.

– Спасибо, Мартын Григорьевич, исповедаться для всех нас – очень важно, ведь никто не может предсказать, какие еще испытания на дальнейшее жизнь приготовила коммунистам… Так вот, когда Андрей Федорович задал мне вопрос, как я объясню свой отрыв от партии, я вдруг в этот момент вспомнил разговор моего отца со своим другом детства и юности. Мой отец был фронтовик, пришел с войны инвалидом. Встретившись с другом, остававшимся на оккупированной территории, отец спросил, почему тот два года прожил на оккупированной территории в бездеятельности, в отрыве от страны, сражавшейся за свою независимость? Тот ответил, что не знал и не сумел найти для себя связи, с кем мог бы вместе вступить в борьбу с оккупантами. Отец упрекнул его, что тот не захотел и искать такую связь, например, с партизанами или подпольщиками, что друг его не приложил к этому усилий, вернее всего, по известной причине. Так вот и я первое время не приложил усилий, чтобы сразу после запрета партии примкнуть к тем товарищам, которые нашли в себе силы, мужество и возможности для возрождения, а вернее, для собирания сил коммунистов. В этом, признаюсь, я оказался несостоятельным и сегодня исправляю свою ошибку, если вы мне доверяете и позволите это сделать. Партийный билет я не выпустил из своих рук, потому хотя бы, что получил его в экстремальных условиях. Воинскую службу я проходил на флоте подводником, из трех лет службы я в общем счете провел почти два года под водой, в том числе год в Средиземном море среди американских подлодок, крейсеров и авианосцев. Вот там под водой, мы, подводники, и получали партийные билеты. Мы мобилизационным путем, но не только паритетом, а и превосходством мощи и выучки берегли мир. И только вступлением в партию под прицелом американских ракет и торпед мы могли подтвердить наше обещание Родине до конца защищать мир для своего народа, а империалистов предупредить о нашей непреклонной решимости. Так могу я после этого выбросить партбилет, перед которым поклялся? И я вновь организационно примыкаю к тем товарищам, которые оказались сильнее меня духом и стали собирать воедино людей, сохранивших в сердце и сознании верность идее коммунизма. У меня эта идея, как я сказал, живет, и я ее подтверждаю своим партийным билетом и прошу вашего решения на то, чтобы я вместе с вами работал над ее утверждением ради счастливой и свободной жизни наших трудовых людей.