Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 52 страниц)

Она обещала хорошенько подумать и обсудить кое с кем. Петр Агеевич согласился с ней, но с того разговора все еще молчит, видимо, ждет. Галина Сидоровна догадывалась, что он упорно думает. Однако, не сговариваясь, они молча решили не мешать друг другу думать…

Левашов от обеда отказался, так как только час назад сытно позавтракал, согласился только выпить чай, в ожидании, пока закончится обед. В сторону их столика все оглядывались обедавшие в надежде что-либо услышать от Левашова.

– Вот на тебя, Николай Минеевич, все оглядываются, ждут твоего рассказа об освобождении сына и о твоем злокозненном путешествии, – указала на зал Галина Сидоровна.

– Я понимаю и согласен все рассказать, – оглянувшись на зал, он громко добавил: – У меня есть что рассказать. Но обо всем, что я перетерпел, пережил, перевидал, коротко не расскажешь.

– А ты расскажи длинно, – пробасила на весь зал бухгалтер Маргарита Фоковна.

– Да, да, расскажи побольше… Ты побыл, будто в чужой стране… На странной войне побыл, – раздалось несколько голосов.

– Давайте назначим время после работы, чтобы, не спеша поговорить, – предложил Левашов.

– Решим так: – внесла свое руководящее предложение Галина Сидоровна, – дадим ему два-три дня оглядеться среди нас, своих людей, а в предстоящую субботу, это послезавтра, после работы задержимся на часок и послушаем Николая Минеевича.

И все дружно согласились, и обед пошел привычным порядком, в своем сдержанном и веселом гуле женских голосов – люди, будто сразу забыли о Левашове.

Левашов тем временем расспрашивал Галину Сидоровну о новостях в жизни людей магазина, об изменениях в работе торгового предприятия.

За его расспросами чувствовался вопрос, как изменения в жизни коллектива скажутся на его судьбе, но он не решался его поставить, чтобы не вызвать подозрений о своем беспокойстве у Галины Сидоровны и Петра Агеевича в отношении места работы для него.

Галина Сидоровна все прекрасно понимала, чувствовала, как туго натянулась струна, соединяющая сердечный треугольник сидящих за столом людей. Она остерегалась трогать эту струну, чтобы неосторожным движением не порвать ее. Она принялась обо всем рассказывать Левашову, в том числе сказала о главном в их треугольнике, – о том, что, благодаря старанию Петра Агеевича, магазин обзавелся своей грузовой машиной-фургоном, что позволило проще решать все транспортные вопросы, хотя это и увеличило численность работников магазина на одного человека, но это все равно дешевле, чем наем транспорта со стороны.

Петр Агеевич прислушивался к их разговору и по мелькавшим на лице Левашова выражениям старался угадать борения его мыслей о своей судьбе. Он видел, что от рассказа директрисы лицо Левашова освободилось от напряжения, и Петр тотчас успокоился в мыслях о своей работе. Как, оказывается, немного надо для устройства человеческой жизни! И Петр еще раз понял, что самое главное в судьбе человека – иметь работу, иметь возможность трудиться для своего существования, для воспитания детей и чтобы растить их для обеспеченной трудом жизни.

И он еще раз подумал, что самое большое счастье в прошлом для советских людей заключалось в гарантированном обеспечении возможности иметь работу, а все остальное зависело уже от тебя самого. В этом и состоит вся философия свободы! А то вот возвращался Николай домой и, наверно, думал, как у него будет с работой, не станет ли ему поперек Золотарев, которого он временно в этом И выручил.

Да и он, Петр Агеевич Золотарев, получивший работу временно, считай, из рук Левашова, так замечательно встроился в коллектив и в его производственную жизнь, и за это время даже вступил в члены коммунистической партии. Если сказать откровенно, то нет-нет, да и пугался он мысли, а что ежели с возвращением Левашова окажется лишним в магазине.

Вот тебе и противники, и враги два рабочих человека, повязанных одной судьбой, два человека одного класса, одного социального положения – безработные от завода. И сколько им надо сил духа, гибкости пролетарского ума, чтобы понять, что они друг перед другом не виноваты и что те, кто перед ними обоими виноват, будут пользоваться их враждой или, по крайности, взаимной неприязнью, чтобы извлекать из их классового разлада пользу для своего господствующего положения.

Именно отсюда вытекают главнейшие задачи и, если хотите, основные задачи рабочих, в одночасье ставших пролетариями, – выгнать вон всех тех, кто лишил их гарантированного права на труд, не права наемника по контракту, а естественного гарантированного труда, соединенного с запросами общества, а не с выгодой владельца твоего труда. И Петр Агеевич любовно взглянул на Галину Сидоровну, озабоченную их трудоустройством на предприятии, которым руководит, и подумал, что это его удача, что жизнь свела его с таким замечательным человеком. Спасибо Левашову, что он подумал однажды о нем и привел к Галине Сидоровне, как к покровительнице.

– Ну, вот что, дорогие друзья, сказала Галина Сидоровна, собирая в стопку тарелки, – вы после обеда пока осмотрите ваше общее хозяйство и через несколько минут заходите ко мне, – и поднялась из-за стола, подошла к бухгалтеру и товароведу Крепаковой Зое Сергеевне и позвала их к себе.

Мужчины, задержавшись за своим столом, вышли в зал магазина вместе со всеми. Петр Агеевич повел Левашова по залу, говоря:

– Смотри, за время твоего отсутствия ничего не изменилось, разве что цены повысились. Магазин, как ты знаешь, не может сильно отставать от рынка, но наши цены по всем основным продуктам ниже рыночных. Поэтому продукты у нас не залеживаются, отчего мне работы по завозу прибавляется каждый день.

– Рекламные украшения, смотрю, обновились, стали красочнее и привлекательнее, я бы сказал: призывнее, но вежливее, – заметил Левашов. Замечание о рекламе Петру Агеевичу было приятно, но он сознательно пропустил мимо ушей похвалу в адрес художницы.

– Да, это все, что без тебя тут изменилось, – только и сказал Петр.

– И машину ты запустил, что ж об этом умолчал? – проговорил Левашов.

– Откровенно тебе скажу: две цели преследовал – одну, чтобы убрать ее с глаз людей и магазин выручить, а вторую, – чтобы не остаться без работы сразу же после твоего возвращения.

Левашов внимательно посмотрел на Золотарева, подал ему руку и с признательностью сказал:

– Спасибо, Петр Агеевич, тебя и на заводе все любили не только за мастерство твое, а еще больше за рабочую честность.

– Тебе мое спасибо, Николай Минеевич, за то, что пристроил меня к делу, а то до сих пор шатался бы в поисках работы. На предприятиях продолжается сокращение. Теперь, видно, нам с безработицей так и век жить.

– Да, очевидно, так и будет при капитализме… – задумчиво произнес Левашов, что-то вспоминая. – Впрочем, не видел ты, друг мой, безработицы, – грустно, с обидой за кого-то добавил.

– Дальше пойдем в твою мастерскую, – предложил Петр и повел Левашова в угол под лестницей. – Смотри: все на месте, как у тебя было, и в таком же порядке, как у тебя было, все на твоем же месте, – продолжал Петр, разводя руки над верстаком и указывая на полки. – Я только вот тут ящик поставил для своего запаса запчастей и для кое-чего иного, думаю, тебе это не помешает?

– Ну, что за вопрос?

– Я и второй ключ сделал, если не возражаешь?

– Считай, Петр Агеевич, что расселились в каптерке вдвоем, – сказал о своем согласии Николай Минеевич.

– Но ты вроде как недоволен, Минеевич, таким моим самоподселением?

– Что ты, Петр Агеевич! Напротив, вдвоем и спорее будет от взаимопомощи и поддержки, так сказать, вдвоем в одной упряжке.

– Ну, тогда посидим, и ты расскажешь, что там, в Чечне, что было с сыном, и как ты его нашел? – заинтересованно и сочувствующе спросил Петр, присаживаясь на стул, который для себя он занес из кладовой.

Левашов помолчал и раз, и два взглянул на Петра Агеевича, и его глаза наполнились большой печалью. Печаль его была темной и настолько глубокой, что казалось, она истекала из самой его истомившейся, истерзавшейся в боли души. Петр Агеевич заметил и понял его темную, засевшую в груди печаль, дрогнул сердцем и укорил себя за свою неосторожность. Тут же заметил под ярким светом большой лампочки, побелевшие на его голове пряди волос, и глубокие складки морщин, опустившиеся от крыльев носа к краям рта, и острую, будто стариковскую бороду, и морщинистые, синеватые полукружья под глазами – и все это освещалось печалью глаз. Петр не успел извиниться за причиненную боль, как Левашов заговорил тихим печальным голосом душевно надорвавшегося человека:

– Все оказалось, Петр Агеевич, очень, очень сложно и даже в некотором роде опасно. Я бы сам не только в Чечне, но здесь, в России, и следов сына не нашел. Мы с тобой проходили действительную службу в армии. Мог ты тогда допустить такую мысль, чтобы Министерство обороны не могло найти твоего следа по службе в армии. В наше с тобой время в Советской Армии портянка бесследно не пропадала, а чтобы автомат или винтовка из роты исчезали – это было чрезвычайное происшествие, и на его разбор поднимался весь личный состав части. В свое время мы не слышали таких слов, как коррупция, криминал, дедовщина, не знали, что эти слова означают, и к чему они применяются. А нынче этого от военных я наслушался.

Николай Минеевич помолчал, глядя через дверной проем в солнечный, пустынный и тихий двор. Бесцветные губы его были сжаты, и все лицо было отмечено глубокой печалью, которую он пронес через всю страну, чтобы долго не расставаться с нею.

И не скоро он сможет расстаться с мыслью о сыне, о потрясенной его душе. Отец не перестанет думать о том, за какое наказание это потрясение сын будет носить в себе? И не обернет ли сын это потрясение на свою жизнь и на жизнь своих родителей? И вообще, в каком нравственном образе сын предстанет перед людьми после всего пережитого?

Вот о чем должны теперь думать родители, обращаясь к сыну, и искать благотворительные меры для отвращения его от перенесенных кошмаров. А государство, повергнувшее его в кошмар, тут же забыло о нем, и общество будет ставить ему в вину то, что он должен был сделать в Чечне. А государство вроде как бы и не ответственно за грехи своих граждан, за исполнение наставлений государства.

Тяжело Николаю Минеевичу с таким государством, да и всем простым трудовым людям тяжело от такого государства, в котором его чиновники строят государственную политику под себя, по морали личной выгоды, по принципам коррупционной конкуренции – кто ловчее и больше.

Николай Минеевич тяжело вздохнул своим мыслям, а может, по своей жизни вздохнул и снова заговорил:

– Если бы не мой зять, в недавнем прошлом военный, а потом и его товарищ, этот еще служит под Москвою, уроженец Чечни и чем-то известный на всю Чечню, хотя живет в Москве и близкий человек к Минобороны, – не найти было бы сына. Нашли мы его в тайном скрытом положении раба на строительстве новых военных укреплений на дагестанской земле. Это говорит о том, что чеченцы и те, кто к ним понаехали из мусульман, готовят новую войну. Мой зять и его товарищ по своим наблюдениям предсказывают, что чеченцы не замирились и не сложили свое оружие, готовят новую войну с Россией.

– Но ведь говорят, что какой-то мир подписан самим Масхадовым, которого для того и избрали президентом, – заметил Петр Агеевич. – Нам тут в глубине России, такого не понять – почему они готовят войну с Россией? Что, разве Россия объявляла войну Чечне, своей республике? Как я понимаю, Россия войну Чечне не объявляла – это было бы смешно. Или все чеченцы этого не понимают?

– Мы втроем там были и тоже ничего не поняли, – покачал головой и подвигал плечами Левашов. – Но как ты поймешь весь этот сыр-бор, если весь их центральный город – столица Грозный разрушен бомбами, ракетами, снарядами. И другие города, и многие села – тоже, вся республика в разрушении. А простые люди из жителей, кто уцелел, разбежались, ютятся по подвалам, развалинам. Чеченцы все еще помнят о депортации во время Отечественной войны, но тогда их не убивали бомбами и снарядами, не расстреливали из танков. Но за время, когда им все простили и помогли вновь обосноваться и обжиться на своей родине, вернули в ряд на уровень всех народов Советского Союза, все взрослое население стало грамотным, возродили культуру нации, каждый десятый-двадцатый чеченец – со средним, высшим образованием, с современной специальностью, оседлали, как они сами говорят, технику, промышленность, науку, равноправно пользуются всеми социальными правами. Но нынче кто-то их тянет не туда, говорят, что нынешнее положение идет от России и надо, дескать, освободиться от нее, как соседние Азербайджан, Армения, Грузия. В то же время они знают, что армяне, азербайджанцы, грузины бегут в Россию, как и многие чеченцы, спасаясь от безработицы, голода и угрозы темноты и дикости, а у себя поют славу аллаху и пластаются по земле. Кто поумнее, пограмотнее, поразборчивее говорят, что они, если и стали подневольными, то не от России, а от Америки.

– Тогда зачем взялись за оружие против России, зачем воюют? – с недоумением воскликнул Петр Агеевич.

– Простые люди говорят: те, что воюют, им за это платят американцы как своим солдатам.

За этот счет они и живут, – пояснил Левашов, – Они, по сути – американские наемники, только через мусульманскую мошну.

– Так за время этой войны они совсем одичают, уже вон головы людям невинным отрубают, – с горьким сожалением произнес Петр Агеевич, всматриваясь в печальное лицо Левашова.

– И за это им тоже платят.

– Тьфу, ты, Господи, да кто им платит за такое варварство? – возмутился Петр Агеевич, он даже подскочил и потопал по полу.

– А вот это вопрос, – зло улыбнулся Николай Минеевич. – Во всяком случае, есть чеченцы, которые сами недоумевают. Они знают, что войну начал Ельцин и вместе с тем деньги боевикам везут со всех краев России: и из Москвы, и из Питера, и из Самары, и из Татарстана, и из других городов, и, конечно, из мусульманского мира.

– Но за что? – все еще сердито задавался вопросом Петр Агеевич. Ему, как честному человеку, с его простым, праведным мышлением, не умевшим подозревать других людей в лицемерии, все в Чечне было непонятно, лукаво, загадочно, хотя чувствовал – управляемо все это.

– Нам это не понять, – все еще уныло сказал Лукашов, – а капиталистам, Березовскому, например, все ясно, как божий день, но этот секрет он нам не откроет, как секрет собственного изобретения. А некоторые чеченцы говорят: все дело скрыто в нефтепроводе и в нефтекачалках.

Петр Агеевич задумался, стал вспоминать, что мог, из прочитанного о нефтяных войнах и раздорах. Неужели теперь и российские нефтяные промыслы становятся предметом международных раздоров? Потом спросил:

– А зачем в этом случае разрушать города, села, убивать невинных людей? Ведь говорят, все похоже в точности на варварство фашистов во времена нашей Отечественной войны.

– Сталинград, да и только, – подтвердил Левашов. – Говорят, что разрушают для того, чтобы обозлить чеченцев против России и отбить у них добрую память о русских людях, чтобы оправдать отделение. Но я видел иное: зло у них не массовое и легкое, как в драке. Они знают, что все творят не русские, не Россия, а новые русские, лукавые березовские.

– А чем же, скажи мне, там все кончится? – с отчаянным вздохом спросил Петр Агеевич.

– На мое понимание, так все может кончиться при воссоздании Советского Союза, советской власти, о чем чеченцы вспоминают со слезами. А примирить все народы может только Коммунистическая партия, как простонародная организация, – заключил Николай Минеевич с каким-то легким, уверенным светом в печальных глазах. – Но Компартию России туда не пускают. Другого договора я не нахожу, хотя и долго думал. Никто другой и ничто другое нас не примирит не только с Чечней, но и вообще людей России друг с другом и с государством, кроме компартии Советского Союза, никто иной не даст нам ни нормальной человеческой жизни, ни дружбы народов, ни свободы, ни права на полет души, – с каким-то освобожденным вздохом, резко и громко проговорил Левашов, точно сделал долго хранившееся или долго рождавшееся признание.

Вот ты какой, – подумал Петр Агеевич. – Всегда такой был, или Чечня этому научила? Он хотел еще спросить о сыне Левашова, но не успел, так как их позвала кладовщица к Галине Сидоровне. В дверях кабинета они встретились с бухгалтером и товароведом, верными помощниками и советчицами по торгово-финансовой части.

– Садитесь, доблестные мои мушкетеры, – необычайно оживленно пожала руки мужчинам и потом, расхаживая перед сидевшими мужчинами, еще раз назвала их своими мушкетерами. Затем остановилась у окна, наклонилась над своими фиалочками и будто с ними заговорила: – Всю свою жизнь мечтала поработать, поруководить мужчинами и никак не выходило, а теперь вот у нас два мужика, – и, обернувшись, подмигнула мужчинам, и хлопнула ладонями, села за стол с лукавым блеском глаз.

Мужчины, с удивлением взглянув друг на друга, не поняли, к чему прозвучали ее слова, и какие в них были намеки.

– Так вот мы, руководители нашего предприятия, – продолжала с юмором говорить Галина Сидоровна, подтрунивая над своими словами, и весело, по-матерински глядя на сиротливо сидящих мужчин и ждущих себе приговора от этой вдруг развеселившейся женщины, волею случая получившей возможность произнести слова о решении судьбы двух мужчин. Они и не догадывались о том, отчего ей было весело, и приятно поюморить. А веселилась оттого, что она, именно она нашла возможность трудоустроить двух мужчин. Этих мужчин, здоровых, сильных, красивых своей мужественностью и способностью нести на своих плечах не только бремя своей жизни, но и груз судьбы своих близких.

Сейчас они сидели в неизвестности о своей дальнейшей работе, а по существу перед неизвестностью о своей судьбе уже на ближайший час. Сидели в состоянии потерянности и бессилия перед той пустотой, которая вот сейчас перед ними может разверзнуться могильным холодом.

От такого вида мужчин и от представления той пустоты, в которой они могли бы оказаться, прими она неразумное решение, сердце ее наполнилось болезненной жалостью к ним. В эту минуту неожиданно пришедшие ей в голову слова: Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте она молча продолжала: Чем повесть о безработных и их детях. Она решительно и бодро встряхнула своей большой головой, подтолкнула кверху грудь и с радостным чувством сказала:

– Мы своей маленькой администрацией приняли решение, с которым, думаем, согласится весь коллектив и с которым, тоже думаем, и вы будете согласны. Первое, мы разделим и четко определим ваши производственные обязанности. Вы, Николай Минеевич, возвращаетесь к своим привычным делам – слесаря-электрика с дополнительным выполнением подсобных работ (вы их знаете) и других поручений по вашему производственному процессу. Пока вы отсутствовали, ваши обязанности по совместительству исполнял Петр Агеевич. А после двадцати дней работы Петр Агеевич был переведен на должность шофера грузовой машины и экспедитора со своим должностным окладом. А ваш оклад накапливался, так что вы зайдите в бухгалтерию и получите его, – заметив у Левашова желание возразить, она предупредила его: – Никаких возражений и вопросов не надо. То, что вы задолжали, вам хватит на год расплачиваться. Так что идите и получите вашу зарплату… Ничего, ничего – это как раз предложение бухгалтера… У нас ни один человек не может работать с ледяным сердцем, а у нашего железного бухгалтера сердце мягче воска, отчего она и держит внешнюю строгость.

Галина Сидоровна говорила это с улыбкой, но внятным голосом, не допускавшим возражений и размышлений. А лицо ее, добродушное и округло-мягкое, при этом, казалось, еще больше размягчилось от добродушия и вызывало желание со всеми ее решениями соглашаться.

Хотя, какое тут может быть еще согласие, ежели ее решение, в высшей степени человеческое, вызывало лишь чувство благодарности. Вот только вставала, задача, – в какой форме должна быть ответная благодарность от мужчин.

Впрочем, Петр Агеевич не слышал еще, за что и как он должен будет от себя благодарить Краснову, ставшую теперь не только его директором по работе, но и товарищем по партии. Но он от себя был благодарен ей за столь человечное отношение к Николаю Минеевичу, который был бы в безвыходнейшем положении, оставаясь сейчас один на один в сложившейся ситуации.

О том, что он и свою долю внес в сохранение зарплаты Левашова, отказавшись от ее получения за слесарные и подсобные работы, Петр и не смел думать. Он вообще не имел привычки думать о благодарности за свои услуги и людям и производству, – такая советская бескорыстность отложилась в его характере, и теперь ему и век свой доживать с ней, с советской бескорыстностью. И хорошо, что она, советская бескорыстность, живет еще среди людей осколком житейской среды от советского общества и как-то помогает людям выживать в отброшенном от государства состоянии.

– А вы, Петр Агеевич, по-прежнему будете у нас шоферить на своей машине, – обратилась Галина Сидоровна к Золотареву и, прищурив улыбчивые глаза, добавила: – но при должности заместителя директора гастронома по административной части.

Петр Агеевич от неожиданности целую минуту молча смотрел на директрису большими, удивленными глазами, потом спросил:

– Как же это будет получаться – шофер и заместитель директора?.. Да я никогда и не ходил в начальниках!

Вопрос был точно таким, каким Галина Сидоровна и ожидала от него – скромного, чисто рабочего человека, который в прошлом, имея почетную работу слесаря высшего разряда, довольствовался ее постоянством и неотъемлемостью от его права на гарантию такого труда. А когда у него отняли, казалось бы, неотъемлемую от него работу, он был рад тому, что нашел подходящую к своей профессии работу и больше ни на что не претендовал.

– Я готова была к такому вашему возражению, Петр Агеевич, – засмеялась Галина Сидоровна, – Но, если, в моем предложении смутившие вас слова поставить в другом порядке, то получится вполне приемлемо: заместитель директора магазина по административно-хозяйственной части и водитель машины-фургона. Так приемлемо будет? – продолжала смеяться директриса и вроде как за поддержкой обратилась к Левашову: – Как, Николай Минеевич, правильно будет?

– Даже очень правильно, Галина Сидоровна, – поддержал Левашов, – а то ведь ни вам, как директору, ни нам, как подчиненным, без вашего официального заместителя нескладно получается. Так что, Петр Агеевич, ты в самый раз и подобрался. И то сказать, насколько мне видно, все работницы и магазина, и кафе и так тебя считают старшим после Галины Сидоровны.

– А это-то откуда ты все увидел, неужели из Чечни видно было? – все еще хмурился Петр Агеевич.

Новое свое положение он не мог принять просто так, не обдумав, не представив себе до деталей свои обязанности, как он говаривал, бывало.

Левашов быстро ответил на его вопрос:

– Мне и не надо все видеть: достаточно было час поговорить с Аксаной Герасимовной, чтобы все узнать и стать в курсе всей жизни, что у вас без меня прошла.

– Ну добро, Галина Сидоровна, коли так вы и все остальные решили, я согласен, только вы уж дайте хотя бы схему предложенной конструкции, – уже шутливо сказал о своем согласии.

Галина Сидоровна выпрямилась, оторвав грудь от стола, ударила ладонями по столу и произнесла:

– Я знала, что с настоящими рыцарями всегда все можно решить, если речь об общем деле. Теперь вы, Николай Минеевич, идите в бухгалтерию, а мы с вами, Петр Агеевич, пройдемте в ваш кабинет.

Кабинет заместителя директора был отведен в комнате, где уже стоял рабочий стол, несколько стульев, шкаф для одежды с отделением для бумаг. Эта комната служила женщинам для переодевания. Сейчас Галина Сидоровна захватила с собой картонку, на которой была надпись: Зам. директора Петр Агеевич Золотарев и прикрепила ее самоклеющейся лентой.

– Что же я буду делать в этом так называемом кабинете заместителя директора? – растерянно проговорил Петр Агеевич, оглядываясь вокруг.

– А для начала изучите вот это, – директриса достала из шкафа три папки чертежей и положила на стол. – С чертежами вы работать умеете, разберетесь. А остальное вам подскажут люди и ежедневные дела, кроме поездок за товарами и по другим делам. Она шагнула к двери, но задержалась и добавила:

– Кстати, я уже три года не была в отпуске, надо куда-то съездить отдохнуть вместе с мужем. Так что вам будет, чем заняться. А дальше, может, затеем дело с кооперативом… Одним словом, дел нам всем хватит, – и быстро вышла.

Петр Агеевич молча посмотрел вслед и машинально прошел к двери, потом вернулся к столу, – так наследил себе проход в кабинете.

Матери – дочери

Татьяна Семеновна встала из-за стола, прогибаясь назад, выпрямила спину – засиделась за столом. Она подошла к окну и, не довольствуясь раскрытой форточкой, распахнула обе створки окна.

Комнату тотчас залил поток свежего, послеполуденного воздуха, замешанного на аромате сладковатого, слегка влажноватого тополиного духа – густая листва и дышала густо, она зеленым облаком стояла у окна. Через минуту спертый квартирный воздух был вытеснен ароматным дыханием тополя, сгущенное, оно отдавало легкой горчинкой. А кожа обнаженных рук ощущала теплую влажность – это была приветливая ласка листвы.

Тополя, как наблюдала Татьяна Семеновна, вообще-то умеют как бы собирать и сохранять вокруг себя влагу в атмосфере. Видно, они призваны создавать вокруг благодатную легкость для дыхания людей в самую жаркую солнечную погоду. Не зря горожане относятся к ним как к спасителям от городского удушья. Они неприхотливо со всей своей зеленой щедростью работают на город, выкачивая могучей корневой системой влагу из почвы, как насосом, отчего они имеют Способность легко приживаться, и очень быстро расти. А своей гибкостью искусно защищаются от бурь и ветроломов, и рощи их всегда стоят стройно, обнявшись ветвями, им не страшны вихревые напоры. И еще они чутко улавливают атмосферные указания на приближение грозовых дождей и такую свою чуткость излучают в дыхании и аромате листвы.

Татьяна Семеновна с детской поры, как сельская уроженка, сохранила в себе чувствительность к природным колебаниям, и сейчас она будто услышала знакомый заговорщический шепот тополиной листвы. Она потянулась из окна к веткам тополя, но не могла достать, однако от желания иметь ветку в квартире для тополиного запаха не могла отказаться. Она выбежала вниз на улицу и оторвала три молодых побега от ствола, растущих у места среза сука, и бегом внесла их в квартиру, приложилась к листьям лицом и минуту подышала их прохладным, влажным ароматом.

На какой-то миг на нее повеяло от листьев легким, нежным дыханием ребенка, выбежавшего из морской волны Черного моря. Подумать только, что на нее навеялось так вдруг из такого далекого, к которому теперь уж никогда не будет возврата – берег Черного моря, дети в волнах морских и целое море счастья!

И все же она счастливо улыбнулась воспоминаниям, потрясла еще ветками возле щек и уже явно ощутила влажное касание листьев, как влажных детских ладошек, омытых в море, и, улыбнувшись, сказала сама себе: Какой счастливый миг был это касание мокрых детских ладошек, намоченных в черноморских волнах – его надо было уловить! Это дается только счастливой матери! Я была в это время безмерно счастлива. Тогда мне не думалось, что каждый миг такого счастья дается свободной жизнью, и что такая жизнь утверждена навечно. Увы! Ее можно было, оказывается, отобрать, разрушить, растоптать, что и сделано злодейским образом какой-то греховно-грабительской властной политикой реформирования социализма в капитализм. И теперь нашей Катеньке, может, вовек не узнать счастья таких моих мигов?..

Татьяна Семеновна мыслями вернулась к рукописи Михаила Александровича, которая ее увлекала. Даже с точки зрения общих педагогических познаний и некоторых психологических открытий в детском поведении она сделала для себя много выписок, снабдила их своими размышлениями. Ей казалось, что ее заметки, размышления и даже некоторые выводы должны быть интересны Михаилу Александровичу.

Она несколько раз прочитала свои заметки, которых, кстати, набралось, чуть ли не целая ученическая тетрадка. И чем больше читала их, чем больше углублялась в содержание и смысл, тем больше они подсказывали ей, что чего-то главного и очень важного не достает в них. И что без этого главного ее заметки много теряют в своем смысле, а без этого смысла они теряют и значение для Михаила Александровича.

Она листала тетрадку, всматривалась в заметки, иногда вновь прочитывала отдельные записи. Находила, что мысли свои о прочитанном, об авторских указаниях она излагала правильно. А были ли ее мысли верными, она не могла доказать даже сама себе. Может получиться так, что с точки зрения Михаила Александровича ее мысли вообще окажутся ошибочными, а значит и бесполезными. Да и он сам говорил, что по нынешним временам у него вообще будет много оппонентов.

Кем же она окажется в суждениях и оценках, опытно-теоретических посылок Михаила Александровича – несогласным оппонентом или сторонником? И кто их рассудит, и с каких позиций будет вестись суд?

Стоп!.. Вот где находится та загадка, которая стоит над всеми моими размышлениями: у меня нет моей собственной позиции, с которой я смотрю на все заключения и выводы Михаила Александровича, – остановила она себя, помолчала, механически листая тетрадку с записями своих мыслей, и потом добавила задумчиво, будто глядя, сама в себя: – А была ли у меня своя позиция вообще? Да, когда-то я могла в споре отстаивать свое мнение в решении конструкторских задач. Но разве то была позиция? То была защита научно-технических фактов, а не позиция. А позиция – это что-то относящееся к общественной жизни. А здесь я шла по течению жизни… потому, что это течение было верное, оно влекло в завтрашний день, который был лучше сегодняшнего и всегда был понятен. Будущее мое было открытое для меня – позиция тут не нужна была: она была общая, равная для всех…

Она закрыла папку с рукописью и своей тетрадкой с некоторым разочарованием и отрешенностью, точно для нее все было неясно и недосягаемо. И вдруг совсем с другой стороны, совсем иная мысль, другого направления явилась к ней. Эта мысль так глубоко засела в ее голове, что являлась самопроизвольно и неожиданно, точно требовала немедленного разрешения и, наконец, добилась своего.

Татьяна Семеновна быстро подошла к книжному шкафу и из его глубины извлекла толстую папку, перевязанную старой розовой лентой. Скорее это была не папка, а узел бумаг Петра Агеевича. С этими перевязанными бумагами она села к столу в зале и развязала ленту.