Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 52 страниц)

Она печально взглянула на Петра, и большая, безмерная вина сквозила в ее печальных глазах. Петр Агеевич глубоко понимал ее чувство вины перед сыном: ведь, сколько их, сотен, тысяч молодых, здоровых парней как-то отвертываются, уклоняются, откупаются от службы в армии, от так называемой службы государству. Потому что служба без корысти, без оплаты твоей жизни такому государству, какое обманно утвердилось нынче в России, перестала быть делом чести, делом высокого долга для молодых людей: государство не срослось со своим народом, не выросло из его народной толщи, не стало всенародным творением, само по существу отделилось от России и молодых людей лишило и чувства, и высокого понятия Родины.

Петр Агеевич вспомнил, что он, детдомовский воспитанник, в свое время не задумывался над вопросом – служить или не служить в армии? Для него, как и для всех его сверстников, армейская служба была само собою разумеющимся делом жизни, тем более он не задумывался над тем, что кто-то должен был его оплакивать, не только потому, что у него не было матери, но потому, что Советское государство, которому он поступал на службу, не давало ни причин, ни повода к тому, чтобы его надо было почему-либо оплакивать. Напротив, из армии он вернулся более зрелым, возмужавшим, более степенным и – поумневшим. И сразу же встал на свое рабочее место, а государственный завод держал это место для него, пока он отбывал государственный долг в другом месте и по другой обязательной и для завода части.

И вот сейчас Петр сочувственно и понимающе относился к словам Людмилы Георгиевны, не стал разубеждать ее в чем-то, да и в чем можно разубедить мать, может быть, действительно уже потерявшую сына неведомо ради чего и не получившую от государства не только сочувствия, но даже простого служебно-бюрократического извинения. Петр только и мог сказать:

– А может быть, Людмила Георгиевна, вы прежде времени так убиваетесь, может, еще объявится ваш сынок.

Она взглянула на него мимолетным взглядом и не то, чтобы с благодарностью, а с какой-то грустной иронией, с тоном обреченности проговорила:

– Спасибо, Петр Агеевич, но что я могу думать, на что надеяться, коли ни армейское начальство, ни кто-нибудь другой не может мне сказать, куда в своей стране они подевали моего сына, а своего бойца, который хотел добросовестно послужить своей стране и, наверно, так и служил. Вот эта-то мысль и разламывает мне голову, и разрывает мое сердце, и заливает по ночам мое лицо слезами. А когда выльются слезы, лежу с открытыми глазами и слушаю, как стонет душа, а голова вся в огне. И вот эти высокие и добротные углы становятся немилыми, потому что тоже молчат и не дают мне ответа. И другой раз подумаешь и скажешь себе: Господи, до чего же мы все одиноки! – и с отчаянием подняла сцепленные руки, но, словно одумавшись, бросила их на колени себе и отвернулась от Петра. Однако глаза ее на этот раз оставались сухими, только морщинок собралось больше вокруг них, а слезы, должно быть, не являются неистощимыми, не могут бесконечно облегчать тоскующее сердце.

Петр почувствовал себя перед ее отчаянием совсем бессильным, но все-таки собрался с силами и несмело проговорил:

– Людмила Георгиевна, отчаянием горю не поможешь, а сердце будете надрывать… А потом, почему вы говорите о своем одиночестве? Ведь у вас есть муж, он при вас, Николай Минеевич, добрый и сильный человек. Вам есть на кого опереться.

– Я не сказала, что только я одинока, я сказала: мы – одиноки, – вскинулась Людмила Георгиевна. – Вдвоем мы с моим Минеевичем одиноки в нашем горе. И вы, Петр Агеевич, с женой своей в вашей безработице тоже одиноки. И больница вся наша – одинока, одиноко страдает и умирает и, наверно, так и умрет. И больные наши по одиночке умрут без помощи. Зашла намедни к главврачу Корневому Юрию Ильичу спросить: может, что-либо изменилось? К лучшему? Сидит мрачнее тучи, глядит на меня бессмысленным, отрешенным взглядом и говорит: Привезли тяжело травмированного человека, с проломом черепа, необходимо немедленно оперировать, а для операции у главврача, кроме собственных рук, ничего нет. Пошел анестезиолог на коленях ползать, в долг просить препараты. Потом как закричит: Один я, понимаешь – один! Пойдем в операционную! Оделись, пошли, а там все стоят вокруг бессознательного больного и ждут, все безоружные, бледные, потерянные и все одинокие. Спасибо, скоро принесли препараты, перчатки, марлю, бинты – все на одну операцию. Вот что оно – одиночество. И магазин ваш тоже одинокий, люди работают, вроде все вместе, а магазин – одинокий, потому, что он никому как таковой не нужен, существует на самообеспечении в обмене между рабочими людьми и богатыми собственниками капитала. Ему никто не помогает, нет того, кто должен бы и мог бы помогать, прогорит он – другой подхватит его, который пооборотистее. Нет у нас государства, что по-советски помогало нам, утащили его богачи, и перед ними простой человек стал одинокий, беспомощный, брошенный, обреченный на рабство то ли у американцев, то ли у германцев… А чтобы эта обреченность быстрее осуществлялась, выдумали Чечню или чеченскую войну, где молодые сыновья наши исчезают бесследно.

Петру Агеевичу стало до боли понятно, что Людмила Георгиевна, пребывая все дни в одиночестве со своим ожиданием страшных известий о сыне, не имея ежеминутно подле себя близкого человека, с которым можно было разделить свои чувства и мысли, не получает ответа на свои вопросы, не видит решения на будущее, зашла в тупик, не видит выхода из своего положения, и впала в большое отчаяние. Было очевидно, что она истратила все духовные, нравственные силы и не может бороться с наплывом разных безутешных мыслей, которые в таких случаях наплывают бесконечной чередой и тяжело терзают ослабевшее сердце, темнят и кружат голову.

Именно сейчас, в эти дни, когда ее ожидания затянулись, нервы напряглись до предела, а душа заметалась, она нуждается не только в материальной помощи, но больше в поддержке силы духа. И счастье большое, когда около есть такие люди, как Галина Сидоровна, что своим женским сердцем почувствовала, какая опасность эту убитую горем и действительно одинокую женщину подстерегает каждый час, и взяла ее под свою материальную и моральную опеку.

Петр Агеевич почувствовал горячее чувство признательности к Галине Сидоровне за внимание к Людмиле Георгиевне и подумал, что и ему надо сделать что-то от себя, но конкретно что-то не приходило ему на ум. Теряясь от своего бессилия что-либо предпринять, он решил посоветоваться с женщинами в магазине.

А сейчас Петр, не дослушав Людмилу Георгиевну, вдруг горячо заговорил о том, что и в таком одиночестве, в которое государство повергло простых людей, им надо находить в себе силы, чтобы преодолевать невзгоды. Это будет под силу, если люди сами станут объединяться, сплачиваться в коллективы и свою народную организацию противопоставлять антинародному государству с его капиталистами.

В своих словах, прозвучавших неожиданно уверенно и для самого себя, он услышал нечто такое, что ставило его на моральное возвышение, с которого он с радостью увидел то, что внушало ощущение силы простых людей. В азарте своей горячей речи он ухватился за пример заводской больницы, отстаивать которую сплоченной силой стал ее коллектив, и чтобы укрепить свои силы обратился к помощи заводских коммунистов. Вот сплоченной массой рабочих и медицинских работников и можно отстоять больницу.

– Вот победим в этом случае – выручим себя из одиночества перед болезнями и недугами, избавимся от одной причины отчаяния… Такого мы от нынешнего государства никогда не дождемся. Так что же нам роптать и ждать, пока все не вымрем? Нет! Надо искать форму общей борьбы за выживание, за выход из отчаяния от одиночества! – патетически произнес Петр, вдруг поняв, что патетикой, бодростью и можно вывести Людмилу Георгиевну из оцепенения духа, из перебоев сердца. И тотчас увидел, что эти слова он сказал не только отчаявшейся женщине, но и сам себе, что открыл нечто важное и для себя, оно внутренне возвысило его на пути к предстоящей борьбе за возвращение прав и достоинства человека труда.

Они еще поговорили о том, как можно избавиться от унизительного отчаяния одиночества и расстались добрыми друзьями.

Неожиданные испытания

На улицу Людмилы Георгиевны Петр вышел крепко уставшим и физически, и духовно – так близко он воспринял горе и моральные мучения женщины.

Он шел по улице, тяжело волоча ноги и помахивая пустой кошелочкой, и думал, что Людмила Георгиевна в своем горе, может быть, и не стала разбирать кулечки и пакетики, потому что и для такого дела у нее уже нет жизненных сил. И самое ужасное в этом было то, что сил к жизни ее лишил не кто иной, как государственный режим в лице президента. Петр заметил, что проходившие мимо люди, все больше женщины, взглядывали на него отрешенными глазами равнодушных, душевно уставших людей.

И вдруг у него мелькнула мысль: Проходим мимо друг друга как далеко чужие люди… Конечно, мы незнакомы, но зачем такая отчужденность в глазах?.. По сути-то, добрых глазах? Ему захотелось остановиться и крикнуть: Люди! Посмотрите пристально друг на друга, – ведь мы так сильно нужны один другому!

Он чуть задержал шаг, но не крикнул своего обращения к людям, погруженным в себя и отрешенно проходившим, казалось, мимо своей жизни. В эту же минуту Петр почувствовал, как в нем возникло что-то такое, что дало ему уверенность, что именно сегодня люди очень нужны один другому. Он даже остановился, оглянулся вокруг, глубоко вздохнул и посмотрел на небо с каким-то благодарным облегчением.

Над городом и дальше над необъятным миром за городом стояло неохватным, высоким сводом голубое, жаркое небо и лилось на землю светлым солнечным потоком. Город будто плавился в нем и струился легким маревом, а над ним стояли неподвижно, будто в дреме, высокие, белые облака. Но день уже невидимо надломился за полдень и крался к той черте, за которой садилось солнце и где сейчас сгущалось что-то смутное – то ли это собиралась к ночи туча, то ли уже обозначался отдаленный вечерний горизонт, распростирая мягкие объятия долгому, усталому дню…

Оглянувшись на жаркий вяло, маревотекущий перед его смятенным взором день, Петр неожиданно подумал о том, как загружено и наполнено начинался и проходил когда-то его рабочий день. Сначала он весело, в солнечном освещении, даже в пасмурный день, неся хорошее настроение, зачинался и бодро шел к своему зениту, к макушке трудового напряжения, а когда подворачивалось новое творческое дело, то летел так стремительно, что хоть держи его за хвост. За трудовым творческим увлечением не замечался и закат солнца, лишь ощущалось счастливое физическое трудовое переполнение, которое не вмещалось в груди и, кажется, напрягало все его существо.

Как это было здорово – ощущать счастье, идя с работы домой, и думать, что ты сделал для людей все, что положено было сделать сегодня, а завтра сделаешь еще больше. И тогда не надо было кричать, что мы, люди, нужны друг другу, потому что все стояли рядом друг подле друга, и все было видно, все делалось само собою… Нет, этого великого счастья не понять тем, кто заставляет, мотивирует наемных людей для себя, – думал Петр, подходя к своему магазину, и, вспомнив про автомашину, подумал еще, что в магазине он нужен со своей машиной и улыбнулся своему горькому счастью, – горькому, а все-таки счастью, так неожиданно подвернувшемуся, спасибо Левашову.

И перед глазами вновь явилось заплаканное, поблекшее, горестное лицо Людмилы Георгиевны, и ноги его вдруг стали такими тяжелыми, что не мог ими двигать. Он оперся рукой на машину и присел на подножку и долго, тяжело дыша, бездумно водил глазами по двору, а в висках у него стучало: Так что же мне делать дальше? Как и чем помочь этой одинокой женщине? Но ответа у него не было. Спустя несколько минут он решительно поднялся, взял порожнюю кошелку и пошел к директрисе в надежде на какую-то помощь, на какую-то подсказку.

Но кабинет директрисы оказался на замке, он с некоторым огорчением пошел в подсобную бытовую комнату, где изредка работала его Татьяна Сергеевна, новоиспеченная художница, но и здесь его ожидало разочарование: комната была пуста, краски стояли прибранные к месту, рекламные рисунки составлены к стене обратной стороной, – видно было, что работа прервана не вдруг. Он огляделся в недоумении: в комнате все было в обычном порядке, но почему-то ему явилось впечатление торопливого затишья и опустения.

Он озадаченно пошел в торговый зал. Здесь, как обычно, приглушенно шумела деловая торговая суета, работницы молча или в полголоса, с деловым, услужливо-уважительным видом вели свое дело с покупательницами. От спокойной, рабочей обстановки у Петра Агеевича потеплело на душе, но беспокойная мысль не ушла. Он выбрал момент и подошел к продавщице в кондитерском отделе и спросил:

– А что, Паша, списки по больнице не заполняете еще? – спросил как о постороннем для магазина деле, а в уме держал Людмилу Георгиевну, занесшую в магазин бланки списков.

Продавщица вскинула на него подведенные синеватой краской глаза и с видом готовности, словно с отчетом, весело и бодро отвечала:

– Что вы, Петр Агеевич? Уже все сделано, тут у нас столько добровольных помощников от покупательниц объявилось, что разом все бланки были заполнены, – что в магазине, что прямо на улице у проходящих. Всем миром дело, как говорится, сделали. Галина Сидоровна забрала все готовые списки и куда-то понесла.

– Хорошо… Это очень хорошо, – проговорил Петр, ощущая нежданную радость в груди. – Это совсем хорошо, Пашенция.

– Конечно, хорошо, когда все дружно получается, – поддержала Паша с яркой улыбкой.

И он успокоившийся направился на склад не только продуктов, а и неизменно горячей магазинной информации. Кладовщица встретила его вопросом, вытирая рот и забирая у него кошелку:

– Ну, что, отнес? Как она там, Людмила Георгиевна? Убивается, небось, горемычная?

– Не только убивается, – глаза, видать, от слез не просыхают, почернела с лица, – живо отвечал Петр, вглядываясь в лицо кладовщицы – искренне ли сочувствует? И добавил: – Одна она, да еще и работой не занята – ничто от мыслей о сыне не отвлекает ее… Одна со своим горем материнским.

Кладовщица промолчала, повела головой, посмотрела на Петра с выжидающим выражением, заправила прядь седеющих волос под чистую, цветастую косынку, которую всегда повязывала на голову, работая с продуктами, потом печально проговорила:

– У Людмилы, понятное дело, – горе, не приведи Господь, но мы чем еще можем помочь? Мы все и так ее не оставляем без внимания – и навещаем, продуктами пособляем, что еще от нас?.. От такой беды мы всем коллективом не заслоним, – и, обрывая разговор о Левашовой, промолвила: – Там, в кафе собрались некоторые знакомые Галины Сидоровны, совещаются с Полехиным и еще кое с кем. В нашем кафе они частенько собираются о своих партийных делах сговориться.

– А что такое может быть? – несколько обескураженный, растерянно спросил Петр, и подумал: значит, в магазине происходят дела, к которым он еще не допускается.

– Ты разве не замечаешь, что наше кафе – вроде как место сбора для партийных дел, вроде как подпольная сходка, куда к нашему заводскому партбюро с других заводов приходят о чем-нибудь сговориться? Да оно так и было – подпольная сходка, – по началу, когда компартию запретили, – пояснила всесведущая кладовщица и перевела разговор на другое:

– Если Левашова что-нибудь просила, подожди Галину Сидоровну, а нет – можешь отогнать машину.

Петр молча поднялся и пошел во двор, кладовщица, умеющая наблюдать за людьми и разгадывать их, значительно посмотрела вслед Петру, улыбнулась сама с собою. Вскоре загудела машина со двора.

Петр свой рабочий день сам встроил в распорядок магазина. Работники гастронома собирались в магазин к восьми часам и сразу становились на свои рабочие места. А покупатели уже ждали их у дверей с улицы, и для всех такой порядок был привычен. К этому же часу и Петр был на своем месте в магазине и находил себе работу как подсобный рабочий или как слесарь. И все имеющиеся механизмы, и приборы, кончая кассовыми аппаратами, включились и работали, как часы, а те, что стоят на круглосуточном заводе, проверены еще с вечера и были настроены работать без сбоя.

А люди, работающие в безаварийном, спокойном, привычно беззаботном режиме, и не подозревают, что такой режим труда служит незаметным производственным условием к их рабочему сплочению. И вряд ли кто-нибудь из них скажет, что инструмент к такому сплочению лежит на слесарном верстаке в углу под лестничной площадкой дома.

Петр Агеевич догадывался о своей роли в рабочем сплочении коллектива, но четко выразить объединяющее значение своего труда подсобника даже для самого себя ни за что не осмелился бы. А вообще-то, он немного гордился за общественное значение своего труда еще с заводской поры. Однако это чувство и в заводское время соседствовало в нем с чувством неумеренной скромности, а от такой скромности один шаг до робости, которая так и норовит отодвинуть человека в тень, из которой его выталкивала только талантливость мастера да заводские запросы на его мастерство. Но мастерство в сочетании с талантом в коллективном труде всегда дорого ценилось.

Этим он и становился заметным в рабочем коллективе, а коллектив-то исподволь и устанавливает цену рабочему человеку и по-своему определяет разряд его квалификации и место для такого работника в своей общественной среде. Был момент, когда Петр во всем этом разобрался и навсегда оценил для себя силу и значение трудового коллектива и безотчетно тянулся к этой силе, стараясь служить ей верой и правдой.

С таким притяжением он и пристал к коллективу магазина и за короткий срок стал для него, если не ядром опоры и притяжения, то ядром конденсации паров, излучаемых общим дыханием. И сам стал дышать в общем ритме труда, стараясь ни в коем случае не стать причиной сбоя этого ритма. По этому велению он и на работу приходил на двадцать-тридцать минут раньше до общего прихода. Вернее, приезжал на машине во двор магазина и, случалось, что с ходу выезжал с кем-нибудь, чаще с Крепаковой Зоей. На этот день он уже имел и цель, и маршрут поездки и намечал ранний выезд. Но своему правилу – знать, на какой машине выезжаешь, не изменял и пришел в гараж на школьном дворе до семи часов. А школьный сторож, привыкший к Петру Агеевичу, уже сидел на ступеньках крыльца с ключами в руке и ждал его. Рядом с ним сидел его помощник – серый пес по имени Острое Ухо, окрещенный детьми.

Сторож Борис Михайлович в ночное время был хозяином всего школьного хозяйства – и двора, и школы, и, когда обходил школу, двор препоручал помощнику Острое Ухо. От этого Острого Уха и мышь не прошмыгнет по двору незамеченной. Пес всегда слышал Петра Агеевича еще на подходе и встречал его у калитки, за что получал утренний бутерброд, который проглатывал, казалось, в один миг, так что к Борису Михайловичу подходили вдвоем.

Обычно Петр обязательно две-три минуты разговаривал с хозяином двора о том, как прошла ночь. Потом они втроем шли к гаражу. Борис Михайлович отпирал ворота и приветственным жестом рук и приятным голосом приглашал к машине. Петр Агеевич благодарил и под наблюдением сторожей обходил машину вокруг, и говорил: Все в порядке, Борис Михайлович, снаружи, а что внутри – прослушаем, может, кое-чем подкормим. И под наблюдением сторожей заводил машину, прослушивал двигатель, пробовал люфт руля, проверял тормоза, потом при работающем двигателе проверял уровень масла, воды. На этот раз добавил масла и выгнал машину из гаража, вылез из кабины, помог закрыть ворота и еще поговорил с Борисом Михайловичем о погоде:

– Небо-то, какое чистое, светлое, а, Михайлович? Какую погоду обещает?

– Да, небо, что умытые ото сна голубые глаза – не то детские, не то девичьи… А погода будет ведренная…

Петр и сам мог сделать сравнение цвета неба с цветом глаз, только с цветом глаз Татьяны, и у него мелькнула мысль, что у жены глаза, похоже, космической голубой чистоты и глубины, и зрачки глаз, – как космические кристаллы. Может, и правду говорят, что человек космического происхождения. Но всего этого Петр не сказал Борису Михайловичу: не должно выпячивать святость своей любви, которая привержена только его сердцу.

Окинув широким взглядом небо, и заметив на северо-восточной стороне небосклона небольшое облако, он только сказал:

– А это одинокое облако вроде как заспалось с ночи и застыло перед солнцем в одиночестве.

– Да, вроде как оробело перед восходом, – улыбнулся Борис Михайлович. На этом ранний разговор закончили, и Петр сел в машину, выехал со двора в школьный проулок. К гастроному он подъехал раньше всех и еще походил вокруг машины с ревизией и наметил, если ничего экстренного директриса не придумала, провести завтра подоспевший техуход машине.

Вскоре стали идти работницы прилавков. Первой пришла завскладом Аксана Герасимовна Червоная: она разблокировала охранную сигнализацию. Имея несколько минут свободных, она употребила их на пополнение своих запасов информации и расспросила Петра Агеевича о Татьяне Семеновне, в частности, ей было интересно, как жене Петра, инженеру по профессии пришлась работа в школе, как отдыхают дети в деревне, что они с женой уже собирают на дачном участке.

Затем пришла Зоя Крепакова и осведомилась, готов ли Петр Агеевич со своей машиной в ранний рейс. Вслед за ней, как по сговору, пошли остальные работницы и каждая, идя в магазин и встречая Петра Агеевича у машины, считала необходимым остановиться подле машины и переброситься с Петром Агеевичем не только утренним приветствием, но и ласковым словом.

Галина Сидоровна и бухгалтер прошли уже через разблокированный парадный вход. Только пройдясь по магазину и заглянув в кафе, директриса вышла во двор и тоже приветливо поздоровалась с Петром Агеевичем, бодро и весело говоря:

– Ну, коль Петр Агеевич в свое время на месте, значит, у нас все в порядке!.. А наша старательница в исправности? – похлопала по крылу машины, будто погладила с благодарностью, и было понятно, к кому относилась ее благодарность.

– Да, служит, как и обещала, широко улыбнулся Петр. – Но на завтра намечаю небольшой технический уход, ежели вы ничего экстренного не планируете.

Галина Сидоровна молча прикинула завтрашний день и ответила:

– Завтра, пожалуй, можете с утра заняться машиной. А на будущее нам придется съездить кое-куда за город, в районы. Сейчас же идемте – посмотрим, что у нас всплыло по плану.

Она, конечно, хорошо помнила и знала, что у них по плану, она еще вчера просмотрела, что хранил в своей памяти и что подсказывал компьютер, но так было заведено ею в практике руководства коллективным народным предприятием – все искать, рассчитывать, планировать и исполнять совместно, всем вместе каждому персонально.

Вслед за Галиной Сидоровной и Петром Агеевичем в кабинет вошли заведующие отделами, Зоя Крепакова и бухгалтер.

После подсчета наличия товаров выяснилось, что сегодня надо ехать на фабрику за макаронами.

Дело для Петра было уже знакомое, вполне им освоенное, в том числе и с финансово-документальной стороны. И он, не теряя времени, поехал на фабрику. Выезжая со двора, он между делом заметил, что одинокое утреннее облако, словно бы проснулось и, взбодренное солнцем, двинулось на город.

Петр держал в бок от облака, но когда он вывернул на улицу, где стояла фабрика со своей железной трубой, облако вдруг моргнуло огнеметным глазом, и Петр сквозь гул мотора явно услышал молодой, задорный громовой голос облака. Тотчас на капот и лобовое стекло упали редкие капли дождя. Капли рассыпались от капота хрустальной пылью, потом они зачастили и под солнечными лучами вставали вокруг бликами радуги, а по стеклу и вовсе потекли ручейки радуги. Но дождик был несмелый, словно робел перед тихой яркостью разгоравшегося дня и пролился поспешно и бесшумно.

Обычно к воротам фабрики собиралось с утра несколько машин. Петр подъехал первым и, зная распорядок работы фабричной конторы, не спешил выходить из машины, а дождик для ожидания был кстати. Но вот на стекле прыгнули последние капли, тучка отступила вбок, и Петр выпрыгнул из кабины на влажный асфальт, вынул ключ зажигания, захлопнул дверцу и, не спеша, направился в контору. На совершение всех формальностей ушло более получаса.

Только по предъявлению накладной и пропуска Петр получил разрешение на проезд к складу готовой продукции, где неизменной пирамидой высились заклеенные картонные коробки с макаронами, размеченными по сортам и видам. Петр должен был получить изделия высшего сорта. Его встретил приветливо и ввел в помещение уже знакомый заведующий складом. В складе были еще две молодые женщины – рабочие склада. Они тоже встретили Петра как старого знакомого приветливо, но сдержанно. Заведующий был плотный, но шустрый мужчина средних лет с широкими светлыми под помятую солому бровями, на нем были беретка и помятый халат темно-синего цвета. Он быстро, с показной готовностью совершил все формальности с документами и приказал женщинам отсчитать от пирамиды нужное количество коробок.

Сложив коробки в кузове и пересчитав их в присутствии одной из женщин, Петр закрыл и замкнул фургон, пошел вслед за кладовщиком в его конторку для оформления документов получения макарон и пропуска на вывоз со склада.

Кузьма Силантьевич не спешил отпускать Петра. Прежде, чем оформить документы, он закурил сигарету и стал, вопреки обычной своей торопливости, расспрашивать Петра о том, как ему работается, какие люди в магазине торгуют, а директрису магазина он знает хорошо: деловая женщина, на торговое дело смотрит с умом, знакома со всеми ходами и выходами в торговле. Ну, и Петру Агеевичу должно быть ведомо по торговому смыслу, откуда в торговле, например, получается навар и сколько его перепадает каждому продавцу.

Петр постепенно вслушался в слова Кузьмы Силантьевича, и что-то фальшивое, скрыто-намеренное послышалось в словах кладовщика, хотя в самом голосе этого не проявлялось. Петр внимательно взглянул в глаза Кузьмы, но и в глазах, притененных под соломенными бровями, как под застрехой, никакого замысла не заметил, они у Кузьмы вообще были как посторонние на буроватом лице, жили своей жизнью стороннего, равнодушного созерцателя. Что-то в нем оттренировано, отработано относительно всяких неожиданностей, – подумал Петр и на слова Кузьмы ответил:

– Не знаю, я за нашими продавцами даже такого намека, чтобы погреть руки на общем деле, не замечал. Может, где-то что-то такое и есть, а в нашем магазине нет такого, за что на сто процентов ручаюсь.

Кузьма Силантьевич косовато, вроде как со стороны, внимательно посмотрел на Петра Агеевича, высматривая на его лице отражение наивности или глупости. А в искренность он не верил, как и в честность человека, причастного к торговле, он не только не верил, но считал невозможным бескорыстное пребывание в этой сфере. Торговую сферу он относил к среде, замешанной на сделках, обмане, и вообще на скрытом обкрадывании. Он осторожно, с украдкой улыбнулся и будто бы без задней мысли возразил:

– Предположения такие у тебя от твоей неопытности. Все, о чем ты сказал, легко проверить.

– Каким образом? – насторожился Петр.

Кузьма Силантьевич некоторое время помолчал, два-три раза взглянул на Петра Агеевича, прикидывая в уме, что за человек перед ним, этот Петр Агеевич? И, причислив его к тем людям, которые всегда готовы к тому, чтобы использовать случай поживиться, но хитрят, отбросил сомнение и предосторожность и напрямую сказал:

– А вот так: я тебе дам сверх того, что ты получил, килограмм сто макарон, а ты кому-то отдашь продать без учета, а деньги возьмешь себе. Ну, за продажу дашь четвертую часть продавщице или кому-то другому.

Кузьма Силантьевич устремил на Петра Агеевича прямой, пронизывающий и вместе настороженный взгляд, готовый отпрянуть назад, на заранее подготовленную и проверенную позицию.

Вон оно что, – тотчас разгадал Петр затею завскладом. – Ловушку вознамерился мне устроить, но сам же и попался в нее… Нет, с тобой я не играю в кошки-мышки, не на того нацелился, – и пронзительно посмотрел на завскладом, твердо и категорически сказал:

– Нет, Кузьма Силантьевич, для такого эксперимента поищите другого партнера. А со мной – будем считать, что ты ничего подобного мне не предлагал, а я от тебя ничего такого не слышал. И разойдемся по-доброму, будто меж нами ничего не было.

Онемевший от неожиданного разоблачения Кузьма Силантьевич смотрел на Петра бегающими, испуганными глазами, а по лицу его от крыльев носа ползла злая бледность – действительно, не на того попал, или на очень хитрого попал. Но в следующую минуту он справился со своей растерянностью. Не простой, видать, ты тип. Но меня ты не пройдешь. Я с тобой еще поиграю, – промчалась мысль в его голове, и он наглым тоном проговорил:

– Ты это о чем? Я ведь тоже могу сказать: я от тебя ничего не слышал, и ты мне ничего не предлагал.

Такого провокационного, подлого оборота Петр не ожидал, да и предполагать не мог по своей честности и негрешимости совести. Но сдержал себя, подумав, что, очевидно, лучше будет, если разговор закончить на оборвавшейся ноте. Но завскладом, отдавая накладную, вдруг протянул ему руку, говоря:

– Всего доброго, Петр Агеевич, до следующего приезда, – он еще тешил себя тем, что неудачно или поспешно забросил сеть и что все можно повторить, ежели зайти с другого бока.

У Петра Агеевича не было времени обдумать прощального жеста заведующего складом, он механически подал ему руку и вышел к машине. Всю дорогу на обратном пути в нем кипело чувство возмущения. Его возмутило не то, что сегодня он получил лишнее подтверждение тому, что в нынешнем либеральном обществе все отношения уже стали строиться на воровской основе, а то его возмутило, что именно его заподозрили в возможности втянуть его в орбиту воровских отношений.

Пока он молча разгружал и передавал коробки с макаронами, удивляя Аксану Герасимовну своей рассерженной молчаливостью, у него явилась мысль, что за это время заведующий складом мог позвонить Галине Сидоровне и подсунуть под него какую-нибудь провокационную мину. От такого жулика можно всего ждать. Хотя у таких ворюг все должно быть просчитано, ишь, как он мне ответил насчет того, если я стану его разоблачать, – вертелись мысли в голове Петра. И он решил тотчас пойти к директрисе и обо всем происшедшем с ним рассказать ей.

Галина Сидоровна выслушала его внимательно, потом поднялась, молча подошла к окну, пересмотрела стоящие там в небольших горшочках комнатные фиалки с синими, белыми и чуть розоватыми нежными цветочками, потом потрогала сначала зеленые листочки растений, потом осторожно дотронулась до цветочных лепестков. Петр с недоумением смотрел на нее, теряясь в догадках, отчего она отвернулась от него и молчала и что думала о нем после его рассказа, как после его признания относится к нему, и вообще, будет ли у нее и дальше на будущее доверие к нему, не заподозрит ли чего за ним?