Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 52 страниц)

– И здесь, Петр Агеевич, встает вопрос о незащищенности рабочего человека вообще как объекта эксплуатации. Есть среди людей такое глупое, дурацкое, я бы сказал, отношение к жизненным противоречиям. Людям кажется, что им легче оберегать себя путем приспособления, которое приводит таких людей к тому, что они морально легче переносят свою незащищенность, свое бесправие, когда рядом с собою видят людей, еще более незащищенных. Они в таком случае говорят: У меня еще ничего, у меня еще, слава Богу, а вон у Ивана совсем беда, – и здесь с ними происходит самое низкое, самое гадкое, противное человеческой природе падение: они даже готовы, как шакалы, нападать на незащищенного человека, чтобы еще больше повергнуть его в бесправие. В этом случае у коммуниста первое средство защиты – вера в свое убеждение, в свою правоту и в праведность своей настойчивой, неотступной борьбы против всесветного Зла – частной собственности, за человеческие идеалы, – строить жизнь на основе общественной собственности. Конечно, для этого необходимо мужество, крепкое убеждение в необходимости борьбы за справедливость, которая только и придет вместе с общественной собственностью на средства производства. Вот на этом направлении, как мне представляется, на экономическом, надо нам учиться начинать борьбу против частного капитала путем создания рабочих кооперативных предприятий в торговых организациях в кооперировании с сельскохозяйственными предприятиями.

Полехин, говоря это, не смотрел на Петра, говорил вроде как для себя. А послушать разговор человека самого с собою всегда интересно: в таком разговоре человек раскрывается изнутри и всегда правдив и интересен, и привлекателен своей правдой.

Полехин, пока говорил, рассматривал свои ладони, словно давно их видел. И Петр, внимательно слушая его, тоже смотрел на его ладони и видел, что кожа на них побуревшая и затвердевшая так, что на ней уже мозоли не набиваются. По таким ладоням и гадалки не станут делать свои предсказания. Да они, такие ладони, и не нуждаются ни в каких предсказаниях: для них все ясно в прошлом, нынешнем и в будущем, и они больше своего рабочего труда ни к чему и не стремились, была бы только свобода и праведность труда.

Полехин на минуту замолчал, возможно, собираясь с мыслями, а Петр зачем-то взглянул на свои ладони, тут же спросил:

– А второе, какое средство защиты у коммунистов?

Полехин от этого вопроса будто встрепенулся, должно, обрадовался тому, что Петр внимательно слушал его, и с воодушевлением сказал:

– Второе, и, можно сказать, важнейшее средство защиты у коммунистов – крепкая организованность, классовая солидарность, сплоченность, в коллективной борьбе, в этом и их сила. Этому коммунисты учат и рабочих, и всех людей труда – крестьян, трудовую интеллигенцию. Сила рабочих, крестьян, интеллигенции в организованности, сплоченности, солидарности. Пока, к сожалению, у людей труда этого нет, чем и пользуются капитал-реформаторы, – Мартын Григорьевич, оглянувшись на аллею, оживился и заговорил громче:

– Понимаешь, в чем состоит все наше рабочее бесправие? Государство, нынешнее российское, сделали таким, что оно отказалось от защиты трудового человека, откоснулось и от рабочего, и от крестьянина, и от трудового интеллигента под предлогом предоставления независимой свободы. А какая может быть свобода без ее защиты и гарантии? Вроде бы по христианскому завету права наши провозглашены и в Конституцию вписаны, но оставлены без гарантии в виде декларации, так как все инструменты их защиты собраны и выброшены в море. А море отдано заморским подсказчикам, и всех нас скопом вместе с бывшей нашей общенародной собственностью, будто в придачу к ней, отдали в руки посаженного хозяина-мироеда, как в старину говорили. Так и оказались мы, все люди труда, Петр Агеевич, в положении полукрепостных, полурабов. Наглядно это хорошо видно на примере крестьянства. У него нахально отбирают землю, причем это делают так, чтобы он сам отказался и бросил землю под давлением неподъемных цен на технику, на запчасти, на горюче-смазочные материалы, на удобрения, на электроэнергию, на газ, на транспорт и на прочее, а его продукцию отбирают за бесценок перекупщики. И бросает крестьянин свою землю, за которую предки кровь проливали. Земля дичает, и, глядя на нее, одичавшую, крестьянин, приросший душой и телом к земле, начинает стонать от боли: Возьмите ее, кормилицу, задарма, только спасите землицу от одичания. А в придачу к земле соглашается продавать свои трудовые руки вместе с животом своим и головой тому же хозяину, что скупит землю. Практически то же самое, проделано и с нами, рабочими, техниками, инженерами. Вот так нас охмурили дутыми правами и свободами, дали единственную свободу – вольготно болтаться на рыночных волнах, – Мартын Григорьевич горестно улыбнулся, покрутил головой, потер свои жесткие ладони, а Петр вставил от себя:

– Я все это вижу и понимаю, даже замечаю, что ученые демократы вроде Гайдаров разных перестали талдычить о советском рабстве, сами оказались в настоящем рабстве у банкиров и олигархов. Но какое тут место коммунистам?

– Тоже, если приглядишься, увидишь и поймешь, – взмахнув руками, живо заметил Полехин. – Нынче расплодились, как головастики в болоте, – разные выбросы, яблоки, нашдомовцы, новокурсовцы, элдепеэровцы, всех и не упомнишь, но все они – партии не рабочих и не крестьян, а партии – для подпоры крупной буржуазии и для прибежища средней и мелкой буржуазии.

А коммунистам – место среди рабочих и крестьян, вообще среди трудового люда, чтобы вместе с ними бороться за их социальные права. Но для успеха этой борьбы нужна наступательность, нужна организованность людей труда, их сплоченность, их понимание необходимости борьбы против владельцев капитала, отбирающих у нас наш труд, необходимо понимание предмета борьбы – это борьба против частной собственности на средства производства и ее владельцев, за возвращение общественной собственности, как основы социализма. Коммунисты берут на себя обязанности вновь учить рабочих и крестьян пониманию всего этого и организовывать их на борьбу. Вот такое место коммунистов на нынешнем этапе российской истории, Петр Агеевич.

Петр промолчал и задумался. Перед его глазами предстал он сам, тот Петр Золотарев, какой был еще три года назад. Он не был в партии, даже не был активистом профсоюза, чурался всякой организации. Но у него было все же свое место в коллективе завода, среди многотысячных тружеников. Его все знали, с ним считались, начиная от близких товарищей по цеху и кончая самим директором, с ним советовались инженеры, он был в числе ведущих мастеров, за ним шли другие, весь завод шел за ним. Таким порядком, сам того не подозревая, противник формальных организаций, он становился организатором большого и важного дела. Его так и понимали другие – организатором всего нового, передового, производительного. Он только не понимал этого, он лишь работал со старанием, постоянно искал, находил и творил благодаря своему природному мастерству. Он чувствовал тогда, даже видел, что от него расходятся какие-то круги, которые захватывают других, но он по своей простоте не видел того, что импульсы, которые он излучал из себя, и были тем притягательным и объединительным началом, которое и становилось силой организации.

И вот сейчас, быть может, под влиянием рассказа Мартына Григорьевича Петр вдруг почувствовал, что он всю свою рабочую жизнь состоял в организации, возможно, даже в центре организации, только не знал, как она называлась для него. Но сейчас он ясно понял, что тогда рядом с ним, сбоку стояла парторганизация и посылала ему свои импульсы как организатору от организации. Да, сейчас он точно понял, что ему нынче не хватает именно таких сигналов от партийной организации, чтобы жить в заряженном, намагниченном состоянии, чтобы у него была более значительная роль в жизни, чем только работника для своей семьи. Надо видеть и другие семьи, надо звать товарищей за собой, как он звал тогда своим примером. Разумеется, его призыв в это время будет призывом иного порядка, в ином направлении. Но этот призыв уже живет в нем, он ожил и прорывается к звучанию. Он спросил Полехина с некоторой осторожностью:

– А как, Мартын Григорьевич, вы отбирали себе товарищей в свою парторганизацию?

Полехин обрадовался вопросу Петра, внимательно посмотрел на него с надеждой, что он не ошибался, когда привечал Петра Золотарева и верил в его здравое мышление, и не ошибся в том, что в трудное, критическое для трудового народа время Петр Золотарев правильно найдет свое гражданское место, что сама его натура, честная и неподкупная, поведет его туда, куда надлежит идти честному, совестливому человеку. И Полехин доверчиво отвечал ему:

– Верно, Петр Агеевич, говоришь – товарищей себе надо отбирать с разбором. Но имей в виду, что каждый, кто ищет себе товарищей, отбирает их по своему, так сказать, критерию. Если говорить вообще, то в нынешнее время ищут себе не товарищей, а партнеров по выгоде. Отбор в партию имеет совсем другую природу. Здесь отбираются именно товарищи по принципу идейного мышления и обязательно из тех, кто идет к нам добровольно, сознательно и по глубокому убеждению в правоте, закономерности и неизбежности социалистического общественного строя и его экономической базы – общественной собственности на средства производства и в том, что именно социализм несет человеку труда главную его свободу – экономическую свободу от эксплуатации и социального неравенства. Ну, и конечно, кто готов посвятить себя борьбе за осуществление социалистических идеалов, обладает мужеством быть в рядах этих борцов – коммунистов.

Петр внимательно слушал Полехина, примеряя его слова к себе, и с удовлетворением увидел, что все то, о чем говорил Полехин, давно живет в нем подсознательно и питает его своим духом, даже, может быть, своей энергией, побуждая его к действию, которое, однако, он не знал, куда и как направить. И теперь он почувствовал, что все проясняется в его сознании, что ему открылось то, что он искал всю жизнь, к чему неизменно шел, но только не понимал этого. У него не было недостатка и в мужестве, но не было цели, на которую его надо было направлять. Сейчас же он вдруг почувствовал, что такая цель для него открылась, и жизнь его вдруг приобрела новый, большой смысл.

Но в эти минуты Петр еще не был готов раскрыться перед Полехиным: все еще не очень четко отразилось это новое состояние в зеркале его души. И, придерживаясь осторожности и идя за своими ранее возникавшими у него мыслями, он спросил:

– Мартын Григорьевич, при всем, что ты сейчас сказал, разреши вопрос: а что раньше, в советское время, не так что ли отбирали людей в партию? Может, поэтому она и развалилась, ее толкнули, пусть даже сильно толкнули, она и рассыпалась, как трухлявая гнилушка, и члены ее побежали в разные стороны по всяким щелям, а многие стали открещиваться от партии, от которой получили все. Не здорово ведь получилось? Честные люди говорят, что за развалом партии все вперекос пошло в стране – и страну развалили, и экономику обрушили, и героизм советской истории растоптали, и науку в распыл пустили, и культуру дерьмом и сексом замазали.

Полехин ответил не сразу, минуту помолчал, потом проговорил:

– Болезненный вопрос не только для нашей партии, но для всего коммунистического движения в стране. Я сам над таким вопросом думаю, я не ученый теоретик, не политический аналитик и утвердительного ответа тебе дать не могу.

– Ты, Мартын Григорьевич, если не старый член партии, то со стажем и свое мнение иметь должен, – смело заметил Петр.

– Да, имею такое свое мнение, думаю, что все дело в том было, что в партию вовлекали и принимали не коммунистов по мировоззрению, не идейно убежденных в социализме, не бойцов за коммунистические идеалы, не служителей людям труда, а передовиков от производства, не глядя на их политическую подготовку и закалку, ошибочно полагая, что передовик автоматически может быть коммунистом. В результате и получилось, что коммунистическая партия состояла отнюдь не из коммунистов. Даже в руководящие органы выдвигались, как теперь выяснилось, не коммунисты в полном понятии этого слова, просто карьеристы из числа аппаратчиков и так называемых специалистов народного хозяйства, далеких от идей и целей партии, которые с легкостью и предали партию без зазрения совести. Такое мое мнение… А вот и они появились! – воскликнул он, увидев идущих по аллее своих товарищей.

Исповедование главного врача больницы

Петр узнал спешащих к скамейке все тех же знакомых членов бюро заводской территориальной первичной парторганизации и еще с ними был главный врач заводской больницы Корневой Юрий Ильич, мужчина лет под пятьдесят, коренастый, широкоплечий, с простым озабоченным лицом, поредевшие седые волосы на голове аккуратно причесаны с пробором над левым виском, взгляд темных глаз под очками усталый, с прищуром. Подошедшие молча поздоровались за руку и сели.

– Немного припоздали, – тотчас заговорил Костырин, – но невозможно было вырваться из окружения больных и работников больницы. Они нас не винят, знают, что не мы во всем виноваты, они ищут у нас защиты, взывают о помощи. Больные – а это наши рабочие – стали уже опасаться, что дело дойдет до того, что у рабочего человека не остается возможности бесплатно не только полечиться, а посоветоваться о заболевании. Медработники опасаются, что дело приведено к тому, что нынешнему правящему режиму государственное здравоохранение не нужно, а для администрации завода, тем более, забота о здоровье рабочих – не ее дело. Финансирование лечебных учреждений производится лишь под страхом всенародного бунта. Если где отражается весь кошмар рыночно-капиталистических реформ, так это в здравоохранении, и если где более наглядно отражается антинародный характер ельцинского режима, так это опять-таки в здравоохранении, – Костырин сказал эти слова в сильном волнении, почти задыхаясь, с дрожью в голосе, нервно ворошил волосы на голове, хлопал книжкой-календарем по коленям, должно, все, что он увидел и услышал в больнице, здорово поразило его душу, а сознание не вмещает в себя все увиденное.

Костырин заключил:

– В общем – кошмар, ужас и отчаяние, это и заставило людей искать помощи в нашей парторганизации.

– Припекло, так и коммунистов стали искать, не демократов своих ищут, а парторганизацию коммунистов, которых медики в свое время поносили больше всех, – сказал в сердцах Полейкин и многозначительно посмотрел на Петра.

И Петр его взгляд понял так, что и дальше у него были слова: Так-то, Петр Агеевич, смотри и мотай на ус. Но этих слов Полейкин не произнес, однако, они были, эти слова, обращенные к Золотареву, и ему надо было понимать их, эти слова, не сердиться на упрек и обиду, какие были в словах, произнесенных вслух. И Петр превосходно все понял. Понял и то, что все, что правящий режим творит в России, делается, в конце концов, против рабочего народа, будто в отмщение за приверженность Советской власти. Делается так, чтобы превратить рабочих в раболепную, послушную, кормящую богатеев-эксплуататоров массу, студенисто-питательную, инертно-расплывшуюся:

– He след, упрекать людей за то, что они не по их вине оказались в беде, и ищут помощи и поддержки у коммунистов, – сначала нахмурившись, а потом, дружески улыбнувшись, сказал Полехин. – Сумеем помочь больнице – еще раз вернем к себе народное доверие, уважение и ту же поддержку нам.

– Вроде как услуга за услугу, – съехидничал Полейкин.

Полехин удивленно посмотрел на Полейкина, но тотчас в глазах его тихо засветилось дружеское терпение, и он проговорил товарищеским тоном:

– Не услугу мы оказываем, а идем, даже поспешаем туда, где у народа горе и беда – это наша добровольно взятая на себя обязанность.

– Так обидно же, Мартын Григорьевич! – не успокаивался Полейкин.

– Не пристало детям обижаться на родителей: когда родители упрекают своих детей, значит, что-то в поведении детей не так, – серьезно заметил Полехин на слова своего товарища и так же серьезно добавил: – Коммунисты кстати, никогда ни на кого не держали и не держат обиды, а при неудачах ни на кого не сваливали вину, умели вину брать на себя, коли были виноваты – не святые. Но, правда, старались объяснить причины и трудности… Ну, этот разговор не по теме заседания нашего на сегодня, – отклонил отступление Полейкина Мартын Григорьевич и обратился к главврачу: – Так расскажите, Юрий Ильич, что вас принудило обратиться к нам?

– Уже больше не к кому, а положение в больнице на сегодня сложилось, как правильно сказал товарищ Костырин, кошмарное, тупиковое – финансирования на протяжении двух месяцев никакого и обещаний нет. В блокаде молчания больница стоит на грани закрытия. Но болезни не спрашивают, быть им или не быть, – наоборот! Они нарастают и уже повально губят людей, а мы, медики, ну ничем не можем помочь больным людям, – горьким, убитым голосом проговорил главврач и с выражением отчаяния на лице. – Вот вижу и знаю, как и чем можно помочь больному, а не могу, потому что ничего решительно нет, кровотечение остановить нечем, перевязку сделать нечем, простыни рвать, так и простыней нет, это душевная, моральная пытка для врача, с ума можно сойти, – врач задохнулся от боли и возмущения, молча покрутил головой, снял очки, открыв свои опечаленные, влажные глаза, протер их, надел очки и грустным, прерывающимся голосом добавил:

– С горем и бедой людей, которые они несут к нам, мы оказались один на один с болезнями с пустыми руками и в окружении какой-то пустоты, в бездне полной глухоты и слепоты, мы взываем, воем, на глазах погибаем, а нас никто не слышит и не видит. Ну, прямо хоть в петлю лезь. В такой обстановке я отлично понимаю того уральского академика, что пулю в себя пустил.

– Ну-у-у, Юрий Ильич, сунуть голову в петлю или пустить пулю в себя – простое и безумное дело. Бороться надо, бороться, Юрий Ильич! – Полехин с сердитым укором посмотрел на главврача и внушительным тоном продолжил:

– Неправда, что в стране денег нет, а правда в том, что правительство отобрало их у народа и отдало капиталистам, оставив людей труда нищими, без работы, без средств существования, без медицинской помощи, без надежды, без социальной защиты. Вот и надо бороться, чтобы отобрать эти деньги назад народу и направить их на пуск заводов, на лечение людей, на образование и защиту детей, на обеспечение стариков, на содержание жилищ, как это делала Советская власть. Ну, это все к вопросу о петле… Между прочим, если бы тот уральский академик, о котором вы вспомнили, да поднял своих сотрудников на борьбу, он бы мог заставить и президента, и правительство, и прочих демократов-реформаторов содрогнуться и отказаться от власти… Но сейчас у нас, в частности, другой момент, крайне горячая обстановка и решать нам ее пристало, как когда-то раньше, по-советски. Что вы предлагаете, Юрий Ильич?

– Я уже ничего не предлагаю, все мои меры, какие мог принять, я принял. Мои чуть не ежедневные разговоры с директором ни к чему не приводят, а позавчера он мне сказал: Закрывай больницу. Больница была государственного завода, теперь государственного завода нет, и больницы его нет. Но ведь люди – рабочие, больные – остались, – говорю ему. Государственных рабочих тоже нет. А люди теперь свободны, и каждый живет самостоятельно, на своих деньгах, – отвечает. Я понимаю, ему не легко, и он погорячился, потому что тоже не видит выхода… И все-таки какой-то выход надо искать, ищите, товарищи этот выход, помогайте, давайте вместе искать, вы ведь – коммунисты, где-то выход должен быть, – тихо, как-то заговорщицки, но с бессомненной надеждой выговорил свое обращение главврач.

Ему никто сразу ничего не ответил, на некоторое время всех на скамейке обняло молчание, только тихо шелестели листья каштанов, почти неощутимо играл бродячий ветерок.

– Я бы сказал директору на счет свободы людей и на счет того, на своих ли деньгах живет директор, – безответно проговорил Костырин.

– Между прочим, вы, Юрий Ильич, тоже были в числе коммунистов, – спокойно, с задумчивостью молвил Полехин, однако слова его не звучали упреком.

– Плохой я был коммунист, – тотчас, не обижаясь, не изворачиваясь, отозвался Корневой. – Больше того, я был член райкома партии – плохой был член райкома, если говорить откровенно, в моем лице для партии не большая потеря. Но я – хороший врач, не побоюсь нескромности, я – классный нейрохирург, и будет жалко, если больные города потеряют такого врача. Будет еще более жалко и больно, если наш город потеряет всю больницу, наш район большой, в нем в свое время было трех больниц мало. Что делать больным? Подумать об этом больше некому, кроме коммунистов, я это с убеждением говорю и с верой, как бывший член компартии.

Тяжелый был вопрос, все помолчали, глядя перед собой, думали. И Петр думал, но больше вопросами: А что можно придумать? Но дело требует спасения больницы, и почему оно требует от заводских коммунистов? Потому, что они стоят ближе всех к рабочим, кому больше всех необходима больница? Или потому, что из заводского имущества рабочих осталась одна больница, без которой жизнь невозможна? Или, может быть, потому, что у рабочих из их заступников и остались одни преданные им коммунисты?

И потому они, эти его заводские товарищи, Петра Золотарева товарищи, думают сейчас не о себе – о людях думают, для которых нужна больница, чтобы не гибли без врачебной помощи.

– Ну, у кого будут какие предложения? – спросил в раздумье Полехин и посмотрел на каждого сидящего на скамейке, в том числе и на Золотарева, отчего Петр не смутился.

– Какие у нас возможности? – спросил сам себя Полейкин. – Только организационные, надо отправиться в хождение по властям, начать с директора завода. Время подошло спросить с директора общей силой рабочего коллектива. Он уже избавился от всей социальной части – жилфонд, детсады, пионерские лагеря, профилактории, Дворец культуры, теперь вот дошла очередь до больницы, но это уже напрямую связано с угрозой жизни рабочих, на колдоговор он наплевал. В вопросе с больницей мы должны заставить профсоюзный комитет подать на директора завода в суд.

– Он постоянно ссылается на отсутствие денег, обращаться к нему бесполезно, – безнадежным тоном сказал главврач. – Он может объявить о банкротстве или о локауте.

– Себе на зарплату в десять тысяч ежемесячно он находит и регулярно получает вместе со всей своей административной камарильей, – возразил Полейкин, – а о мизерной зарплате работников больницы не думает, три месяца без получки сидят. Во всяком случае, должны заставить директора хлопотать о судьбе и работе больницы, пусть вместе с нами хлопочет.

– Давайте, организуем общий протест – работники больницы, вплоть до бессрочной забастовки, их поддержать больничными учреждениями района, больными, затем рабочими – выйти на улицу, провести демонстрацию протеста, митинг вот здесь, на аллее, все должно быть гласно, общенародно от подготовки акции протеста до резолюции митинга. Волей-неволей во все это дело втянутся все органы власти, – высказал свое мнение Сергутин, говорил он горячо, глядя на главврача, потом добавил: – Между прочим, вы, Юрий Ильич, со своим трехсотенным коллективом все время стоите в стороне от общих городских акций общественного протеста, вот и досторонились до закрытия больницы. Все чего-то боитесь, на кого-то озираетесь, должность свою боитесь потерять? Так диплом врача у вас никто не отнимет.

– Диплом не отнимут, а место работы отнимут, и нигде правды при нынешней власти не найдешь, – заметил Полехин. – При нашей разобщенности, при отсутствии рабочей солидарности и консолидации в защиту прав рабочих со всеми нами по одиночке будут расправляться, как хотят. Так что есть чего бояться простому человеку, в том числе и врачу. Другое дело, пусть испытают и почувствуют так называемую демократическую свободу, за которую ратовали интеллигенты, особенно те, которым хотелось жить независимо от Советской власти. К нам должны приходить сами, сознательно, добровольно, вот как сегодня пришел Юрий Ильич. Не стоит нам становиться на позиции упреков, наша сила в убеждении, покажем наши дела – убедим, убедим – привлечем к себе.

– Выходит, надо ждать? – с горячностью возразил Полейкин.

– Ежели не сумеем убедить в необходимости организованной массовой борьбы за социальные права трудовых людей, – придется ждать, только боюсь, что ожидание будет долгим, очень долгим, – продолжительным взглядом посмотрел Полехин на горячего товарища своего.

– Понимаете, товарищи, я нахожусь под тройным давлением, – снова заговорил главврач, и его прищуренные темные глаза под стеклами еще больше сощурились, словно от солнца, и голос как-то потух, будто обессиленный. – У меня под началом коллектив, состоящий из одних женщин, они боятся за семью, за детей, уже не за достаток жизни, а за простое выживание, за существование детей, за то, чтобы их как-то накормить. У них мужья – рабочие, техники, инженеры оказались без работы за воротами завода или по полгода без заработка. Женщины мои боятся тоже потерять работу и, значит, остаться без заработка, они не только чувствуют – знают, что это рабство самой извращенной формы, но они вынуждены идти на все, чтобы не потерять работу, сохранить заработок, пусть он будет равен двум-трем окладам минимальным, но это все-таки зарплата хоть на хлеб. Когда кто-то из тех же больных скажет о забастовке или о демонстрации, поднимается общий плач. Это надо представить и понять. Для них сохранение больницы и места работы в ней – это жизнь со значением не меньше, чем для больных. Так какой тут представляется мой долг? Мой долг – помочь людям, что у меня под началом, выжить, – Корневой обвел всех своими на этот момент широко раскрывшимися темными глазами, вздохнул и сказал еще: – Второе давление идет со стороны городских органов здравоохранения…

– Здравоохранения нет, а давление есть, – злорадно заметил опять Полейкин и покрутил головой.

– Понимаете, что оттуда идет? Наше дело, дескать, лечить, а не лезть в политику. Но разве жизнь людей, их здоровье можно отделить от политики? – с запалом произнес главврач Корневой, и вдруг тут же осекся. В этих своих словах он услышал откровенный упрек самому себе, тому самому, который был раньше в нем самом, и который в эту минуту преобразился.

– Ясно, что для них дороже – чиновничье место и зарплата госслужащего, – не унимался Полейкин.

– Ну, а третий пресс, – продолжал, опомнившись, главврач, – от администрации всех ступеней и тоже угроза – отобрать или сократить последние копейки. Так что поймите меня правильно, товарищи, и как главврача, и как человека, и как вашего же товарища, которым я остаюсь. Скажете: поздно прозрение пришло? Верно! Но жизнь есть жизнь – она учит наказанием.

Петр слушал главного врача больницы и чувствовал, что сердце его болезненно отзывается на слова врача. Он вспомнил, как вместо старой небольшой больницы, строили новый лечебный комплекс на 340 коек – гордость завода; вспомнил торжественный многолюдный митинг рабочих завода в день открытия больницы. Митинг приветствовали делегации других заводов района. Сердце его тогда было переполнено чувством гордости и было торжественно, радостно не только оттого, что у заводчан будет своя хорошая больница со всеми отделениями и врачами-специалистами по основным болезням, но еще было радостно сознавать и видеть на деле, какой мощный и богатый у них завод, какую созидательную силу он собрал под своими крышами, и эта сила крепла еще больше от рабочей гордости, от осознания рабочей коллективной спайки. И вот он рухнул, этот мощный, богатый завод, до того рухнул, что стал выбрасывать за ворота основную рабочую силу и дошел до ликвидации больницы. После этого рабочие лишаются не только хлеба, а помощи от болезней, недугов и от самой смерти.

Так где же наша пролетарская гордость, куда подевалась рабочая классовая сила? Почему мы, трудовые люди, лишились голоса труда? – мысленно спрашивал сам себя Петр. Но вместо своего голоса он услышал чей-то другой голос: Нет ответа у рабочих на эти вопросы, заснул в дурном либерально-рыночном угаре их ум. А потому и получается так, что люди нацелено доводятся до гибели, до массового вымирания, с помощью нищеты, голода, самоубийств, а то и прямыми бандитскими, грабительскими или намеренными военными убийствами, алкоголизмом, наркоманией, психическими стрессами, заражением различными болезнями и, наконец, тем, чтобы люди не могли лечиться от недугов и болезней, полученных от того же режима власти капитала. Для чего рушатся и закрываются больницы, вся система здравоохранения только за то, что были созданы, налажены на государственной основе Советской властью. Все делается в виде наказания за то, что в своей природе несли и еще как-то несут черты социалистического строя, нацеленного на трудового человека, а не на владельца капитала. Жадные, хищные, корыстолюбивые наживалы капитала по существу грабительским путем все отняли у трудовых людей и уже владеют всеми богатствами, созданными руками рабочих, крестьян, интеллигентов, – и теперь они стремятся овладеть энергией трудящегося люда по формуле: хочешь жить – плати за жизнь, а нет – околевай.

Все это Петр очень ясно представил в своих мыслях. Представил и то, с кем и с чем ведет борьбу по защите жизни рабочих людей своими силами врач Юрий Ильич, понял и его бессилие в этой борьбе и то, как, почувствовав свое бессилие в борьбе, врач вспомнил о бывших своих товарищах по партии, с которыми, однако, в свое время расстался, возможно, без сожаления и которые, как видно, сейчас не оттолкнули его, а думали, как помочь в спасении больницы и не дать отнять у рабочих возможность на помощь в избавлении от болезней и недугов.

Петр, однако, не представлял, как эти рабочие, бывшие его коллеги товарищи по классу труда смогут помочь больнице деньгами. Петр недоумевал, почему может быть такое, что больнице, самому важному для людей учреждению не находится денег, что нельзя найти этих денег, если вдруг их не стало?. Он думал, что так понимает положение и главврач, так понимают и его товарищи рабочие, собравшиеся на скамейке в заводской аллее, чтобы обменяться мнениями и что-то придумать в помощь больнице.

Петр внимательно слушал, что думают и ищут эти четверо рабочих во имя спасения больницы, удушение которой, по всему видно, предначертано политикой свыше, заложено в суть реформ внедрения рынка капитализма в жизнь людей ценою их жизни. Много вертелось сейчас мыслей в голове Петра, и по мере того, как кто-то начинал говорить, и у него появлялась новая мысль и согласно шла вслед за словами говорившего.