Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 52 страниц)

– Себя-то ты не относи к непонимающим, – засмеялся Полехин. – Для непонимающих постоянно на деле демонстрировалось, что только при Советской, то есть народной, власти советский человек являлся подлинным хозяином своего завода, своей земли, своей больницы, и никто не смел тебя уволить с твоего завода. По крайней мере, без народного, – опять же заметь: без народного – суда, никто не смел отобрать у тебя выделенную по закону землю или квартиру, никто не имел права не поместить тебя в больницу на бесплатное лечение, никто не имел права не взять твоих детей в школу на бесплатное обучение, а даже напротив… Ну, и так далее. Вот где было истинное право хозяина, истинная народная демократия и истинная правда… А теперь сравни, что выменял на свой ваучер? Всего-навсего согласие стать наемным работником у миллионера-акционера или у какого-либо фирмача без всякой гарантии права на труд и отдых, на свое рабочее место. А по новой буржуазной демократии, с которой ты никак не освоишься, единственное, что ты получил, – тайно проголосовать на выборах за так называемого профессионала, не за своего брата – рабочего, а за неведомого тебе профессионала, который тебя так же не знает и не понимает, как и ты его. Вот и все твое право на демократию, на твою власть. У тебя твоей власти нет даже на свою жизнь.

Петр оперся локтями на колени и слушал Полехина согнувшись, принимая его слова как горький приговор, как заслуженный упрек, но большей кары, какую он уже получил от реформ предателей, ему и не должно бы быть. Не поднимая головы, он сказал потухшим голосом:

– Выходит, Мартын Григорьевич, ты делаешь меня все же без вины виноватым. Но ведь не один я оказался в заблуждении. Не только по моей лично вине, да и не по твоей вине тоже, все над нами произошло.

– Верно, не по нашей с тобой вине нас бросили в отравленное враньем капиталистическое болото. Но ежели всех нас таких соединить воедино, то, что получится? Получится, что произошла измена революционному классу рабочих, предательство дела освобождения рабочих от эксплуатации частным капиталом по вине каждого из нас.

– А может, не по предательству, а по глупости нашей все получилось? Не могло же думаться, что кто-то в нашем государстве поведет дело от лучшего к худшему, – все еще с угасшим духом оправдывался Золотарев.

– Ты все еще не можешь поверить очевидному, что наш народ продан мировому империализму? – засмеялся Полехин. – Отчасти ты прав – поймали нас, доверчивых простаков на застое, как воробья на мякине… А теперь пальцы кусаем… Посиди еще, послушай, что с нами получается: вот идут мои товарищи, – он указал на подходивших троих мужчин от заводских проходных.

Двоих мужчин Петр знал по былым частым встречам в общем потоке рабочих смен, это были рабочие из смежных цехов, третьего Петр иногда встречал в заводоуправлении, вероятно, это был инженер какой-либо службы. Петр поднялся было уходить, но Полехин остановил его, говоря: Посиди, Петр Агеевич, ежели не спешишь, послушай, мы здесь проведем заседание партбюро. Когда-то ты захаживал на наши открытые партсобрания и крыл нас наотмашь справа и слева, – и представил его подошедшим:

– Познакомьтесь – Петр Агеевич Золотарев, бывший знатный рабочий, а нынче бедствующий безработный.

– Да мы его знаем, пусть он с нами знакомится, – сказали рабочие, подавая ему руки и, дружески улыбаясь, крепко, с доверием жали его руку, а инженер подал руку со словами: Бывший заводской инженер Костырин, тоже безработный, но пристроился в ЖЭУ слесарем, садясь рядом и дружески глядя на Петра, добавил:

– Будете терпеть крайнюю нужду, составлю протекцию в ЖЭУ на слесаря… серьезно, серьезно, так сказать, по знакомству.

– Спасибо, – поблагодарил Петр, – а искать вас здесь?

– Да, да – здесь, так сказать, в штабе партбюро… нынче без знакомства и родственных связей не трудоустроиться, – смеялся Костырин, видать, он был веселый человек, бывший инженер завода, а теперь слесарь ЖЭУ.

Поговорили на заданную Костыриным тему, что если уволенные по сокращению рабочие завода и пристроятся куда-то на работу, много сил и здоровья потратится, а о потере трудовых ресурсов для страны и трудовой энергии для равновесия жизни и говорить нечего.

– Ну, ладно, в этом деле наша задача сводится к тому, чтобы довести до сознания рабочих, отчего происходит безработица, кто здесь виновник… А сейчас начнем заседание партбюро, – проговорил Полехин, поворачивая разговор в сторону дела, для которого собралось заседание. – Одного товарища нашего не будет – приболел, но нас большинство, нет возражений?

Костырин развернул на коленях книжку Календарь-ежедневник и приготовился писать.

– Как договорились прошлый раз, обсудим вопрос, связанный с положением детсада номер шесть. Вам, Кирилл Сафронович, что-нибудь удалось выяснить? – обратился Полехин к одному из рабочих.

– Да, вот копия подготовленного приказа директора на закрытие сада, у юрисконсульта мне сняли копию, тут уже все подписи, кроме директорской, ждут решения профсоюзного комитета, да там, как говорят, сопротивления не ожидают. Вопрос, как мне шепнули, запущен на полный ход: сад закрыть, работников сократить, помещение отдать в аренду. И еще мне подсказали, что над зданием кружится коршун с той крыши, под которой находятся магазины директора. Так что сдача здания детсада в аренду – хитрая уловка, не сумеем уловить, как оно окажется собственностью директора или его зятя.

– Шила в мешке им не утаить, – заметил Костырин, – я в городе уже слышал такой разговор.

– Дыма без огня не бывает, – добавил Полехин. – Эту уловку уже разгадывают в райадминистрации.

Потом докладывал второй рабочий Николай Кириллович о том, что в профкоме письма дирекции еще нет, но им известно, что оно подготовлено, обрабатывается идея с городскими властями. Но профсоюзники об угрозе, нависшей над детсадом, осведомлены и, по всему видно, возражать особенно не станут, так как содержать сад дальше денег нет.

– А до судьбы работников детсада и судьбы детей и их родителей им дела нет! – возмутился Полехин. – И никаких конструктивных мер – денег нет и все тут – Полехин помолчал, на его лице отразилось чувство внутреннего негодования, которое через полминуты сменилось чувством досады от бессилия, он повернулся на скамейке боком, поднял голову вверх, будто хотел понаблюдать, как закачались гибкие ветки тополя, потревоженные пропорхнувшим ветерком, потом встряхнул головой и сурово заговорил:

– Вот они, наши нынешние профсоюзы, так называемые свободные профсоюзы, – рабочих сокращают и увольняют по произволу, зарплату задерживают многомесячно, больничные листы не оплачивают, в больнице не кормят, белья нет, детсады закрывают, пионерские лагеря, профилактории ликвидировали, от Дома культуры и жилья отказываются, рабочие собрания не проводятся и вообще их изжили – но профсоюзникам ни до чего дела нет… Вот так, Петр Агеевич, мы, рабочие оказались никому ненужные, как рабочая сила. Превратили нас в бросовый товар на рынке, а бросовый товар, известно, как ценится.

– Все нынче свободные – рынок свободный, цены свободные, профсоюзы свободные, рабочие свободные, выборы свободные, власти свободные, государство свободно-безотчетное, капиталы свободно-безучетные и – торжество демократии, как безумная пляска на погосте вымирающего трудового народа… За что и борются либерал-демократы. Ура! – расхохотался Костырин.

На него посмотрели его товарищи без улыбок, сурово и молча, суровое молчание длилось несколько минут. От всего этого Петр как-то сжался внутренне и ощутил в груди гадючий холод. А инженер Костырин стал докладывать о своем поручении спокойно, словно не он только что бушевал до содрогания. Он сообщил, что работники детсада возмущены решением дирекции завода о закрытии детсада, но над возмущением довлеет растерянность и страх. Они сообща в один голос рыдают и просят о защите, готовы на любые шаги вплоть до коллективной голодовки.

Он от имени партбюро пообещал за детсад побороться и отстоять его. Петр внимательно прислушивался к беседе, или по ихнему, это было обсуждение вопроса, и понял, что забота этих людей о детском саде возникла не случайно, что судьба детского сада только один эпизод в противостоянии этих добровольцев тому, что противно народу творится директором завода. Детский сад, как уяснил себе Петр, – вызревший нарыв, чирей, возникший на покалеченном заводском организме, доведенном до неспособности справиться даже с чирьем.

А эти вот люди, объединенные в партбюро, добровольно взялись за операцию нарыва на заводском организме, и, похоже, обсуждают эту операцию не только сегодня, почему каждый член партбюро и отчитывается о выполнении своего поручения, как бы друг другу докладывают, что удалось сделать по выполнению добровольно взятого на себя обязательства. И кто еще может при полном бесправии взяться за такое дело, как спасение детсада для детей рабочих, а, по сути, для самих рабочих? И рабочие, наверно, поймут на этом примере, кто настоящий их заступник, у кого искать помощи, совета и защиты от произвола грабителя.

Эта мысль, хорошо обозначившая суть события, взволновала Золотарева и вызвала у него чувство трогательной признательности к этим простым рабочим и инженерам, его заводским товарищам, отличающимися от него только тем, что объединились в партбюро и способны побороться за общее дело.

Полехин тоже докладывал о выполнении своих обязательств со своей стороны, он походатайствовал в районной администрации и уговорил руководство не допустить закрытия детсада, не потерять его здания, взять детсад на районный бюджет. Ему обещали все это сделать в ближайшее время. Дальше он будет подталкивать юридическое оформление передачи детсада на районный баланс. Костырину следует настроить сотрудников детсада на такой вариант сохранения детсада, а заводским товарищам именно в таком направлении надо поработать в дирекции завода и профкоме.

Члены партбюро прикинули предложение Полехина, пообсуждали его, дополнили что-то свое, и получилось общее решение, состоящее из конкретных поручений всем вместе и каждому в отдельности. Если вдуматься, то получилось не решение или свод поручений, а общее товарищеское обязательство с добровольным персональным желанием вложить свои силы в общее дело. И это общее обязательство, и персональное желание инженер Костырин записал в свою книжку как партийное решение. И было совершенно неважно, что оно было принято на скамейке в заводской аллее от имени и по поручению членов парторганизации.

Петр Золотарев смотрел на своих товарищей по классу, рабочих, и думал: какие люди рядом с ним сидят? Ради чего они взяли на себя заботу: о детском саде? Зачем связывают свою жизнь, и без того нелегкую, с судьбой работников детсада и положением ребятишек? И вообще, зачем создали свое партбюро и собираются на его заседания на этой скамейке? Зачем все это инженерам Полехину, Костырину и простым рабочим, неужели только потому, что назвались в свое время членами компартии?

Не мог Петр Золотарев дать ответы на эти свои вопросы. Не мог найти ответы нынче, в безработное время потому, что раньше, в советское время, не понимал, не видел или не хотел видеть и понять по-своему характеру практической роли парторганизации на заводе, в жизни рабочего заводского коллектива. А президент Ельцин и директор завода Маршенин понимали и видели эту роль коммунистов, почему и запретили на заводе парторганизацию и вынудили ее партбюро заседания свои проводить на скамейке в аллее к проходной, хорошо, что еще аллею не отняли вместе с заводом.

Нет, не мог Петр постичь суть своих вопросов и дать на них самому себе ответ и на душе у него появилось два различных чувства: одно какое-то стыдливое оттого, что не мог сам для себя найти ответы на простые вопросы, а другое – легкое, светлое и радостное оттого, что увидел людей из рабочих, из числа своих товарищей, которые по доброй своей воле берут на себя обязанности помогать рабочим уберечь завод и его детсады, и обязательства свои называют партийным решением.

И снова в сознании Петра возник вопрос: если это так, то тогда, что и кто есть партия коммунистов в нынешнее время? Над такими вопросами ему надо думать и крепко думать над тем, о чем раньше и мыслью не задавался. И если вдуматься, то можно увидеть, что в советское время он жил за плечами этой самой партии, которой нынче место для заседания партбюро на скамейке в аллее к проходной.

Рабочие, пришедшие с завода, выполнив свои обязанности, распрощались и ушли обратно на завод, они сегодня еще там имели работу. Костырин дописал протокол заседания в своей книге Календарь-ежедневник. В ожидании конца записи Полехин обратился к Петру:

– Вот такие дела, Петр Агеевич, не поможем сами себе, никто не поможет рабочему человеку в буржуазном государстве. Антинародное правительство уже обанкротилось само в своих реформах и народ к тому же подвело. И не только к банкротству подвело, а поставило рабочий люд под двойной гнет – разорение и беззащитность.

Полехин помолчал, поднял голову на деревья аллеи. Апрель нынче был теплый, старался перед маем и землю прогреть, и деревья распушить, и травку позеленить. Деревья на аллее, кажется, уже совсем ожили после зимы – тополя сплошь одели ветки маленькими листочками, еще немощными, сморщенными, но уже зеленеющими. Каштаны на всех ветках выставили на солнышко набухшие кулачки почек, которые только и ждут теплой ночи, чтобы растопырить свои пальцы. А там все в рост пойдет, так что май получит все уже в движении, и только будет подогревать и подпитывать солнцем и своими дождями, которые не напрасно зовутся майскими – значит живительными. Но для рабочих за майским солнцем и майскими дождями ничего на заводе живительного в мае не станется, напротив, еще больше все помертвеет. Это уже от четвертого детского садика администрация завода отказывается и не думает, а что будет с малышами, на что их выбросят, коли у родителей нет возможности ни смотреть за ними, ни кормить, – снова заговорил Полехин печальным голосом, а в выпуклых глазах его светилась безнадежная грусть, отражая душевную боль.

Петр вдруг понял эту полехинскую боль как свою и душой присоединился к Полехину. А тот продолжал говорить, не жалуясь, не взывая к сочувствию, а как бы докладывая бывшему знатному мастеру, по-прежнему имевшему право на получение доклада от секретаря партбюро цеха.

– Вот и приходится парторганизации вступаться за рабочих, помогать и в детсадовской заботе, идти на поклон к другой администрации. Понаделали, видите ли, администраций вроде как подарков понадовали рабочим людям за то, что уступили буржуям свои Советы. А на поверку все поставили над народом – барахтайтесь люди в буржуазном дерьме. Правда, районная администрация еще ближе к людям, слышит их вопли, старается помогать, чем может, и детсады не оставляет в беде.

Костырин подал Полехину протокольную запись. Тот прочитал протокол заседания, подписал и вернул книгу инженеру. Костырин без дальнейших слов распрощался и торопливыми шагами ушел.

Полехин и Петр еще посидели и поговорили о делах на заводе, где ничего утешительного не было, а рабочие живут мало того, что без зарплаты, но, главное, под постоянным страхом увольнения.

– Вот тебе, Петр Агеевич, и хозяева-акционеры. Ты еще не продал свои акции? А то многие уже обменяли свое право хозяев на хлеб насущный.

– Нет, я еще не продал, а потом, кто их купит?

– О-о, какой ты наивный человек! – засмеялся Полехин. – Те же и покупают, даже через подставных лиц, у кого с самого начала их было по 200–300, а теперь по 1000–2000 держат – акциодержатели! Это все же ценные бумаги, в них изначально заложена стоимость заводской недвижимости и дивиденды от добавочного труда рабочих, они имеют ценность на биржевых торгах… Ну, пойдем, ты куда идешь? И они разошлись к своим троллейбусным остановкам.

Станок от сельского кузнеца

Подходил май. Приближался он для людей с трудностями, с ощущением камня на душе, с мятущимися мыслями и болями в голове. Когда-то не только по молодости, а по всему строю жизни, по самому настрою души Золотаревы воспринимали этот месяц как новый трепет жизни и ее, жизни, цветения, а в душе ощущалась радость счастья. Цвела не только природа, закладывая семя для продолжения жизни, – цвела их душа, радуясь ясному, желанному будущему. А приближение красно-зеленых майских праздников переполняло их сердца прямо-таки торжественным песнопением. И вдруг все переменилось, жизнь повернули такой стороной к людям, что ни в чем не стало радости: ни в раннем приходе весны ни в ее ласковом тепле, ни в ярком многоцветье земли, ни в голубом сиянии неба, ни в шумном, веселом грае грачей над вершинами парка, ни в соловьиных песнях в прибрежных зарослях у реки, – не обняла, не порадовала сердца Золотаревых нынешняя весна, как и многих людей вокруг.

В праздничные майские дни сколько уж лет подряд люди только глубже чувствуют, как много у них отняли устроители капиталистических реформ. Если верно, что труд есть источник человеческого существования, то, отобрав у людей возможность свободно трудиться, отобрали у них источник радости и вместе с тем лишили их счастья жизни. Лишили и тех минут вдохновения, того самозабвенного творческого увлечения и поиска, тех минут ощущения целесообразности своей деятельности и своей полезности для общего дела, которых человеку ничто не может дать, кроме свободного труда, полезного всему обществу.

Накануне Первого мая Петр встретился с Полехиным и его товарищами – членами партбюро на их скамейке в аллее к проходным. Случайной ли это была встреча, Петр не хотел думать, но свой поход на полуостановившийся завод он приурочил к тому часу, когда точно знал, что Полехин будет на скамейке. На этот раз члены партбюро обсуждали вопрос проведения партсобрания, посвященного участию в городском первомайском митинге. После, когда решение было принято, и Костырин записал его в книжку, Полехин, прощаясь с Золотаревым, сказал:

– Приходи, Петр Агеевич, на собрание наших коммунистов и на первомайский митинг приходи.

Петр, довольный приглашением, пообещал прийти, а в душе у него шевельнулась радость за доверие товарищей и оттого, что у него появилась какая-то общественная ответственность. Маленькая ответственность, всего лишь ответственность за участие в общественном мероприятии, за приобщение к общему делу товарищей, но она вызывала ощущение гордости и душевного роста. С этим чувством он жил все предмайские дни.

А пока он два дня покопался на заводской свалке металлолома и набрал себе кусков стальных прутьев, уголков и реек для устройства токарного станка. Он все же вознамерился его сконструировать и смастерить. Будущая жизнь не сулила скорого трудоустройства, и рыночная подработка становилась неизбежной.

Подходившие праздничные дни принесли детям целую неделю, свободную от занятий, и они попросились к бабушке и дедушке в деревню. Родители одобрили желание детей, зная, что лучшего праздника детям и не придумать, а на праздничные демонстрации нынче детей перестали выводить. Петр отвез детей в деревню, где и сам получил удовольствие от общения с родителями Тани, а по сути и со своими родителями – такая между ними была сердечная близость.

Посидеть теплым весенним днем в саду за столом – распрекраснейшее дело. Тут Петр и поведал Семену Митрофановичу о своем намерении смастерить себе станок для вытачивания деревянных вещей на рынок. Семен Митрофанович тотчас смекнул, что означает такое намерение зятя, болезненно поморщился и прямо сказал:

– Когда вы с Таней говорите, что думаете приспосабливаться с рынка жить, у меня на душе кошки скребут. Какие вы рыночники?

Слова Семена Митрофановича Петра глубоко не задели, он уже хорошо знал, что такое рыночная толчея, она у него вызывала аллергический зуд, что было позлее кошачьего царапанья, и он с горькой усмешкой сказал:

– Рыночники мы с Таней, действительно, никудышные, но что делать, отец? Надо же как-то переживать это проклятое время.

Семен Митрофанович тоже горько улыбнулся, недовольно покрутил головой, попробовал на прочность пошатать стол, держа его за угол, и с неопределенным упреком проговорил:

– Все мы вот так: пережить надо, пережить как-то надо… А что переживать и сколько времени тянуть это переживание? И почему приходится переживать? Это уже все должны бы понимать, если, конечно, честно мозгами поворочать… Долго и дети ваши будут помнить это проклятое время… И сколько оно протянется – неведомо За это время вы можете совсем отойти от своего дела, которому учились, а отойдете от своего дела – потеряете себе цену, – он снова покачал головой с горестным видом. – Сколько таких драгоценностей государство потеряет! Присмотритесь: те, что сидят на рынках с кучкой барахла – не мастера, к примеру, кузнечного или какого другого дела, а – сшибалы, сметайлы с моей наковальни. При всяком разе – не драгоценности они для государства. Так – сами для себя, для государства – мякина, а для народа – ости, разве что для Ельцина – плательщики налогов да поддержка какая – не какая…

Он нахмурился, помолчал, с горьким выражением осмотрел свой сад, потом с печалью взглянул на Петра и тихо добавил:

– Знаешь, жалко мне вас оттого, что терпите нужду и от нее теряете ценность по мастерству своему. Мастерство держится, когда человек при своем деле состоит, при том деле, которое песню в душе нарождает, – он снова нахмурился – вроде как серьезность слов должна вызывать серьезность вида. Но он как-то извинительно улыбнулся, словно неловко получилось – вроде как дает поучение немолодому, умному и серьезному зятю.

– Все это нам с Таней понятно, и от рынка нас на рвоту тянет, – сказал Петр, как бы подчеркивая общность своих мыслей и дел с Таниными. – Но не садиться же нам с детьми на ваше постоянное вспомоществование.

– Почему на наше вспомоществование? Ты с твоими золотыми руками и головой первым человеком в нашем колхозе станешь, и инженеру дело найдется непустяшное, и дом вот он ваш, – повел вокруг руками Семен Митрофанович.

– За все это большое спасибо вам, отец, но мы все же – горожане и место, где нам трудиться – завод, – не задумываясь, возразил Петр, а благодарность его старому уже отцу, готовому на любую бескорыстную помощь, подкрепил влажным блеском в глазах…

Семен Митрофанович заметил волнение Петра и поспешно, проговорил:

– Конечно, конечно… я понимаю: это все равно, что кулика из болота в степь выманивать.

Тут, подле сельской кузницы, откуда шел запах горна, Петр еще раз понял, что без запаха заводского двора, который столько лет возвышал его душу над землей, ему не жить настоящей жизнью…

В углу за горном стоял небольшой токарный станок по дереву в собранном положении, всегда готовый к работе. Но хозяин, видно, редко прибегал к пользованию им, и станок сиротливо был покрыт пылью заброшенности.

– Вот он мой станок, – не без гордости сказал старый кузнец. – Он мне в свое время очень годился. Сам я его и мастерил. Первые годы после войны выковывались конные плуги, колесные ходы под телеги, топоры, печные ухваты и множество других разных вещей, – Семен Митрофанович высоко вскинул голову и весело расхохотался: – Моя кузня была индустриальным центром села, начиная от того, что я даже серпы зубил. А чтобы ручку приделать к тому серпу или плугу, ее надо было сперва обточить, вот я и смастерил этот станок. И сколько он мне послужил! И дожил вот до того, что и в городе сподобился. По началу крутил я его ногой, как самопрялку, а потом, много позже, как электростанцию в колхозе запустили, моторчик мне электрики пристроили. Теперь, вышло, он послужит заводскому мастеру. Не покажется тебе это комедией?

– Грустная комедия – смех сквозь слезы, – печально улыбнулся Петр.

Станок частично разобрали и погрузили в багажник. А на другой день он уже стоял на своем месте в гараже, где ему теперь придется поработать на городской рынок. А черенки для лопат, и для тяпок, и для вил стали ходовым товаром в городе в огородный сезон, и пообтачивать их может и заводской токарь, пока пустуют и разваливаются заводские цеха.

Первомайский митинг

За ужином Петр, как бы, между прочим, и не очень уверенно, что получит поддержку, сказал:

– Пойдем, Танюш, завтра на первомайский митинг.

От неожиданного предложения мужа сердце Татьяны радостно и немного тревожно забилось, мгновенно явился порыв крепко обнять мужа, но она сдержала себя и только тихо проговорила:

– Я бы с удовольствием пошла. Ты намерен пойти, Петя? – все еще не совсем верила, что такое предложение сделал ей Петр, долго чуравшийся всего, что устраивали коммунисты в протест реформаторам. Прозрение на притаскивание демократами капитализма приходило медленно, с большим запаздыванием, и Татьяна еще не твердо была уверена, что освобождение мужа от самообмана, наконец, совершилось.

Вместо прямого ответа Петр с явным для Татьяны удовольствием рассказал, как он будто мимоходом попадал несколько раз на заседание партбюро в штабе, под который они облюбовали одну из скамеек в аллее к проходной завода. Рассказал и о том, как его пригласили на партийное собрание, где обсуждался вопрос об организации первомайского митинга, и что все на собрании его встретили доброжелательно, по-товарищески. Полехин персонально пригласил его прийти на митинг вместе с женой, которую, дескать, он и другие хорошо знают и уважают. Последнее Петр прибавил от себя, чтобы поощрить и поблагодарить Таню за согласие пойти на митинг вместе с ним.

Татьяна почти с ликованием выслушала рассказ Петра как свидетельство того, что в нем пробудилось нечто такое, что внесет в его жизнь новую, важную для него цель, отчего он признает себя, как и раньше, нужным общему делу, многим людям, и это окрылит его душу и тем самым облегчит груз, который навалили на нее реформы.

Таня обеими руками сжала его плечо, приложила к нему свою голову и, глядя ему в лицо счастливыми глазами, молитвенным голосом прошептала:

– На такие дела, Петя, я всегда пойду вместе с тобой, я всегда буду с тобой при таком деле.

Он взял ее голову в ладони, прижал к своей груди, словно хотел, чтобы Таня услышала прыгающее биение его сердца, потом слегка отстранил ее и жарко поцеловал в трепещущие губы.

Утром они нарядились по-праздничному, как уже давно не наряжались. Петр надел белую рубашку, серый костюм, который еще уцелел от реформ, повязал галстук, Татьяна – темно-сиреневое платье из тонкой шерсти и даже брошку приколола на грудь, чуть тронула себя духами, и они с торжественным настроением вышли из квартиры, как это всегда было в советское время. На улицах не было ни праздничного убранства, ни многолюдного движения нарядных людей, ни бравурной праздничной музыки, лишь деревья накинули на себя светло-зеленую вуаль, да яркое веселое солнце окрашивало будничную серость, Но Золотаревы шли к месту проведения митинга с праздничным, приподнятым настроением, уверенные в том, что идут на место, где должно происходить солидарное сближение пролетарского духа рабочих.

Митинг собирался на площади перед Дворцом культуры завода. Золотаревы подошли, когда бортовой автомобиль, приспособленный для трибуны и украшенный первомайскими лозунгами, уже был окружен большой плотной толпой рабочих, а люди группами и в одиночку еще подходили и подходили. Над толпой то здесь, то там разворачивались и поднимались красные знамена и флаги. Два красных бархатных знамени, извлеченные, вероятно, из тайного хранилища, были укреплены на автомашине. Среди собравшихся уже шли оживленные беседы, из которых можно было понять, что на митинг пришли рабочие и с других заводов.

Татьяна отметила среди собравшихся большое количество женщин, это вызвало у нее радостное удовлетворение. Она и ждала, что митинг, приуроченный к Первомаю, призовет и женщин. Она подумала, что митинг не будет чисто праздничным и торжественным, а будет митингом протеста против существующего режима и его порядков – бесправия трудовых людей, их безработицы и нищеты, особенно по отношению к женщинам, на которых, прежде всего, легла вся тяжесть режима президентской власти. Об этом женщины только и могут заявить на митинге своим массовым присутствием.

– Эх, дела пошли! Не хозяева мы теперь ни на заводе, ни в городе: пройти в праздник колонной по улице и то власти не разрешают, – сказал рядом стоящий пожилой мужчина.

– Куда там! На митинг пробираемся по одиночке, как когда-то в царской России на рабочую маевку.

– А мы нынче и есть в царской России, только цари разные – там был Николай, здесь – Борис.

– Как, бывало, весело проходили первомайские демонстрации – с праздником в душе и на сердце, а после веселые компании и застолья.

– Дома отдыха и профилактории до рассвета шумели музыкой и песнями.

– И зарядка для всей жизни была!

– Отпелись, братцы, и отыгрались!

Голоса были разные и люди говорили разные, но в одном тоне – то с задушевностью, то с грустью о потере. Однако прозвучал и другой голос:

– Забыли, как на те демонстрации праздничные под расписку собирали, а попробовали бы тогда на митинг не собраться… – это сказал мужчина лет под сорок с плотной фигурой, с краснощеким лицом, на котором играло выражение уверенности и самодовольства.

Петр посмотрел на него с презрением: человек злонамеренно врал. Петр превосходно помнил, как с удовольствием ходил на праздничные демонстрации – с радостным, торжественным чувством, и веселился, и пел от души вместе со всеми, и взлетал всем внутренним существом своим в просторы сияющего поднебесья. И если испытывал какое-то чувство понуждения, так это было чувство влечения на соединение с могучим духом коллективизма, на единение добрых, чудеснейших, прекраснейших человеческих сердец. Татьяна, державшая руку мужа, внезапно почувствовала ее нервную дрожь и прижала ее к себе, как бы удерживая его от вступления в спор.

Но Петра опередили. К краснощекому злопыхателю повернулась широкоскулая, веснущатая женщина с яростно пылающими глазами и с тем решительным выражением, каким обычно отличаются натерпевшиеся горя женщины.

– А зачем мне надо было тогда митинговать? Что, у меня работы не было? Зарплату мне не выплачивали? В больницу меня без десятков тысяч не пускали? Или детсад перед моими детьми закрывали? Не морочь людям голову, не пудри нам, рабочим, мозги, хватит со своего демократического одеяла пыль нам в глаза трясти, продрали мы уже свои глаза от ваших ядовитых плевков в наше советское прошлое, – отчаянно наступала женщина на краснощекого, и он под ее напором отступал задом, стараясь спрятаться за чужие спины, но от него отклонялись, и он оставался открытым в образующейся пустоте.