Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 52 страниц)

– Сегодняшнее занятие считаете надежным?

– Опуститься на дно – это от безысходности. Я все сознаю. Но чтобы выкарабкаться, надо на что-то опереться. Кто подставит такую опору рабочему человеку? Государству рабочие стали не нужны, ему с бюджетниками не справиться. Чувствуете отличие одного строя от другого? Нынешнему государству надобны буржуи, хотя бы мелкие, а буржуи.

– Да, Ельцин с такими обращениями и выступает.

– Вот именно, он, знай, кричит: дай ему средний класс, классы рабочих и крестьян ему без надобности, – старик сердито блеснул на Петра Агеевича глазами. Солнце напекало ему и без того коричневую лысину, он не обращал на это внимания, качнул головой и продолжал:

– Я недолго покрутился среди палаточников и лавочников, однако понял: рано или поздно захиреют и они без рабочих и крестьян – ни тебе товаров, ни тебе выручки.

– Это вы верно подметили, – поддержал Петр. – Если товары еще можно привезти из-за моря, то покупателя с деньгами оттуда не привезешь.

– Палаточники ждут, что кто-то купит мою рабочую силу, даст мне заработок, а я принесу его в ларек-палатку. Но где он тот, кто даст мне заработок?

Петр Агеевич подсказал старику, что в советское время все это регулировало государство, а нынче упование на рынок.

– То-то и оно – Советское государство предоставляло мне трудовое обеспечение и самостоятельную рабочую жизнь. Теперь же демократы вместе с Гайдарами и Черномырдиными рычат, кряхтят-чмокают: дескать, кончилось государственное иждивенчество, теперь у нас правила капиталистического рынка, значит, рассчитывай только на себя, одолевай слабого, обманывай честного.

Он в очередной раз покрестился, призвал Бога к благосклонности к людям и обратился к Петру Агеевичу:

– Какое было государственное иждивенчество у рабочего, ежели государство у нас было народное, и мы содержали его? А нынче вы мне говорите: не способен по иному – сиди под забором. Но я рабочий, у меня рабочие руки, дай мне работу! Нет! Нынче рынок – ты продай свои рабочие руки и купи за них работу! – крикнул старик.

Когда старик начинал кричать, Петр Агеевич поспешно уходил от него, избегая нищенствующей митинговости. Однажды ему пришла в голову мысль, навеянная стариком, вот бы собрать всех нищих города и пройти такой колонной по улицам. Но что такая демонстрация нищенства даст?

Горькое, унизительное нищенство большинства народа российского, думал Петр Агеевич, известно не только в Кремле, а всему богатому миру. Но это ни у одних, ни у других, по всему очевидно, не вызывает ни удивления, ни сочувствия.

Весь мир капитала разделен на богатых и нищих. Даже там, где рабочий люд более или менее живет в благополучии, все равно он ничего не имеет, он нищий, потому что живет ни с чем и вынужден бороться. Это показывает, что такое разделение российского народа на богатых и бедных было задумано и осуществлено намеренно и проделано с мировой ловкостью. Так что сидеть тебе под забором, старик, бывший виртуозный лекальщик, не дотянувший два года до пенсии.

Впрочем, старик вскоре исчез из под забора со своей подстилкой и обветшавшей шапкой. Петр Агеевич пожалел, что остался в неведении о его дальнейшем пристройстве к жизни. А нищие не способны ни на какую организацию, потому, что с житейской нищетой приходит нищета духа. Этим и воспользовались рыночники-либералы, устраивая тотальное реформирование в России. И Петр Агеевич все яснее начинал понимать, что изменить существующее унизительное, гибельное положение трудящихся богатейшей, но ставшей вдруг убогой страны, могут не нищие своим бунтом, а организованные, здоровые, сознательные трудовые люди, вместе объединившиеся в единую силу – рабочие, крестьяне, интеллигенты. Но как это может произойти и когда, Петр Агеевич не мог себе ответить. Он только знал твердо – это надо сделать ради спасения русских и других народов России.

Революцию не ждут, а готовят

В магазине слесаря Золотарева ждало обычное, знакомое слесарно-электромонтажное дело. В кондитерском отделе что-то забарахлил холодильный ларь, в котором держали торты, пирожные, рулеты. Все это из ларя убрали в холодильный шкаф, и Петр занялся ларем. При осмотре Петр обнаружил непорядок в электропроводке к двигателю. Собственно, по срокам эксплуатации этот ларь давно просился на списание, но Петр его подлечил и вдохнул в него новую жизнь, а вот на электропроводку еще надеялся, но и в ней уже иссяк технический ресурс.

– Ну что ж, подлечим, и пусть старичок еще послужит, – сказал Петр продавщице и принялся за ремонт, а продавщица смотрела на него, как на настоящего лекаря всего магазинного хозяйства.

Ремонтные работы оборудования Петр проводил, как правило, по месту установки, в торговом зале. И сейчас он только чуть сдвинул ларь вглубь торгового места, чтоб не мешать покупателям, и в стороне занялся своим делом.

Работа над ларем дала возможность ему наблюдать за покупателями и продавцами магазина. В кондитерском отделе люди брали, в основном, сахар, реже – пряники, печенье, конфеты и прочее. Все эти продукты в магазине были дешевле, чем на рынке, на 1-2-3 рубля, но и эта небольшая разница в цене привлекала покупателей, давала магазину особое уважение и благодарность

Подходил сезон варения ягод, вишен, абрикосов, возрос спрос на сахар, и торговцы сахаром на рынке подняли цены на 3 рубля. В магазине Красновой цены на сахар и раньше были ниже рыночных, а в сезон повышенного спроса они были заметно ниже. И покупательницы пошли в магазин рыбьим косяком, со всего города. Люди словно приучились ловить рубли и на рынке, а не только на работе – одни тем, что упорно торговались, другие – неутомимостью выуживать более дешевые товары из зубатой пасти цен. А на работе рубли были словно в ледяной заморозке, а если и двигались, то только вспять, если смотреть со стороны инфляционных цен, которые упорно росли только в одну сторону – ближе к солнцу.

Галина Сидоровна была опытным торговцем и предвидела увеличение сезонного спроса и потребления сахара и, пользуясь своей машиной и помощью Петра Агеевича, заблаговременно заложила на свои склады достаточно сахара на весь сезон. Но она не стала спекулировать сезонностью спроса, а по существу помогала людям. За эту помощь люди благодарили ее горячими словами и признанием народной заступницей. Такие разговоры исподволь и вела Клава:

– Что-то вы, мамаша, много сахара набираете, смотрите, и не донесете.

– И – и, деточка, так я же из другого, Железнодорожного, района приехала… И стоит за чем приезжать – десять кило я купила, да по четыре рубля на кило меньше рыночного, а меньше нашего магазинного – и того больше. За сороковкой можно приехать?.. А везти – как-нибудь довезу.

– Сколько же варенья будете варить, что так много сахара покупаете? – удивилась Клава, помогая завязывать торбочку и вставить ее в хозяйственную сумку.

– Так я не только для себя, а и для дочки, и для невестки. А для меня одной, действительно, много ль надо?.. Спасибо тебе, молодичка дорогая, за помощь, – и уже отходя, добавила: – А про ваш магазин люди по всему городу говорят: народный, дескать, магазин, благодарственно откликаются… Спасибо вам и до свидания.

Клава посмотрела ей вслед и минуту поразмышляла, кому спасибо оставила покупательница: то ли ей, Клаве, за обслуживание, то ли всему магазину за сороковку?

Дело уже шло к вечеру, в эту пору на рынке палаточная торговля свертывается, и Петр подслушал, не намеренно, конечно, другой разговор:

– Ты, наверно, перепродавать будешь в своей палатке, Матрена? – в полголоса спросила Клава.

Покупательница с лицом, на котором лежало отражение отнюдь не покупательской покорности, посмотрела на Клаву долгим взглядом и тотчас в полголоса проговорила:

– А тебе, подруг, не все равно продавать? А потом – двадцать килограммов я могу взять не по два веса, а по четыре.

– Я не о том, могу отпустить тебе и целый мешок – у нас это не возбраняется. Я о том, что ты ведь сама на рынке продаешь сахар, – высказала свою верную догадку Клава.

Матрена не стала таиться от своей бывшей одноклассницы и доверчиво призналась, правда, со смущенной улыбкой:

– Тебе тут хорошо: ты зарабатываешь до трех тысяч в месяц, а я десять процентов от выручки – 800–900 рублей, тысячи еще ни разу не получила – кругом ведь соперницы, да конкурентницы обступили, так сотня рублей вовсе не помешает.

– А если хозяин уличит? – спросила Клава, улыбаясь.

– На три мешка, что мне дают на день, десять килограмм не выдадут меня, – тихо засмеялась Матрена и на этом распрощалась, чуть сгибаясь под своей ношей.

Когда Петр уже закончил свою работу и стал помогать Клаве загружать ларь, у соседнего хлебного отдела он услышал необычный разговор:

– Деточка, дай мне хоть одну булочку хлебушка в долг – получу пенсию, приду и рассчитаюсь…

Молоденькая продавщица Даша Гладких, в обязанности которой входило только то, что по чекам кассы подавать булки хлеба и батоны, на немудрящей работе приучалась к торговому делу и к обращению с покупателями. Она знала, что работает как стажер под наблюдением сотрудников магазина, и потому была настороже к выполнению внушенных ей правил: магазин – не учреждение милосердных подаяний, он и так до десятой части отдает покупателям из своих средств. Перед необычной просьбой дать товар в долг Даша растерялась и молча, с детской беспомощной улыбкой смотрела на столь же смущенную старушку и, казалось, умоляла не вводить ее во искушение.

Петр с чувством бесконечной горечи минуту-две смотрел на них с некоторой растерянностью. Вот они, старая, немощная женщина, бабушка для Даши, обстоятельствами жизни сброшенная на дно нищенства и голода, поставленная в положение побирушки, но она не просит милостыни, она еще не упала на колени и не крестится ради Христа, она просит в долг с обязательной расплатой, и молодая, здоровая девушка, только что сама избавившаяся от нищенства безработной, а сейчас стоящая у горки булок хлеба, мучительно решала, что ей делать в своей трудной ситуации. Даша, хоть и не была полновластной хозяйкой, но была обладательница бесконечного количества буханочек хлеба и белых булок и могла помочь, выручить старушку. Но между ними была невидимая, но непреодолимая стена – проклятые деньги.

Он видел, как чувство жалости к старушке, которой обязательно надо было покормить внучика, прибежавшего из школы и трясущегося от голода, боролась в душе девушки с чувством строгости перед рабочим долгом. Петр с замиранием сердца ждал исхода этой нравственной борьбы в душе девушки. Про себя он уже решил, что ему делать в этом случае.

Старушке государство не платит пенсию, а девушка не может отпустить без денег хлеб, круг замкнулся. Но ведь речь идет о хлебе, самом насущном продукте человека на каждый божий день! И старушка не отступала и просила, просила:

– Внученька, посочувствуй, хорошая, будь милостивая, мальчонок у меня, внучонок, дочкин сын… он еще не понимает, отчего ему бабушка не дает хлебушка… Дочке уж полгода зарплату не выдают, а зять вовсе безработный, на случайных подработках… Вот я и взяла мальчонку на содержание… А он из школы прибежал, а у бабушки хлебушка нет, чтобы к супчику дать… Смилуйся, дорогая, в долг не на долго, как только пенсию получу, – сразу тебе принесу. А ты запиши куда-нибудь, тетрадку заведи такую…

Даша стояла перед ней, как в воду опущенная, сначала она ярко закраснелась, потом побледнела, на глаза ей навернулись слезы, потом вдруг слезы потекли по щекам. Она быстро отвернулась, схватила с контейнера буханочку хлеба, положила перед старухой на стойку, говоря:

– Не положено, бабушка, нам давать продукты без денег… От себя я вам даю.

– Я знаю, милая, знаю, да я же в долг… Спасибо, внученька, – и медленно пошла от хлебного отдела, не прячась, прижимая буханочку к груди, а люди будут думать, что и она, как все, купила.

Петр Агеевич лихорадочно-поспешно достал кошелек, вынул десятирублевку, шагнул за бабушкой, загородил ей дорогу и протянул десятку:

– Идите, рассчитайтесь с продавщицей и еще буханочку возьмите.

Он со стороны пронаблюдал за старушкой. Та вернулась к кассе, выбила чек и понесла к продавщице. Назад она несла три буханочки, закрыв ими всю грудь, остановилась подле Петра, поклонилась ему и проговорила:

– Спасибо, сынок, дай Бог тебе здоровья… А я обязательно с вами рассчитаюсь, спасибо тебе, – и лицо ее светилось тихой благодарной улыбкой. Кажется, старушка была вознаграждена счастьем за свои страдания.

Петр Агеевич подошел к Даше и ласково сказал ей:

– Молодец ты, Даша.

– За что, Петр Агеевич? – зарделась всем лицом Даша.

– За то, что доброе сердце в себе носишь… А что, действительно нельзя завести такую тетрадку и записывать должников? Бывает ведь у человека безвыходное положение, по себе знаю, когда и хлеба не на что купить.

– Так не заведено такого порядка, Петр Агеевич. Вы поговорите об этом с Галиной Сидоровной. А таких, как эта бабушка очень много.

Пока Петр собирался к директрисе, у него созрел необычный план, он входил в кабинет с определившимся решением, которое и доложил Галине Сидоровне, предварительно рассказав о случае со старушкой. Но о своем предложении сперва умолчал, посчитал, что вернее будет, если что-то будет исходить от директрисы.

– Конечно, я понимаю, какую-то долговую книгу нам не гоже заводить, – неопределенно высказался Петр в заключение своего рассказа, – но что-то придумать надо бы для помощи таким старушкам.

– Что, например? – поспешно и как-то повышенным тоном спросила директриса, внимательно слушавшая рассказ Петра Агеевича.

Ее поспешный и резкий, необычно громко прозвучавший вопрос в первое мгновение смутил Петра Агеевича. Ему показалось, что ее скорый вопрос в резкой форме уже сам по себе отклонял всякое предложение о принятии какой-либо формы вспомоществования при магазине. Эта помощь и так оказывается тем, что в магазине цены ниже, чем на рынке, не говоря о других магазинах, это принуждает ее как директрису постоянно ломать голову над тем, как дополнительно сберечь или дополнительно изыскать каждый рубль.

Но Петр Агеевич уже разбудил в себе природное творческое начало своей натуры и решил действовать до конца. Тем более, он каким-то чутьем уловил, что громкий тон вопроса директрисы был не от несогласия, а, скорее, от незнания того, как вопрос решить, что вызывало в ней раздражающее чувство бессилия, и повышенный тон вопроса как бы подстегивал ее к поиску решения. Он пересел ближе к столу, как бы для доверительного продолжения разговора и сказал:

– А что, если в магазине или при магазине создать кассу взаимопощи? – сказал Петр вроде как для двоих – себя и Галины Сидоровны, вовлекая в обсуждение идеи, хотя такое решение про себя он уже принял, но отдавал его на подтверждение директрисы.

Он, по прежнему опыту своему, превосходно знал, что когда властный человек принимает какое-то решение, то он и ратует за него с твердой установкой и для себя и для других. А подобного опыта на этот счет у Петра Агеевича было достаточно с тех пор, когда он продвигал свои рацпредложения, и, хотя люди не стремились их присваивать, но от соавторства не отрекались, а Петру Агеевичу важно было с их поддержки свою находку пустить в дело.

Галина Сидоровна от вопроса Золотарева отшатнулась к спинке стула, но глаза ее заблестели светом быстрой работы мысли. Петр уловил этот свет и подумал: Это другое дело, значит, предложение принимается. А Галина Сидоровна через минуту спросила:

– Как вы себе мыслите создание этой кассы и ее дальнейшую деятельность?

– Примерно так, – тотчас воскликнул Петр: – организуем сперва своих работников, определим и соберем взносы, скажем, по десятке рублей. Потом вывесим в магазине объявление о приеме в члены кассы покупателей и разъясним, что касса будет оказывать небольшую заемную денежную помощь членам кассы, нуждающимся во временной финансовой поддержке. Проведем собрание членов, примем устав, изберем правление и все другое, что надо.

Галина Сидоровна внимательно выслушала предложение, поняла сразу, что предложение Золотарева кладет начало какому-то важному общественному мероприятию, значение которого она только предчувствует. Касса – это небольшое кооперативное объединение, – уже развертывала ее мысль дальнейшую перспективу простого объединения потребителей. – На ее основе можно вырастить потребительский кооператив… Государственная торговля в городе не предполагала создание торговых кооперативов. Но ведь нынче нет государственной торговли…

– Согласна с вами, только надо этот вопрос хорошо продумать, просчитать. Чтобы избежать каких-либо ляпсусов, давайте посоветуемся с товарищами – вы по своей рабочей линии, я по своей: два ума – хорошо, но коллективно лучше, – улыбнулась директриса, перефразируя народную пословицу и хлопнула в ладошки от какого-то удовольствия.

Петр ехал домой с чувством удовлетворения от сознания того, что жизнь его все более становится участливой и неравнодушной к судьбе окружающих людей, что он все больше находит возможностей чем-то им помогать.

…Предваряя конец повести о Петре Агеевиче Золотареве, простом рабочем человеке, а может, и не таком уж простом человеке, если принять во внимание, что вышел он из Советской страны, где и простой рабочий был не простым человеком, сообщим читателю, что коллектив магазина, поддержав его предложение о создании кассы взаимопомощи, избрал его председателем правления кассы.

На собрании он попытался, было, не объясняя самому себе почему, отговаривается от поручения, так как он все же прикипел к заводскому производству. Но девчата магазина дружно крикнули:

– Мы вас, Петр Агеевич, от себя не отпустим! Вы к заводу, может, и прикипели, но это было давно, а в наш коллектив вы впаялись, сами говорите.

– А потом, – добавила Галина Сидоровна, – в составе правления, посмотрите, больше половины покупателей, так что и, будучи в другом положении, вы можете быть председателем кассы взаимопомощи, а дальше, может и председателем правления рабочего торгово-потребительского кооператива.

– Ладно, до новой революции нам еще, по всему видно, долго шагать, – вскинув голову, воскликнул Петр Агеевич и согласился председательствовать в правлении кассы взаимопомощи.

– Может быть и так, что новая революция не скоро произойдет, время покажет. Все будет зависеть от того, как мы будем ее готовить. Я полагаю, что широкий переход к рабочему торгово-потребительскому кооперативу явится нашим вкладом в новую народную социалистическую революцию, – с уверенностью в голосе произнесла Галина Сидоровна.

Постижение правды

Петр на второй день, высвободив время, пошел на встречу с Полехиным с намерением посоветоваться об идее создания общественной кассы взаимопомощи, чтобы этот вопрос не умер в зарождении самой идеи. Идея о кассе взаимопомощи вообще-то была не новая, знакомая с советского времени. В Советской стране все общественные начинания трудящихся были под защитой Советского государства. При поддержке своей власти советские люди свою деятельность направляли на пользу всего общества.

Теперь же российские люди живут в условиях капиталистического общества, к чему они еще никак не приспособятся и не привыкнут и не хотят верить случившемуся против их воли.

Однако, верь – не верь, удивляйся – не удивляйся, но факт со многими приметами, присущими буржуазному государству, принуждены признавать. Да и само государство внушает трудовым людям о том, чтобы отреклись от советской привычки все возлагать на государство и во всем надеяться на него. За надежду на государство трудовых людей демократы презрительно называют иждивенцами. Это-то люди труда – иждивенцы!

Господа капиталистического рынка, которому они поклоняются, как своему идолу, диктуют людям труда то, что они теперь должны полагаться только на себя. Как будто то, что трудящиеся нарабатывают частный капитал его владельцам для бесконечного накопления где-то в заграничных банках, не является народной данью, которая и должна оплачиваться частнокапиталистическим государством его заботой о человеке труда. Ведь и она-то, частная собственность, как и ее государство, существует и процветает от пота и крови трудовых людей.

Петр и не заметил, как по пути к заветному месту в каштановой аллее его мысли перешли от конкретного вопроса о кассе взаимопомощи к повседневной жизни людей капиталистической России, которая непостижимым путем стала ему чужой своим строем жизни. При таком строе Петр никак не может понять, почему трудовой человек поставлен в положение, когда за право жить и трудиться, принужден торговаться с государством, в то время как оно существует на сборы в той или иной форме от его труда и энергии. Торговаться за возможность продать свой труд, чтобы иметь возможность купить квартиру, потом купить в нее воду, тепло, свет, купить возможность иметь детей, вырастить их, дать им образование, профессию, чтобы они в свою очередь могли так же продать свой труд и выторговывать себе право на жизнь, купить возможность на медицинское обслуживание и лечение от болезней, часто получаемых от того же государства. Словом, купить возможность, чтобы иметь возможности.

Он уже за время безработности успел узнать то, что без возможности трудиться, то есть без возможности продать свой труд, свои руки и голову, – не купить полноправия, чтобы поторговаться за себя. Либералы это называют свободой. Для них с их капиталами и властью она, конечно, и есть свобода, хотя индивидуально и для них сомнительно. А для рабочего человека здесь не присутствует даже подобие чести удостоиться гражданина.

Все эти мысли вдруг затмили намерение, с каким Петр шел к Полехину. Что-то тяжелое легло ему на душу и так сильно придавило, что он в начале каштановой аллеи даже остановился, чтобы полнее выдохнуть эту тяжесть…

К заветной скамейке он шел, однако, тяжелым шагом уставшего человека, шел на удачу встречи и обрадовался, когда на скамейке увидел Полехина, и продолжительным выдохом освободил грудь от тяжести. От Мартына Григорьевича на него всегда веяло облегчающим дуновением.

Взглянув на Петра и поздоровавшись, Полехин спросил, не случилось ли что-то такое, что его разволновало.

– Нет, Мартын Григорьевич, ничего не случилось, – ответил Петр с робкой улыбкой. – Просто, меня распекли собственные мысли.

– Какие – интересно?

Петр не сразу ответил, он на несколько минут задумался, опустив глаза, затем вскинул голову и, улыбаясь, сказал:

– Видите, чтобы ответить на собственные мысли, надо с ними собраться, – робко засмеялся и проговорил:

– Я вдруг понял, что, то государство, которое нам строят либералы, вроде бы правовое, гражданское и социальное при господстве частного капитала есть самая настоящая туфта, протухшая брехня. В этом государстве мы лишены не только гражданских прав, а и гражданского достоинства. Вот неожиданное постижение этой правды меня и разволновало до потрясения души, – он внимательно посмотрел на Полехина и, заметив его спокойное внимание, подумал, что тот его не понимает, и решил пояснить:

– Не то, что мы живем в буржуазном государстве, потрясло меня и больно покорежило, этим нас медленно окуривали, как в душегубке, а то, что мне только теперь открылась обо всем этом правда.

Полехин внимательно и заинтересованно слушал откровение Петра Агеевича и очень обрадовался тому, что Петр открыл сам в себе. Не то, что Петр понял, в каком, государстве оказался, а то, что это открытие, это самопознание взволновало его. Взволновало открытие сути государства, в которое его вбросили, сути власти частного капитала, сути частной собственности вообще. И Полехин, проницательно посмотрев на Петра Агеевича, решил подвести его мысли к постижению именно сути не только буржуазного государства, а всей жизни в таком государстве. Он спросил:

– Ну, и отчего же тебя взволновало твое постижение правды?

– Лучше сказать, не само постижение правды, – воскликнул Петр, – а то, что я долго, можно сказать, по-глупому долго шел к своему постижению правды, – он с едким сарказмом улыбнулся сам над собой и сказал: – Не буду заглядывать далеко в советское время, которое нас не очень учило постигать советскую жизнь и ее общенародную сущность, – жили припеваючи и считали, что все пришло само собою и навсегда. Я глянул назад в тот день, когда вы меня спросили, почему я снял свою карточку с Доски почета. Оказывается, я снял с почета свое гражданское достоинство, какого мне в новом, капиталистическом, мире никогда не иметь.

Полехин молча посмотрел на Петра, как бы раздумывая над его словами или давая ему время самому еще раз вдуматься в свои слова, затем сказал:

– Видите, Петр Агеевич, скажу вам прямо: чтобы постигать и защищать свое гражданское достоинство, надо его заиметь, это достоинство, надо затем его понимать. А мы его в советское время не понимали, будто и не имели, то есть, что имели, не ценили, почему и не сплотились на защиту социализма.

Петр задумался на минуту и возразил:

– Не согласен с вами, Мартын Григорьевич, я в советское время три раза ездил за границу и там я очень понимал и по-настоящему его ценил. Я чувствовал в себе свое советское гражданское достоинство. Оттуда, из Франции, к примеру, мне вот эти наши каштаны виделись другими – родными, близкими, неповторимыми, как и сама наша социалистическая Родина, – он обвел взглядом каштановую аллею.

Деревья в своих шеренгах тесно сплелись сучьями, сгрудив листья вдоль аллеи в плотные шпалеры. Листья на шпалерах лениво шевелились, точно в полусне отмахивались от горячих солнечных лучей. Так же лениво над ними плыли небольшие округлые облака в высоком бледно-голубом небе.

Петр продолжал:

– А возвращался домой и все мои чувства гражданского достоинства как бы растворялись в нашей советской жизни, и я в ней плавал, как лягушка в парном молоке.

– С грудью, переполненной воздухом, тяжело дышится, – засмеялся Полехин, откидывая голову назад, отчего реденькие волосики на ней вздыбились. Потом он сказал:

– Так оно и было, Петр Агеевич, потому что вся атмосфера вашей жизни была насыщена вашим гражданским достоинством, этим человеческим величием, мы дышали этой атмосферой, поэтому не замечали того, какими драгоценностями владели. Вот что у нас отобрали, лишили не только гражданских прав, но и достоинств человеческих, – он замолчал и взглянул на Петра, словно ждал от него подтверждения своих слов, не дождавшись, положил свою руку на колено Петра, слегка потряс его, будто пробуждая, добавил:

– Я очень рад за вас, Петр Агеевич, что вы, как мне кажется, пришли к правильному убеждению. Оно, это убеждение, если оно пришло к вам в результате трудных поисков, поможет вам найти свою верную позицию и правильные ориентиры в жизни.

– А я ее нашел, свою позицию, твердо нашел, – с воодушевлением воскликнул Петр, весело глядя на Полехина.

– Ну, и какая же у вас позиция, можно узнать? – улыбнулся Полехин, дружественно улыбнулся, располагающе к откровению.

– А вот какая! Как-то – недавний вечер, слушаю по телевидению: президент просвещает и говорит, что раньше (это, конечно, при Советской власти) люди, дескать, жили в униженном состоянии, потому что им все надо было выпрашивать и вроде как унижаться перед чиновником. А вот сейчас – это при нем в либерально-демократическом государстве, в рыночных условиях – не надо ничего ни у кого выпрашивать – пошел куда надо и купил. Свобода личности! – Петр даже расхохотался, запрокинув голову, и посмотрел на Полехина сквозь выступившие слезы и затем саркастически добавил: – Куда еще больше свободы! Но по телевидению нет обратной связи, а так бы я ему сказал: Не пудри мне и всем людям, дорогим твоим россиянам мозги, как в свое время выражались демократы, или не вешай лапшу на уши, как сейчас говорят твои чиновники. Именно в настоящее время, при твоем либеральном правлении мы, трудовые люди, и терпим нечеловеческие унижения, неуважение личности. Так, Мартын Григорьевич?

– Так, Петр Агеевич, так, дорогой мой, – воскликнул Полехин и хлопнул Петра по плечу и внимательно, с проницательностью посмотрел Петру в лицо, словно желая просветить внутреннюю суть Петра Агеевича, потому как слова – еще не вся суть человека, как у того же президента, о котором он говорит.

Но Петр не понял проницательности взгляда Полехина. Простой рабочий человек он и есть простой человек, так как всегда прост и целен в своей человеческой сути, прост и целен, как сама природа со своей сменой дня и ночи. В главном у него слова никогда не отделяются от мыслей, а мысли от внутренней сути – любовь – так любовь, ненависть – так ненависть, правда – так правда, ложь – так ложь. Не потому ли человек прост, что открыт и искренен, честен и непринужден. Простой человек велик своей неподкупностью, он всегда истинен.

Петр разгорячился от своих слов, будто впрямь говорил с президентом, щеки его воспылали румянцем, польщенный Полехиным, он еще с большей горячностью и уверенностью говорил:

– Ежели президент сделал кивок в наше советское прошлое с ложным намеком, так это только указывает на то, что он есть ненавистник советского и того, что мы имели. А имели мы, простые люди, самое важное и самое для моей жизни главное – свободу и право требовать от государства и Советской власти, не выпрашивать и покупать на доллары, как он, президент, говорит, а требовать, потому что такая она у нас была, Советская власть, учила требовать от нее, а не просить. Трудовой народ сделал для себя Советскую власть не для того, чтобы просить, а – требовать, и требовал, а не просил. И мы требовали, как нас учили, требовали гарантированную работу и зарплату за труд, требовали отдых и полезные для здоровья занятия, требовали жилье и обеспечение нашей жизни, требовали для наших детей детство и обучение, защиты нашего здоровья и лечения в случае болезни, словом, требовали достойной и обеспеченной жизни. И все это требовалось не в порядке иждивенчества, как нас теперь размазывают, а в том порядке, как выстраивалась наша жизнь во имя человека, как нас учили Советская власть и Партия коммунистов. В этом, я считаю, и была наша свобода и даже честь, если хотите, – он заглянул в лицо Полехину с выражением гордости и радости, точно искал согласия и поддержки, и добавил:

– Я еще не родился, когда была Великая Отечественная война, но твердо уверен, что народ от Сталина требовал победы в войне, об этом и в песнях пелось, что нам нужна одна победа, а от себя народ обещал, что он за ценой не постоит. И на это требование Сталин не только отвечал, что победа будет за нами, а выполнил требование народа, потому что для всех была одна воля – воля Советской, народной власти, и все этой воле подчинялись. Конечно, не всегда в раз выполнялось каждое требование, не всегда тотчас были возможности у государства для выполнения наших требований. Но нам ни в коем разе не отказывали: Советская власть знала свои обязательства – удовлетворять потребности трудящихся, не отмахивалась от своих обещаний и с течением времени выполняла их. Так я к чему это говорю? К тому, что нынче у демократов мы все это утратили, вернее, все это у нас отняли. Прежнее наше право и свободу требовать подменили правилом надо тебе что-то – купи, все купи – возможность работать и зарабатывать на жизнь, возможность иметь жену и детей, лечиться в больнице и все прочее. Одним словом, всю нашу жизнь, все наше достоинство, всю человечность – все загнали в денежную машину. Честь и достоинство, свободу и право человека подменили звоном и блеском доллара. А что касается иждивенчества, так не мы, трудовые люди, иждивенцы, а государство стало иждивенцем, потому, что живет не за доходы от экономики, доходы эти оно отдало олигархам, а от налогов с трудящихся, от поборов, а его чиновники – от вымогательств и коррупции. Вот что бы я ответил президенту, будь по телевидению обратная связь. Только он затыкает от этого уши, глаза у него блудливые, а ум затуманенный, чтобы видеть меня…