Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 52 страниц)

По громкому оклику Алешина и по скрытому тону в голосе Петр понял, что Станислав вознамерился обратить на себя общее внимание пассажиров и продолжить разговор.

– Ты читал, Петр Агеевич, обращение работников заводской больницы о проведении завтра митинга в защиту больницы от директора завода, который вознамерился угробить больницу и оставить рабочих без лечебной помощи?

– Нет, не читал, – громко отвечал Петр и продолжал любопытствовать так, будто речь шла о совсем незнакомом для него предмете, – а ты где его видел и что в нем пишут?

– Да вот же оно приклеено, – указал Алешин на небольшой плакат, приклеенный на стекле водительской кабины. – Слушай, я прочту… Не возражаете, товарищи пассажиры, если я для всех прочту? А то, видите, человек еще не читал обращение, которое кричит к рабочим завода, – и, не дожидаясь общего согласия, а лишь в ответ на два-три голоса читай, читай стал внятно и громко читать.

Обращение сообщало о нависшей угрозе закрытия заводской больницы, которую директор завода перестал финансировать, ссылаясь на отсутствие средств, и в то же время не отдает больницу городу, имея, очевидно, какие-то свои корыстные намерения. Работники больницы призывали рабочих придти на митинг к центральным проходным завода завтра к 12 часам дня, чтобы сообща отстоять больницу, а с ней вместе и свою жизнь.

Кончив читать, Алешин, не поворачиваясь, минуту смотрел на плакат, как будто что-то еще высматривал в обращении, а на самом деле ждал ответной реакции пассажиров.

Петр и Татьяна знали это обращение и были обрадованы тому, что оно появилось в троллейбусе и, что нашелся человек, который принес его сюда, приклеил для общего прочтения, а потом и прочитал его вслух и ждал реакции людей на горячий, больной призыв врачей и медсестер. Они звали людей встать на защиту самих себя, сейчас они звали людей и кричали от собственной сердечной боли ради спасения этих же людей от физической боли.

Петр вдруг испугался минутного молчания пассажиров, разочаровался и оттого, когда некоторые на остановке стали выходить, не откликнувшись на обращение. И вдруг один мужчина, поднявшийся к выходу, громко проговорил:

– Думай, народ, думай, только недолго, а то скоро у нас столько станет покойников, что некому будет хоронить, и нас станут в полиэтиленовых мешках выбрасывать на свалку, как дохлых собак, и сжигать вместе с мусором. А мы все будем думать, мы все будем молчать, – и выпрыгнул из двери.

И Петр не мог дальше терпеть общего молчания, как ему показалось, спокойного равнодушия и непричастности к призыву медиков больницы и громко и горячо сказал:

– Правильный призыв свой обратили работники больницы к нам, рабочим. Они лечат больных из последних сил и возможностей, не получая даже зарплаты, и каким-то чудом спасают многих людей от хвори и смерти и призывают нас всех собраться и всем миром помочь им, отстоять больницу для нас же. Поддержим их, наших болельщиков и радельщиков, – общими усилиями отберем у директора больницу, она наша, мы ее строили на наши деньги для себя, – от горячности и волнения он задохнулся и замолчал. Татьяна взяла его за руку и стиснула пальцы, призывая к спокойствию.

– Только митингом беде нашей можно ли помочь? – проговорила женщина, не показывая своего лица из общей массы сидящих. – Соберемся на МИТИНГ, как уже было сколько раз, поговорим и разойдемся каждый сам себе… Мы на митингах выступаем, говорим сами себе, а кот Васька, как говорится, слушает, да ест.

Это была правда, подумала Татьяна Семеновна, но это была обывательская правда, правда тех людей, которые, как страус в песок, прячут в свое маленькое затхлое обывательское болотце свою голову от общественных событий, от окружающей жизни и от всего, что творится над людьми, в том числе и над ними. И делается все не произвольно, не само по себе, не какими-то стихийными силами, а намеренными, заранее задуманными действиями выдвинувшейся над обывательской тиной развращенной группой людей. Этим людям, враз завладевшим всеми рычагами власти, очень выгодно, чтобы обывательское болото пребывало в сонном, невозмутимом равнодушии и безмолвно задыхалось бы в своей страусоподобной обывательской трусости и богобоязненности, помогая тем самым душить вокруг себя все живое и несогласное, протестующее и сопротивляющееся насилию и унижению.

Пока она так обдумывала свои мысли, в разговор встряла сидевшая недалеко молодая женщина с задумчивым выражением на красивом, с тонкими чертами лице, она решительным тоном произнесла в ответ первой женщине.

– Не совсем правы вы, женщина. Конечно, одними митингами наше дело не решишь, да и всякое дело народное не решается на одних митингах. Мы, работники больницы, поэтому с вашей поддержкой собрали более десяти тысяч подписей граждан для спасения больницы, а это – документы для суда будут, чтобы по суду у директора отобрать рабочую, народную больницу. А митинг станет подкреплением наших подписей, чтобы вынести такое решение – отобрать больницу у директора. А потом – о значении митингов. Конечно, ежели на митинги собирается какие-нибудь десятки людей, какой это митинг? Кого он заставит слышать его? А если на митинг соберутся тысячи людей, они заставят слышать их, и ваш кот Васька подавится своей едой.

– Правильно говорите, что надо отобрать у директора больницу, – горячо, с напором вступила в разговор уже немолодая женщина, вообще разговор вели одни женщины, да и большинство пассажиров составляли женщины. – По городу ходят упорные разговоры о том, что директор вознамерился все здания больницы забрать в свои руки и открыть в них свою фабрику по выработке каких-то лекарств, а он станет хозяином этой выгодной фабрики, так как завод он уже довел до банкротства, и он не знает, как его выправить. Вот и ищет новый способ для себя, чтобы поживиться.

Кто-то вставил возмущенным голосом:

– Мало ему трех магазинов и двух десятков торговых палаток на рынке, весь рынок оккупировал в придаток к многотысячной зарплате от завода, так еще фабрику лекарственную надумал устроить на дармовых помещениях. А ведь все эти здания – наши, народные и, глядите вы, захапает, ни рубля не затратив из своих миллионов. Вот – мародер! Ни стыда, ни совести!..

Внутреннее волнение охватило Татьяну Семеновну, когда она уже не могла сдержать себя от желания публично и громко сказать людям о том, что она думает о предмете разговора. Она судорожно сжала руку Петра и, собрав в кулак все свои силы, заговорила:

– Такие люди, как директор Маршенин, не имеют стыда, потому что не имеют совести, они только и ждали свержения Советской власти и социалистического строя, чтобы без всякого торга с народом, обманом прибрать к своим рукам народное добро. Маршенин единолично, считай, завладел государственным заводом и с выгодой для себя распорядился тысячами людских судеб, лишил больше 10 тысяч рабочих и ИТР завода возможности трудиться и жить. Он стал нашим местным капиталистом, вместе с народным производством присвоил наш труд, таким образом, овладел над нами властью, которую употребляет по собственному произволу. Он с наглым вызовом демонстрирует перед нами, что такое частный капитал. И мы увидели, кто такие капиталисты – это корыстные властители жизни простых трудовых людей.

– Он нас образовывает, чтобы мы, наконец, поняли воочию, что такое капитализм вообще, – вставил со своего места Станислав Алешин. Он с веселой улыбкой наблюдал за развернувшейся дискуссией среди пассажиров и был доволен всем происходящим – намерение его удалось: затеять агитационную беседу, разбередить равнодушие и вызвать притягательный интерес к предстоящему митингу в защиту больницы, а по существу к наступлению на частный капитал. Пусть в маленькой, в самой капельной частице, но это будет поворот в сознании людей, уже угнетаемых капиталистом Маршениным.

Своей репликой он не смутил Татьяну Семеновну, она не сбилась с мысли и продолжала:

– Маршенин практически прекратил финансирование больницы и, по сути, довел больницу до того, что она уже шестой месяц не платит медработникам зарплату, в долг брала лекарства и другие лечебные препараты, необходимые для больных, которых сейчас становится все больше. По этой причине больница не может оказывать лечебную помощь, делать операции и вынуждена отправлять больных в другие больницы. Но, по свидетельству больничных работников, около тридцати травмированных и хронически больных скончались из-за неоказания своевременной, или необходимой помощи, – по салону троллейбуса прошумел ропот возмущения.

А женщина, ранее назвавшая себя работницей больницы, поднялась с сидения и, вскинув голову, с покрасневшим лицом громко произнесла:

– Справедливо говорит эта женщина. Я работаю в больнице и подтверждаю сказанное более чем на сто процентов, только вся смертность в больнице получилась не по вине работников больницы – не по вине врачей и медсестер, не по вине самой больницы. Все получилось по вине директора завода и по вине тех, кто навязал нам такую капиталистическую жизнь. Случилось бы такое при Советской власти и социализме, то это было бы сверх чрезвычайное положение, и все были бы подняты на ноги, сами министры бы приехали. А при нынешнем режиме массовая смертность в какой-то больнице кого будет беспокоить, если в стране таким порядком умирает миллион? И если в РОССИИ ежегодно умирает по миллиону человек, так наш директор уже внес и еще внесет свой вклад в то, что через десять лет в стране уменьшится жителей еще на десять миллионов. Так можем мы дальше терпеть такое? – обвела взглядом пассажиров, добавила призывно: – Не можем и не должны! – и стала проталкиваться к выходу – подходила остановка больница. Женщину провожали взглядами понимания, сочувствия и сожаления.

– Вот об этом мы и должны сказать на митинге директору завода и потребовать или финансировать больницу, или передать ее городу на баланс со всеми зданиями и оборудованием, – продолжала, воодушевляясь, Татьяна Семеновна. – Приходите все на митинг. Там мы хоть посмотрим друг на друга, почувствуем нашу общую силу. Ведь мы все разъединены, разбрелись по своим углам, отчего и думаем, что мы беспомощные и ничего будто не можем сделать.

Петр смотрел на жену пылающим взглядом, не прячась от посторонних наблюдений, и почувствовал, что вместе со страстью любви к жене он испытывает нежнейшее и теплейшее чувство гордости за нее, поднявшееся в нем из самой глубины его души. В эти минуты он еще крепче понял, что Татьяна для него является не только любимым, но и самым близким и верным человеком по духу своему.

Она не только его понимает, но и поддерживает его в мыслях и взглядах на жизнь и на события, которые в ней, в жизни, совершаются, а это и есть самое важное для семейного союза, для взаимопонимания. Вот и сейчас она сказала людям то, что он выносил в своих мыслях, и он заговорил будто в подкрепление ее слов:

– Директор бывшего нашего завода Маршенин взял над нами власть экономически и крутит нашими судьбами, как ему заблагорассудится – сокращает производство, увольняет с завода рабочих, необоснованно снижает зарплату, ликвидирует заводские социальные службы. А мы все безропотно сносим, не подозревая, что и у нас есть рычаги нашей народной, рабочей власти, но мы ими не умеем или не желаем пользоваться. Эта наша власть состоит в нашей организованности, в нашей рабочей сплоченности, в классовой солидарности. Эта власть наша будет в нашем общем голосе на выборах, нашим общим требованием на улицах, нашим общим кулаком, который мы должны поднять над головой хозяина, и будет направлена против частного капитала, – он поднял руку, сжал пальцы в кулак, и подержал его над головами соседей, и всем представились сотни, тысячи людских кулаков, лесом вставших на пути угнетения, и ясно было, что их невозможно смести одним махом. – Вот и давайте использовать, применять нашу власть в виде нашей организованности, в виде рабочей, классовой солидарности. Приходите завтра на митинг, испробуем нашу власть, силу нашей организованности. Другой власти у нас, вообще у всех трудовых людей в нынешней России нет, отдали мы свою власть людям, завладевшим народным богатством.

Петр Агеевич старался говорить внятно, вразумительно, видел вокруг себя внимательные, понимающие глаза и как бы призывающие: говори, говори, Петр Агеевич. И его душу охватывало торжество и радость за себя оттого, что он, на людях заговорил и заговорил о том, что было важно для простых людей, и что он вынашивал в своих мыслях о жизни, о положении рабочего класса. Он боялся, что не успеет высказать свои мысли до очередной остановки троллейбуса, и немного спешил, но это только придало его речи волнение и усиливало внимание пассажиров к его словам. К тому же на подъезде к его остановке был перекресток улиц, и троллейбус задержался на три-четыре минуты. И так все хорошо получилось у него с речью, чувство радости, как у мальчишки, переполняло его грудь.

А тут его еще поддержал Алешин. Он от своего места в другом конце салона громко произнес:

– Превосходную мысль ты сказал, Петр Агеевич, на счет властной силы рабочих. Не умеем мы еще пользоваться нашей организованностью как нашей властью. Но для приведения организованности во власть нужен хороший пример. Вот и начните с вашего Станкомашстроя. Если такой завод, как ваш, покажет пример власти рабочей сплоченности, он всколыхнет город, за ним как за флагманом встанут и другие предприятия. И настрой политической погоды в городе перейдет к рабочим.

Троллейбус остановился, открылись двери, пассажиры поднялись на выход, выходя, люди оглядывались на Золотаревых, с выражением признательности.

Ощущение сплоченности

Утром Петр Агеевич чувствовал себя удивительно спокойно и даже не подумал о том, что ему предстояло днем. Жена же, напротив, за завтраком поделилась своим переживанием за предстоящие дневные события:

– Ночью я спала нормально, а вот утром готовила завтрак и все думала, как пройдет митинг, и вообще – соберутся ли люди. А ты, Петя, как думаешь?

В окно улыбчиво смотрелось тихое розовато-голубое утро с его высоким бирюзовым небом, медленно, по-детски просыпающимися тополями в густо-зеленой, влажной отяжелевшей листве. Петр все любовался утром, в ответ на слова жены ласково погладил ее плечо и, нежно глядя ей в глаза, как в голубое утро, сказал:

– А я и ночь спал и утром, если бы ты не напомнила, так и не подумал бы о предстоящем митинге. Я почему-то совершенно спокоен, видно, что с самого начала уверен, что директора мы нынче победим. Люди, несомненно, соберутся, так как у всех уже накипело. Не очень здорово, конечно, что надо ждать до кипения, но и на том будет важен факт нашей победы.

Татьяна склонила голову к плечу, где лежала ласкающая рука, приложилась щекой к этой надежной и верной руке и с чувством радости проговорила:

– У меня такое ощущение, что сегодня должно произойти какое-то важное событие в жизни всего города.

Петр, не отпуская плечо жены, молча глядел в окно, откуда ему румяно улыбалось утро, потом утвердительным тоном молвил:

– Если что важное и произойдет, так это то, что мы победим директора-капиталиста… Впрочем, может быть, мы, рабочие, и над собой одержим победу: поймем значение для нас и для нашей власти рабочей организованности, значение солидарности всех трудовых людей.

Люди есть люди, и никакой лаской чудесного, красивого утра природа не может отвлечь их от того мира, который они выстраивают для себя. К удивлению, они почему-то осознанно не желают жить в гармоническом согласии с природой и, упорно противореча ей, создают свой мир с его двойственностью и противоречивостью.

Одна часть этого человеческого мира живет в самом человеке, гармонически сообразуясь с его существом, с его душевным строем, с его восприятием окружающей среды. Другая часть человеческого мира живет вне человека и, сообразуясь с общественной конструкцией бытия, создаваемой общими людскими усилиями, часто поступает вопреки здравому смыслу под воздействием стихийных сил в виде необузданных страстей.

Как ни старается внутренний человеческий мир оградить себя от воздействия внешнего мира, общественная жизнь оказывает на него огромнейшее, непреодолимое влияние, и внутренний мир человека вынужден подчиняться этому влиянию и выстраивать свои силовые линии – чувства и мысли – в параллель с линиями внешнего мира и на пересечение с ними.

Вот и Золотаревы вышли из дома с такими мыслями и чувствами, что они идут сегодня к людям, чтобы пристроиться к общей колонне, если она возникнет, и слиться с нею в выражении общей воли и общих действий. Они бережно несли в себе этот настрой душевного и физического напряжения и, войдя в троллейбус, ждали увидеть такое же напряжение и в других людях.

Троллейбусы, на которых они всю жизнь ездили на работу, были поставлены на заводской маршрут и были привычными не только направлением своего движения и своими остановками, но и своими пассажирами, и своими утренними информациями, и всей своей утренней и вечерней атмосферой, ранее полнившейся дружеским юмором и товарищеской доброжелательностью отношений, а ныне – замкнутостью, угрюмой сумрачностью лиц и едкими высказываниями в адрес государственного вершиностояния.

Золотаревы не ошиблись в своих ожиданиях, они заметили, что пассажиры были необычно притихшие, разговаривали между собой в полголоса и по самым необходимым вопросам, казалось, что люди с настороженностью везли с собой общее внутреннее напряжение от какого-то необычного, незнакомого ожидания. Но чувствовалось, что люди к чему-то важному подготовлены, и это важное взывало к себе с листовки, наклеенной на стекле водительской кабины, и по тому, что его все видели и никто о нем не говорил, можно было понять – его призыв был всеми принят и обдуман.

Сойдя на своей остановке с троллейбуса, Золотаревы некоторое время, пока им разойтись, шли вместе и молча, потом Татьяна Семеновна сказала:

– Придут люди на митинг, по всему видно – этот вопрос для них решенный. Теперь важно, чем кончится митинг.

У Петра с волнением билось сердце, радостно блестели глаза, он с уверенностью ответил:

– Я спокоен – митинг кончится в нашу пользу, народ, если он сплочен, не может не победить.

– Это – теоретически. – С сомнением покачала головой Татьяна Семеновна.

– Сегодня мы докажем практически, – возразил Петр. На этом они разошлись по своим местам работы.

Татьяну Семеновну встретил директор школы Краснов Михаил Александрович. Он весело и радостно, поприветствовал ее. Он всегда весело приветствовал тех, кто, как и он, являлся на работу поутру, то есть раньше, чем вступал в свое властвование день, а раннее утро со своей бодростью и приветливостью только как бы пробуждало человека на добровольную, не произвольную деятельность и вознаграждало его трудовой бодростью и желанием достижения цели.

И этой ранней утренней зарядки духа Михаилу Александровичу вполне доставало не только на его директорский трудовой день, но еще и на участие в общественных делах по работе с людьми, и на научно-творческие дела, которые, собственно, венчали цель его жизни.

Михаил Александрович, встретил Татьяну Семеновну во дворе школы, который он обходил как хозяин. Он не мог понять тех школ, у которых пришкольное пространство ограничивалось входным крыльцом или, в лучшем случае, спортивной площадкой.

– Сегодня учащиеся освобождены от занятий на школьном поле, – сообщил Михаил Александрович, улыбчиво сощурив глаза, как бы извиняясь перед Татьяной Семеновной за изменение распорядка в работе с детьми, но эти изменения были неожиданными только для Татьяны Семеновны, как для нового человека в педколлективе. Он вежливо и осторожно вводил ее в курс жизни школьного коллектива:

– На поле с вашим старанием уже стало нечего делать, а ничегонеделание больше всего ребят угнетает и в некоторой степени вредит их психологии. Поэтому внесем разнообразие в их отдых. Историк наш Елизавета Леоновна давно просит приобщить ребят к археологическим поисковым раскопкам на Холмовой Гряде, которые ведут студенты истфака педуниверситета. Вот и пусть историк на недельку-две займет ребят, так сказать, сочетая приятное с полезным. И первая очередь на школьном автобусе уже поехала, а физик наш вызвался побыть водителем. Кстати, Петр Агеевич провел технический осмотр автобуса и кое-что подделал.

Они сидели на скамейке, сделанной руками учащихся, под одним из двух кленов, стерегущих по бокам крыльца вход в школу. Клены были еще относительно молодые, но уже с роскошными кронами, листья которых под низкими лучами солнца, казалось, были облиты розовато-зеленым глянцем и тихо светились прозрачно-приветливым светом.

Кто-то посадил и вырастил эти деревья, как и еловую аллейку от улицы к крыльцу, с каким-то философски-романтическим замыслом или намеком: входишь в храм знаний как бы по тернистой аллее, но ждет тебя там радостно сверкающий, манящий свет познаний.

В такой наряд обрядила свои мысли Татьяна Семеновна и подумала, что этот высокий намек входящим в школу мог придумать человек с веселой жизнеутверждающей благородной фантазией, и с уважением посмотрела на Михаила Александровича – по времени его работы в школе и эта аллея могла быть предметом его заботы.

– Так что вы уж простите меня, Татьяна Семеновна, за то, что не предупредил вас об изменении плана работы с детьми, – продолжил Михаил Александрович, и на его лице было искреннее выражение извинения, так что Татьяне Семеновне было даже как-то некорректно с ее стороны видеть и слышать его безвинное извинение, она поспешно ответила, краснея:

– Что вы, Михаил Александрович! Я никак не заслуживаю того, что бы вы просили у меня прощение по такому пустяку: на два часа раньше в школу пришла. Это я виновата, что вчера в школу не зашла, а, сопроводив ребят, не зайдя в школу, ушла домой.

– Ну, хорошо, значит, будем считать – мы квиты, – весело рассмеялся директор, – а пока я вас попрошу художественно поразмышлять к новому учебному году. Идемте в школу.

Они вошли в здание школы, и директор провел Татьяну по классным комнатам, уже отремонтированным и подготовленным к занятиям, и в каждой высказал свои пожелания, какие наглядные пособия ему хотелось бы видеть, и чтобы они были сделаны своими руками, но с художественным вкусом, чтобы привлекали детский взгляд.

Когда они прошли по всем классным комнатам, директор остановился в коридоре на третьем этаже и сказал своим преподавательским тоном, в котором Татьяне Семеновне слышались профессиональные педагогические интонации:

– Вы, Татьяна Семеновна, конечно, понимаете, что весь учебно-воспитательный процесс в школе строится по единому методическому началу и, как бы кому-то ни хотелось, соблюдение и, добавлю, построение этого методического принципа уполномочен осуществлять директор школы. Вместе с этим же мы с вами, – два последних слова он подчеркнул ударением, – не должны уходить от создания и поддержания идеологической и политической атмосферы в школе, – и Татьяна Семеновна поняла, что означало ударение на его словах мы с вами, и с некоторым чувством смущения взглянула на него, как бы спрашивая, а до конца ли он доверился ей. Он сделал небольшую паузу, словно угадал ее смущение, поднял палец и серьезно продолжил: – Я сказал – мы с вами, это понятно?

После этого его вопроса Татьяна Семеновна призвала свое сердце к твердости и серьезным, смелым взглядом посмотрела директору в глаза и сказала:

– Должно быть, я вас поняла.

– Вот и отлично, дорогой товарищ, – и подал ей руку и при рукопожатии добавил: – При этом наши идеология и политика не должны быть навязываемы, должны быть непринужденно вытекающими из понимания, лучше, – из убеждения. Нам потребуется в этом вопросе гибкость чутья и ума. И в этом я в вас уверен.

Все это он говорил негромко, неспешно, но в пустой школе, в длинном коридоре голос звучал внятно, усиливаясь резонансом, и непривычно настраивал Татьяну Семеновну на какое-то торжественное восприятие каждого его слова.

Вообще школа настраивала ее на большое благоговейное чувство и на святое поклонение всему, что здесь, по ее понятию, должно совершаться, а совершается в этих стенах таинство становления человека с его индивидуальными особенностями личности, и то, как эти особенности улавливаются, и есть секрет педагогического искусства. На этом-то тонком лезвии и предстояло ей испытать себя. Она по своей честности, разумеется, робела перед предстоящим испытанием, и перед директором робела, взявшим на себя смелость выставить ее на такое испытание, да еще и гарантировать его успех.

И она, спросив свою совесть, ответила директору и самой себе:

– Я постараюсь справиться и оправдать ваше доверие.

А директор, увлеченный своими мыслями, не мог предполагать, какие чувства переживала Татьяна Семеновна, учительница по приказу, но еще не учительница. Он продолжал приобщать ее к поклонению храму, настоятелем которого он увлеченно служил:

– Но, сообразуясь с общим принципом, каждый преподаватель имеет, по крайней мере, должен иметь индивидуальный творческий подход в своем педагогическом призвании, в раскрытии своего таланта на поприще педагогического искусства. И мы с вами не должны помешать проявлению этого искусства, – Михаил Александрович широко размахнул руками, как бы изображая безграничность творческого проявления учителя, и поощрительно улыбнулся. – Поэтому мы предоставим каждому классному руководителю и предметнику возможность потрудиться самостоятельно над подготовкой наглядных пособий, а вы потом поможете им в художественном оформлении. Хорошо?

Татьяна Семеновна с легкостью согласилась с директором, а он с радостью ответил:

– Вот и прекрасно! А теперь пройдемте в наш школьный краеведческий исторический музей.

И они спустились на первый этаж, Михаил Александрович отомкнул свом ключом замок в двери и ввел Татьяну Семеновну в большую комнату, скорее похожую на небольшой зал, чем на класс, здесь на стене висел даже небольшой экран, очевидно, для какого-то кинопоказа.

– Что, обратили внимание на киноэкран? – спросил с улыбкой директор, заметив, как Татьяна Семеновна задержала свой взгляд на экране. – В музее хранится собрание отснятых кинолент наших кинолюбителей. Вот после каникул устроим конкурс документального кинопоказа наших кинорепортеров, бывают очень интересные кинокадры.

Татьяна Семеновна оглянулась вокруг. Вся комната была увешана фотоснимками, другими экспонатами, по стенам стояли стеклянные витрины с документами, книгами и некоторыми личными вещами. Окинув взглядом обстановку в комнате, Татьяна Семеновна отметила тематичную и предметную хаотичность расположения экспонатов, но об этом промолчала, выразила лишь восхищение множеством музейных материалов.

Похоже, что сам Михаил Александрович замечал хаотичность в музее, его внутреннюю неустроенность, зачем и привел сюда Татьяну Семеновну с ее художественным вкусом и пониманием того, для чего музей в школе предназначается.

– Вот сегодня я вам отдам ключ от этого зала с просьбой поизучать представленный материал в музее на взгляд нового человека и предложить свое мнение на предмет того, чтобы все преобразить более привлекательно и со смыслом. А потом мы обсудим, что вам для этого нужно, а Галина Сидоровна нам поможет деньгами, – с веселой, слегка лукавой улыбкой положил в ладонь Татьян Семеновны ключ от музея.

Татьяна Семеновна тотчас сообразила, что от нее требовалось, и какое о ней сложилось представление у директора, про себя порадовалась доверию и была уверена, что предположение директора оправдает. Но ее смущало то обстоятельство, что ее работа в музее может как-то выделить ее в еще незнакомом коллективе до того, как станет работать учительницей, а какой учительницей в классе, на уроках покажет себя, она и сама не знала, и какой физик или математик из нее выйдет, тоже не знала.

Но, помня о своей безработности, на этот раз она наступила на свою скромность, ибо уже без робости знала, что работать она всегда и во всем умела, и что в работе на нее всегда не только увлечение находило, но и вдохновение являлось, и тогда вся она, казалось, облачалась в легкий праздничный наряд, а мысли ее свободно парили над предметом труда – и это были часы, дни, недели ощущения счастья.

В такие моменты она любовалась своей красотой и приступами чувства любви к мужу, детям, родителям, ко всем людям, это был ее высший душевный взлет к достижению идеала человека. Все это в ней проявлялось не в мыслях, не в самопереоценке, не в психологическом анализе, а как естественная ее сущность, углубленная, может быть, процессом общественного труда, из чего и вылепилась вся ее натура.

Михаил Александрович затем позвал ее в свой директорский кабинет – небольшую комнату с одним окном, в которой стояли большой письменный стол, заваленный книгами, два простеньких кресла перед столом, книжный шкаф, полный книг, а по стенам из подвешенных горшочков дрались лианообразные растения, которые тут назывались комнатными растениями.

В углу по правую руку от стола, на специальной подставке, сделанной учащимися, стоял небольшой бюст Ленина. Весь правый край стола занимал компьютер.

Усадив Татьяну Семеновну в кресло, Михаил Александрович сел на обычное свое место за столом, молча, продолжительным взглядом посмотрел на будущую учительницу, как бы что-то взвешивая в мыслях, потом решительным движением выдвинул ящик стола, вынул и положил на стол пухлую папку, прикрыв ее рукой, доверительно поведал:

– Вот тут лежит черновик рукописи моей будущей докторской диссертации, которую я назвал Детско-юношеский школьный коллектив в условиях социального расслоения российского общества. Я хочу просить вас прочитать ее и дать свой критический отзыв. Причем не смущайтесь, пусть ваши замечания будут проистекать не с научной, даже и не с профессиональной, учительской точки зрения, а просто с товарищеской, с точки зрения мыслящего человека, и пусть вас не смущает название и назначение этого труда – докторская диссертация. Мне будет дорог отзыв представителя производственного коллектива, несущего дух пролетариата.

Просьба директора для Татьяны Семеновны явилась такой неожиданностью, что она не только растерялась, а даже испугалась такой просьбы. Она внимательно посмотрела на Михаила Александровича, желая выяснить для себя, серьезно ли он сделал такую просьбу и для чего? Не испытывает ли на какой-то предмет? И тут же устыдилась своей мысли, подозревающей скрытое намерение в предложении директора. Под его открытым, дружественным, как бы просящим взглядом она покраснела. Ощущая жар в щеках, поспешно, пугливо произнесла: