Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 52 страниц)

– Держи, Петр Агеевич, снимешь чехол, как станете подниматься на машину. Надеюсь, что из твоих рук его никто не вырвет, – улыбнулся Сергутин.

– Разве что вместе с руками, – так же с улыбкой ответил Петр, прекрасно поняв, что означали слова и улыбка рабочего рабочему.

– Через десять минут заревет гудок, – взглянув на часы и обращаясь к главврачу, сообщил Сергутин и пошел на проходную.

Корысть и злость одолевают натуру

А в это время в своем кабинете не находил себе места директор завода Маршенин. Страдая болезненным самолюбием, чрезмерно самоуверенный, он вместе с тем был бездарным человеком и не умел относиться к своим решениям с критическим самоанализом, не способен был вникнуть в скрытые движения в общественной жизни и в общественном мышлении.

Однажды он уверовал в то, что рабочие, сознание которых было отравлено ядом либерально-буржуазной пропаганды через наемно-подчиненные средства информации, и которые были запуганы и угнетены постоянной угрозой остаться без работы и без средств существования, эти рабочие, по его мнению, приведены к неспособности на организованность протеста. С этой своей уверенностью он спокойно жил и творил свои корыстные, порой преступные и уж, конечно, антирабочие, антинародные дела, как, например, проворачивал дело с больницей. Он не взял себе в резон того, что люди раскусили его тайный замысел ликвидировать заводскую больницу, а здания и сооружения присвоить и приспособить подо что-то другое. Это уж была задумана не простая воровская приватизация, а злостное, циничное ограбление бесправных людей.

Он знал о готовившемся митинге, но первоначально отнесся к этой акции спокойно, не веря, что каким-то медработникам удастся собрать и провести массовый митинг. Он не ведал, что за организацию митинга взялись коммунисты завода с их правдой и пониманием трудовых людей. И он спокойно сидел в своем кабинете.

Но когда до его кабинета долетел сегодня могучий гул многотысячных людских голосов, он вышел в коридор заводоуправления и выглянул в окно на призаводскую площадь. Он увидел целое многолюдное море, какого здесь никогда не видели, и его охватило сильное чувство негодования на народную массу и чувство злости на власти города, допустившие такое многолюдное, им не санкционированное сборище. Он широким шагом вернулся в кабинет и набрал телефон главы администрации района Волкова и безапелляционно, повышенным тоном спросил:

– Евгений Сергеевич, вы разрешили проведение митинга около моего завода?

– Во-первых, нельзя, ли, Леонтий Васильевич, повежливее разговаривать с главой района? А во-вторых, я только от вас вот услышал, что возле завода собирается митинг. У администрации района на проведение митинга и на уличное шествие никто разрешения не испрашивал.

– Ну, так запретите это сборище, никем не разрешенное.

– На улицах и площадях района, еще раз вам говорю, Леонтий Васильевич, никакой митинг не собирается. А если на заводской территории вы прямо или косвенно собрали людей, то это ваша проблема, вы ее и решайте. У вас все?.. Будьте здоровы.

Директор бросил трубку и зло и грязно выругался в адрес районного руководителя, отказавшего ему в послушании, – и в ярости стал ходить по кабинету. Оказывается, не все в жизни вертится по его хотению, а чтобы подчинить себе всю жизнь путем ее покупки, у него еще не достает капитала, но время работает на него. А пока мысли в его голове завертелись в бешенном озлобленном вихре в такой темной смеси, что он не мог выдернуть хоть одну ясную, и уже почти бегал по кабинету.

И в это время могуче заревел заводской гудок, в окнах задрожали стекла. Гудок заставил директора подпрыгнуть и подбежать к внутреннему переговорному аппарату. Он вызвал главного инженера.

– Это что такое? – закричал Маршенин.

– Гудок, – спокойно ответил инженер.

– Почему такое, кто разрешил? Сию минуту прекратить!

– Сейчас же разберусь, Леонтий Васильевич.

Но гудок проревел все три минуты во всю мощь завода, бывшего флагмана советского станкомашиностроения и заставил насторожиться весь город. Когда гудок вдруг смолк и сдул напряжение, показалось, что завод булькнул в мертвую глубину темного омута, и на поверхности не осталось и следа.

Но след тотчас проявился: из всех живых цехов и закоулков на заводской двор хлынули толпы рабочих. Директор видел это дружное движение из окон кабинета. Его вдруг охватил неведомый страх: вскинулась мысль о какой-нибудь новой аварии и большом ЧП.

– Что случилось, черт возьми, – дико вскричал побледневший Маршенин перед переговорным аппаратом, включенным на общую слышимость.

В эту минуту в кабинет шагнул главный инженер и спокойным тоном, с усмешкой на губах и игривым блеском в глазах произнес, подходя к директорскому столу:

– Я скажу: рабочие объявили двухчасовую стачку в защиту заводской больницы, – и наглядным образом пригладил свою всегда гладко причесанную голову, затем согнутым пальцем тронул коротко постриженные, аккуратные рыженькие усики и вызывающе воззрился на директора, как бы говоря: Ну, а что теперь ты предпримешь?

Главный инженер был в необъявленном конфликте с технически малограмотным Маршениным и сейчас был доволен тому, что находящиеся в постоянном конфликте с директором рабочие прибегли, наконец, к практическим решительным действиям.

Маршенин округло расширенными глазами воззрился на главного инженера, и некоторое время молча стоял с раскрытым ртом, словно какое-то слово деревянной щепкой застряло в его горле и не давало возможности ни произнести это слово, ни закрыть рот. Чем бы кончилась эта паралитичная немая сцена – неведомо, если бы призывно не запищал городской телефон. Маршенин враз очухался, поспешно схватил трубку.

– Маршенин у телефона, – он умел держать марку с начальническими лицами, однако с дрожью в голосе не сразу справился – в нем еще клокотали то ли испуг, то ли злость, то ли и то, и другое.

– Знаю, что Маршенин, Гринченко говорит, здравствуйте, Леонтий Васильевич, что у вас стряслось опять, чего вас мандраже колотит? Своим ревуном вы весь город подняли на дыбы.

– Ничего аварийного не произошло, Николай Михайлович, рабочие двухчасовую стачку объявили, гудком призвали к началу, – стал успокаиваться Маршенин. Обычно, если удается все понять, что произошло, и признать происшедшее осмысленно, то это приводит к нервному успокоению и к способности принимать деловые решения.

– Вы считаете, что стачка всех заводских рабочих ничего не значит? – заметил Гринченко.

– Я имею в виду технические аварии.

– А социальные аварии на производстве, по-вашему, не влекут экономических издержек? Да стачка вас в трубу выдует, а она, труба, у вас еле дышит… Что думаете предпринимать?

– Пришлите на завод взвод омоновцев – и все погаснет, – попросил директор, но робким голосом и тут же посмотрел на главного инженера.

Главный инженер болезненно поморщился и неодобрительно покрутил головой. А из трубки громко прозвучал возмущенный голос:

– Я вам не царский или столыпинский и даже не ельцинский генерал-губернатор, а избранный народом администратор области, пусть не всем, а только частью, но, тем не менее, избран с наказами защищать их, в том числе и от вашей напасти. А потом, поостерегитесь спровоцировать весь город на поддержку ваших рабочих. Поднимется город, – он нас двоих, да еще кое-кого дополнительно подгребет и выметет на мусорную свалку. Так что как спровоцировали стачку на своем заводе, так извольте и уладить дело, пока совсем не обанкротились.

– Да как я спровоцировал стачку? – почти плаксивым голосом промолвил растерянный директор, поняв, что его оставили один на один и с нынешними рабочими, и с бывшими рабочими, им же выставленными за ворота завода, и сейчас они, хотя и по разные стороны ворот, но собрались все вместе, и это было то грозное, что станет неумолимым и не побоится его локаута, а фабрики, которую он задумал в тайне для подпорки его частных капиталов, у него еще нет, и магазины могут быть разбиты и разрушены в одночасье. Так что не случайно в его голосе сами собой появились плаксивые нотки, которых он и не устыдился, к своему удивлению, потому что вдруг увидел и почувствовал себя беспомощным и беззащитным. А из трубки звучал рассерженный голос главы области:

– А что, я ее спровоцировал? Что от вас требуют рабочие?

– Погасить задолженность по больнице и восстановить полное ее финансирование и нормальную работу.

– Ну, так вот то-то же. И за это вы хотите их разогнать и заставить молчать с помощью ОМОНа? Это, отнюдь, не заставит их забыть о своих правах на жизнь.

– Но у меня нет средств для содержания больницы…

– И на лечение рабочих? Пусть болеют и мрут, как мухи осенью? Вы об этом не думаете? Поэтому сами не финансируете и городу не желаете ее передать, вознамерились ее прикарманить?

– Но ведь…

– Никакого ведь!.. Высасываете силы рабочих с помощью наемного труда по контракту, да к тому же труд скверно оплачиваете, так извольте позаботиться о здоровье работников, о восстановлении сил, или как у вас, у деловых называется, о расширенном воспроизводстве, в котором ведущим элементом выступает рабочая сила, господин частный предприниматель, которую, кроме эксплуатации, надлежит поддерживать в жизнетворном, человеческом состоянии. Не перекладывайте, господа капиталисты, свою обязанность о поддержке уровня расширенного воспроизводства на органы власти, что, однако, означает вытянуть две жилы с того же работника… Вот так, уважаемый Леонтий Васильевич. И не вздумайте обвинять меня в прокоммунистической пропозиции. Расширенное воспроизводство – старая истина разумной политэкономии, усвоенная разумными капиталистами. Вот так, – будьте здоровы, идите к людям и объявите, что отдаете им их больницу… – и телефон часто запищал.

Во все время телефонного переговора директора с главой области главный инженер стоял подле стола молча, отвернув голову в сторону. Он то распускал губы в насмешливой улыбке, то с сарказмом морщился, то посылал в сторону полный издевки иронический взгляд, и во всем угадывалось его удовольствие от того неловкого, комедийного, как ему казалось, потерянного положения, в котором оказался директор при разговоре с главой области.

Директор медленно положил телефонную трубку и минуту молча, в растерянной задумчивости постоял, глядя на свой стол, где в беспорядке лежали в большинстве своем ненужные бумаги.

– Понятно – сам перетрусил господин губернатор… а трусость способна на непредсказуемые меры, – произнес директор после задумчивого молчания.

Как и у тебя самого – ничто не предсказуемо, по себе о других судишь, – подумал в ответ главный инженер.

Потом директор подошел к окну и выглянул во двор завода. Там, заполнив всю свободную площадь у ворот и в глубь двора, стояла многотысячная масса рабочих из цехов и над ней звучала речь с митинга. Директор почти осязаемо ощутил, как эта речь, широко распластав крылья, объединяла людей и, крепко охватывая их, сплачивала воедино и звала за собой, вооружая уверенностью и силой. Он даже разглядел отдельные лица: некоторые из них были слегка запудрены копотью, по щекам виднелись следы потеков пота, открытые лбы потно блестели на солнце, на усталых лицах сверкали глаза и белели зубы. Люди стояли молча, с суровой сосредоточенностью на лицах, затаив скопившуюся злобу, и, казалось, ждали ту минуту, когда эту злобу можно будет выплеснуть на директора завода, по сути дела присвоившего и разорившего их завод и теперь решившего оставить их и без больницы.

При этой мысли он отвернулся от окна, вскользь глянул на главного инженера и, скорее для себя, чем для него, проговорил:

– Однако, что же сейчас нам делать?

– У нас один вариант – выйти на митинг, – с улыбкой предложил главный инженер, трогая свои рыжеватые усики, – этим мы разоружим митингующих и собьем накал страстей, – но при себе он оставил секрет, как он решил разоружить митингующих.

И директор этого не заметил, он доверял главинжу на слово, но у него тоже тайной блеснули глаза, главные руководители завода, встревоженные массовым митингом, друг перед другом играли в кошки-мышки.

Митинг – урок

Для собравшихся людей перед проходными грозный рев заводского гудка был неожиданным. Многотысячная толпа, сжатая в плотную человеческую массу, вздрогнула всем своим многолюдным телом и затихла в ожидании. Не зная, для чего предназначался сигнал гудка, толпа качнулась и вплотную подвинулась к машинам сжатой жарко дышащей стеной.

Но люди тотчас успокоились, видя вышедших из проходных Костырина Андрея Федоровича, Полехина Мартына Григорьевича, Полейкина Кирилла Сафроновича, выносившего Знамя Сергутина Николая Кирилловича – все члены партбюро – и еще троих незнакомых Петру Агеевичу рабочих. Костырин подал знак главврачу и Золотареву, и все стали подниматься по приставным ступенькам в кузов машины. Петр Агеевич стал расчехлять Знамя, и в этот момент его тронули за плечо. Петр оглянулся: перед ним стоял рослый, спортсменистый парень. Петр тотчас узнал его, это был Андрей Гаврилин, соученик и друг его дочери Кати. Петр удивленно воскликнул:

– Андрюша? Ты что?

– Я хочу вместе с вами и хочу выступить… Вы доверьте мне, я не подведу, – зардевшийся лицом и смущенно блестя глазами, сказал торопливо Андрей.

– Да, да! Это очень хорошо и очень верно, дружок! – с радостью воскликнул Петр Агеевич. – Пойдем со мной.

Они со Знаменем поднялись на машину, и Петр Агеевич представил Андрея Костырину и Полехину, говоря:

– Вот Андрей Гаврилин – знакомый мой, желает вместе со мной постоять под Знаменем и выступить, если будут выступления.

Костырин и Полехин горячо и доверчиво пожали Андрею руку, и с дружеской улыбкой Полехин сказал:

– Мы доверяем Петру Агеевичу, а значит, и вам, товарищ Гаврилин, и приветствуем ваш мужественный поступок, он верный, такой ваш поступок, становитесь под наше Знамя.

Петр Агеевич подошел к борту машины, держа Знамя в левой руке, чтобы дать возможность Андрею встать с другой стороны, и Андрей встал с другой стороны Знамени и взял древко правой рукой. Все другие встали вправо от Знамени.

Тем временем гудок завода умолк, обрушив на головы людей напряженную, тяжелую тишину. Но вот со двора завода с последним вздохом гудка послышался шорох множества человеческих шагов и голосов, к воротам со стороны двора придвинулась плотная и еще горячая толпа рабочих. А за спинами остались вдруг замершие цеха с их на время замолкнувшими станками, конвейерами, кранами, прессами, моторами. Площадь перед проходными разразилась бурей дружных и радостных приветственных аплодисментов, громких возгласов, такими же дружными аплодисментами и криками ура ответил заводской двор.

Андрей Гаврилин, взволнованный и напряженный, с пылающими по-юношески щеками, с жарко блестящими глазами, взглянул на Петра Агеевича, и тот понимающе, сменив руку на древке Знамени, молча обнял Андрея за плечи, и никаких слов при этом не требовалось, а они, слова, вероятно, не смогли бы измерить силу этого момента душевного единения людей, и Андрей впервые в жизни своим молодым сердцем почувствовал великую мощь рабочей организации и был счастлив своей причастностью к этой мощи рабочего объединения, способного претворить в жизнь величайшие свершения. Он крепче сжал пальцами своей уже трудовой руки древко Знамени и строго замер под его бордовым горячим бархатом, перед многотысячным блеском глаз возбужденных людей.

Вставший у микрофона Костырин громко произнес:

– Товарищи!

Это слово, повторенное и усиленное громкоговорителями, как эхо, впервые за десять лет прозвучавшее на этой площади, как призывный набат, заставило людей вздрогнуть и оживиться.

У Петра Агеевича это слово, свободно и вдохновенно произнесенное на заводской площади, где оно было как бы под негласным запретом или как бы стало неуместным вОТ уже на протяжении десяти лет, сильно толкнулось не только в сердце, но и в сознание, которое тотчас воспламенилось мыслью, что вместе со словом товарищ стало запретным и слово социализм. Слово товарищ венчало, социализм, как венец равенства и свободы на труд и на благо жизни. Враги социализма тщатся внушить, что к социализму возврата нет, значит, нет возврата и к слову товарищ. Но закоснелым либерал-демократам и их тупоумным идеологам невдомек, что социализм – общество, шагающее из будущего, и его венец слово товарищи – тоже из будущего. А что будущее, сменяющее устаревшее, может остановить?

Под влиянием этой мысли Петр Агеевич ощутил, что вся его фигура пошла как бы в рост, что он словно возвысился над сумеречной простертостью нынешней жизни. Он взглянул на Андрея, увидел пламенеющее воодушевлением лицо и порадовался за молодого друга, а теперь он стал другом не только его дочери, но и его.

– Товарищи! – повторил Костырин вдохновенное слово, – Мне, бывшему инженеру завода, проработавшему вместе с вами более полутора десятка лет и выброшенному тоже вместе с вами за эти ворота, моими и вашими товарищами поручено открыть наш митинг. Митинг собрался по инициативе и по призыву работников заводской больницы для коллективной защиты нашей больницы от закрытия и разорения. Нынче некому в государстве побеспокоиться о нашем здоровье кроме нас самих. Так надо спасти нашу больницу, чтобы можно было хотя бы подлечиться от недугов, которыми нас награждает государство во главе с антинародным правительством и президентом. По этому поводу предоставим возможность высказаться главному врачу больницы Корневому Юрию Ильичу.

Главврач придвинулся к микрофону, взял обеими руками стойку, но, вдруг осознав значение собравшегося моря людей, заволновался. От волнения спазмы перехватили ему горло, и он никак не мог произнести первое слово. В толпе заметили его волнение и затруднение с началом речи, зааплодировали и закричали: Говори, Юрий Ильич! Не робей, мы поддержим!

– Волнуется главный врач, – шепнул Петр Агеевич Андрею, – на операциях не волнуется, а тут заволновался… Что значит на людях – и хирург стушуется.

Наконец, Корневой справился с волнением и вместе со спазмой решительно выбросил первые слова своего обращения к тысячеголовой толпе:

– Дорогие товарищи, уважаемые наши пациенты! Мы, работники заводской больницы, которые присутствуют здесь почти в полном составе, очень вам благодарны за то, что вы откликнулись на наш призыв о защите больницы и пришли сюда. Давайте вместе – мы, работники больницы, и вы, ее пациенты, отстоим нашу больницу от ликвидации.

– Отстоим! Не уйдем отсюда, пока не получим решения за больницу. Не дадим закрыть и разорить! – откликнулась многотысячными возгласами толпа.

Юрий Ильич взял себя в руки, заговорил своим обычный докторским внушающим тоном. Толпа плотнее подвинулась к нему могуче дышащим тысячеголовым телом и смотрела на него решительными, преданными глазами, как на бескорыстного избавителя от смертельных опасностей. И в тот же момент, как он заговорил с рабочими, он одновременно еще раз представил себе как много своих духовных и физических сил потратил в борьбе по спасению больницы, пережил несчетное количество нервных потрясений из-за искусственных трудностей в спасении жизни больным и покалеченным людям – рабочим завода. По долгу своего призвания и врачебной совести он боролся за спасение жизни каждого человека в невероятно тяжелых условиях, намеренно, с умыслом созданных нечестными, корыстолюбивыми людьми. Его до боли в сердце угнетало то, что он видел вокруг себя вдруг появившееся полнейшее пренебрежение к тяготам больных, обездоленных, порой обреченных не только по злой воле директора завода, но и тех злонамеренных людей, которые враз, как по дуновению тлетворного болотного воздуха, породили таких отвратительных людям типов, как их директор.

И он кожей почувствовал всю ужасную правду атмосферы либерально-рыночного режима, скрывающего от людей труда свою классово-капиталистическую сущность. И сейчас свет увиденной им правды привел все его существо в трепетное волнение. Его охватило желание зажечь светом этой правды стоящих перед ним людей.

– Уважаемые мои друзья! – выдохнул он слова с искренним чувством доверия, заряжая и себя новой силой веры. – Вы строили нашу больницу, а потом все последующие годы именно вы своим трудом содержали ее в наипрекраснейшем состоянии. А мы, медработники, завоевали ей ваше уважение и славу на всю область как лучшей больницы.

– Верно говорит Юрий Ильич, – выкрикнул мужской голос.

– Мы построили не только больницу, а и завод, и все, что видно кругом, – уточнил другой голос.

– Справедливо вы говорите, товарищи, – отвечал главврач. – Мы все вместе выстроили жилые и родильные дома, заводы и Дворцы культуры, а в целом мы построили для себя общество правомерной, достойной людям труда жизни, основой которой была общественная собственность, а высшей ценностью в ней была жизнь каждого человека.

Юрий Ильич, проводивший свою деятельность большей частью у операционного стола и привыкший больше к коротким репликам и командам, задохнулся от волнительной речи, на минуту умолкнул, протяжно вздохнул, окинул глазами сгрудившуюся вокруг толпу и, удостоверившись, что его слушают, более уверенно продолжил:

– Но вот в Россию явилось иудино племя, которое, видать, по указке мирового империализма задалось целью свести со света за двадцать пять-тридцать лет российский народ со стапятидесяти миллионов человек до пятидесяти миллионов, то есть уменьшить нас, русских людей, на две трети. И эту задачу иудино племя демократов-либералов решает ускоренными темпами, сводя в могилу ежегодно по миллиону и более человек различными способами, вплоть до низведения человеческого генофонда. А уничтожат русский народ, – исчезнет и весь славянский род – светоч междурубежья Запада от Востока. В ряду этого иудиного племени старательно, даже очень старательно шагает наш директор, ибо, чем можно объяснить полное забвение, даже игнорирование на заводе дела техники безопасности и охраны здоровья, закрытие доставшихся от советского времени оздоровительных для рабочих профилакториев, домов отдыха, молодежных туристических баз, детских лагерей и вообще ликвидацию всех санитарно-профилактических мер на предприятии. И вот под конец добрался до больницы, которую ликвидирует прямо-таки выморочным образом. Все это вызвало в нашем микрорайоне увеличение в три раза заболеваний, и в два раза увеличилась смертность. Вот мы, работники больницы, и решили обратиться к вам, чтобы общими усилиями остановить директора. Хоть на последнем этапе разрушения советского комплекса здравоохранения, охраны вашего здоровья и спасения сотен ваших жизней не позволим ему закрыть больницу, ликвидировать замечательный лечебный комплекс, что он задумал под предлогом недостатка денежных средств. Злонамеренный замысел его проявляется и в том, что он не желает спасти больницу путем передачи ее городским органам здравоохранения. Они согласны принять и сохранить больницу для нас с вами. Но в этом надо заставить директора подчиниться воле рабочих. Сделать это мы сможем все вместе, общими силами… Сегодня, вот здесь на многотысячном митинге! Сегодня – или никогда! Просрочка времени – смерти подобна! И для больницы, и для нас… Так давайте же образумимся, возьмемся за ум, остановим процесс самоумерщвления, через наше слабоумие, слабоволие, позволяющие директору-капиталисту нас заживо в землю вгонять. Так давайте же встанем стеной непреодолимой и скажем свое рабочее слово: Нет! Довольно! Не позволим нас заживо в гроб класть!

Он видел, что перед ним были хмурые, озадаченные лица, но глаза светились блеском решительности и мужества, и понял, что своей речью он разбудил людей и подготовил их к стремлению добиться победы, и почувствовал себя человеком, поднявшим факел, освещающий правду и смысл их борьбы. И, воспламенившись этим чувством, он подтолкнул себя вверх и патетически добавил:

– Приспело время, товарищи, нам понять, что только мы сами себе можем помочь, только сами себя можем защитить от домогательств таких владельцев частного капитала, как наш директор. Обманом и ложью они в одночасье прибрали к своим рукам все богатства страны, созданные нашими рабочими руками и талантом, и превратили в свой капитал – орудие власти над нами и, вместо благодарности, поручили демократам объявить рабочих, крестьян и трудовую интеллигенцию иждивенцами, лодырями и приживалками государства и частного капитала. Так время нам сказать во всеуслышание, что всему голова – труд и что он есть всему хозяин и всему владыка, и встать на свою защиту по принципу: один за всех, все за одного, только так мы победим – все за одного!

Ему шумно аплодировали, одобряли возгласами, а из рядов стоящих ближе к машине он услышал голоса:

– Вот – мы их выкормили и продолжаем кормить, а они нас – иждивенцы, дармоеды, вроде как тунеядцы.

– Они нас ободрали, как липку, а нам – суму нищего.

– Это чтобы к ним на поклон за ради Христа.

– Директора сюда! – раздался громкий крик.

– Давайте директора! Делегацию к нему – вытащить на народ.

– Золотарева, Петра Агеевича с товарищами послать вытащить сюда директора!

– Правильно! Тащи к нам директора для ответа на разбор, Петр Агеевич, – предложение поддержалось аплодисментами окружающих людей.

Петр Агеевич внимательно слушал главврача и не только соглашался с ним, но слагал и себе речь в поддержку сказанного Юрием Ильичем. Одновременно он высматривал в толпе жену, не сомневаясь, что его Таня должна быть в этой массе людей. И он, действительно, нашел ее на правой стороне аллеи вблизи от машины.

Она стояла вместе с директором своей школы в окружении работников магазина во главе с Галиной Сидоровной, и он ко всем им почувствовал теплое волнение в сердце. Он внимательно смотрел на Татьяну и словно вызвал ее встречный взгляд. Он покачал ей Знаменем, а она ответила ему коротким взмахом руки. Она давно ждала его встречного взгляда и сейчас ответила ему одобрением и поддержкой.

Голос, обращенный к нему из толпы, прозвучал для него негаданно, он вздрогнул от неожиданности, тотчас оглянулся на Полехина и Костырина. Те кивнули ему вроде как о своем согласии, но в это время со двора, из-за ворот, послышались выкрики:

– Сам идет!.. Идет директор!.. В сопровождении.

Директор вышел через проходную в сопровождении главного инженера и своего помощника, направился к машине, ни на кого не глядя. Он без усилий, пружиня ногами на ступенях, взошел в кузов машины, не обращая никакого внимания на стоявших здесь людей, лишь бегло скользнув по их лицам холодным взглядом, подошел к микрофону, взял в руку его стойку и некоторое время помолчал.

Он острым взглядом прищуренных глаз обвел лица близ стоящих людей, словно прощупывал их, соизмеряя силу многотысячной толпы со своей силой. Перед ним стояла непреклонная в своей решимости человеческая стена, ни на одном лице он не нашел ни сочувствия, ни уважения, ни доверия, ни уступок. Но его натура, переполненная яростью стяжательства и злобой к противникам необузданного инстинкта наживы, была ослеплена этими чувствами и не давала ему возможности разглядеть и понять реальное настроение людей вокруг него.

Пока он молчал, кто-то снял с ворот замок, ворота распахнулись, и со двора завода выдвинулась сжатая масса рабочих. С тяжелым дыханием рабочие вплотную придвинулись к машине, нарушив тишину веселыми, бодрыми возгласами. Краем глаза директор завода видел, что проход назад, где он мог укрыться, ему так же закрыт, как и вперед. Отступления не будет, его не выпустят из толпы.

Из массы ожидавших людей крикнули:

– Говори, директор, чего в молчанку играешь!

– А что он может сказать? – это уж был голос с оттенком угрозы.

– Говори, как будет дальше с больницей? – потребовали со стороны заводских рабочих.

– Вы по вопросу больницы и собрались? – не сдерживая своего раздражения, насмешливо начал свою речь Маршенин, ощущая, однако, нелепость своего вопроса, но в том же тоне раздражения и насмешки продолжал: – Все, что касается заводских объектов и служб, так это – производственно-хозяйственное имущество администрации завода, и мы не станем позволять постороннего вмешательства, и будем расценивать его как посягательство на акционерную собственность, которая охраняется законом как частная собственность.

– А здоровье и жизнь людей не охраняются законом? – раздался гневный голос МУЖЧИНЫ из аллеи.

– У них теперь, что у государства, что у директоров, здоровье людей простых ни в какой счет нейдет, – поддержал со злым сарказмом другой голос.

– Все они, и государство и буржуины, соединились нынче в одно – с рабочего люда последнюю шкурку содрать, а народу – кукиш с постным маслом, – истерически слезливо прокричала пожилая женщина в белом халате.

– Видишь, Андрюша, люди всё тонко понимают, потому вот и злится, бесится хозяин. Даже, видишь, загривок набряк, тоже оттого, что чует кот, чье сало съел, и понимает, что организованный народ ему не пересилить, – полушепотом заметил Петр Агеевич, приклонившись к Андрею, потом добавил: – А здоровье людей государством, действительно, не охраняется: сбросили капиталисты со своих счетов, дескать, выживай, как можешь, иначе такой чехарды с больницами не устраивалось бы. На здоровье людей, на образование детей в бюджете денег нет, а буржуев освобождают от налогов, перекладывают их долю опять же на людей трудящихся.

– Народ трудовой, наверняка, все это понимает, но упорно не реагирует своим дружным, общим движением протеста, – тоже шепотом ответил Андрей на слова Петра Агеевича.

Петр Агеевич, не задумываясь, заметил:

– Организатор нужен! Вот взялась парторганизация заводских коммунистов – и организовали митинг, и будет решен вопрос с больницей.

На выкрики из толпы директор не ответил – не стал вступать в пререкания, он, похоже, только сейчас догадался, что перед таким количеством народа, перед такой сплоченной толпой, движимой одной целью, пререканием своей задачи ему не решить. И, будто подслушав разговор Петра Агеевича с Андреем, он заговорил примирительно:

– Но на содержание больницы, да еще такой большой, у завода, или у акционерного общества, действительно, нет финансовых средств.

Завод стоит перед абсолютным банкротством. Обанкротится завод – тогда кому требования станете предъявлять и в отношении чего? – говорил директор неожиданно для самого себя слезливым тоном.

Но жалобный тон не возымел действия, не вызвал понимания, напротив, в Маршенина полетели негодующие, сердитые реплики:

– А кто довел завод до банкротства?

– Хозяин! кто же еще?

– Какой он хозяин? – ворюга!

Шум и гвалт возмущенной толпы все больше сгущался и окружал машину напористыми волнами. Но директор стоял непоколебимо, он выловил из накаленного гвалта вопрос: А где же рабочим людям завода лечиться? и громко в микрофон прокричал: