Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 52 страниц)

Но от продолжения разговора женщин отвлекло объявление о выступлении Андрея.

Сообщение Костырина о рождении районной организации компартии возбудило неожиданно бурю оваций и приветствий. Костырин с радостной улыбкой и сияющим лицом встретил и выдержал эту волнующую бурю, оглянулся на своих товарищей, разделяя с ними свое торжество, потом бодрым голосом сказал:

– А теперь мы обещали предоставить слово нашему молодому знаменосцу Андрею Гаврилину… Пожалуйста, Андрюша.

Молодое пополнение

Андрей, передав Знамя Золотареву, без смущения, смело шагнул к микрофону, однако в ту же секунду почувствовал, как что-то напряглось в груди, потом сердце затрепетало, как перед выходом на спортивный ковер, и в ту же минуту успокоилось, пошло ровно, в ритме нового напряжения сил.

– Товарищи! – без промедления преподнес он яркое слово обнимавшей его и жарко дышавшей ему в лицо толпе взрослых людей. Сказал без смущения и смело, голос у него был уже устоявшийся, по-мужски укрепившийся, возможно, физическими занятиями в спортивной секции, а звонкость и задорность голоса были юношеские, сохранявшие еще что-то из отрочества, из поры, когда свершалось становление личности и ее характера. И все это было понято взрослыми и вызвало ласковые отклики, скорее, за отвагу, чем за яркое обращение.

– Дорогие наши старшие товарищи! – повторил Андрей слова, знакомые ему с детства, но высокий смысл которых он с сердечным волнением понял только в эту минуту, и почувствовал, что смысл этот вошел в его кровь на всю жизнь, и для этого понимания надо было пройти по жизни путь длиною в семнадцать лет до трибуны на многотысячном митинге взрослых людей. – Я вышел на эту трибуну высокую от имени молодых, от имени своих сверстников-учащихся. Я в этом году буду учиться в одиннадцатом классе, учусь я хорошо, рассчитываю заслужить Золотую медаль, – ему аплодировали, – прочитал много книг и летом читаю по одной книге в неделю. Так что говорить с вами буду вполне осмысленно, – он улыбнулся и обвел толпу веселым, слегка лукавым взглядом, а что запев своей речи он сделал еще с детской простотой, так это было его маленькой хитростью – не показать себя слишком взрослым и не оттолкнуть от себя серьезных слушателей.

Ему дружно, покровительственно аплодировали и по родительски похохатывали, поддерживая его смелость.

– Прежде всего, меня очень обескураживает то, что среди вас почти нет молодых людей, подобных мне, учащихся старших классов, студентов. Отгораживаетесь вы от нас, отталкиваете вы нас от себя при совершении разных общественных акций и мероприятий. В то же время между собой толкуете, что, дескать, молодежь нынче какая-то не такая, как вы, стала, не в родителей, видите ли, пошла. А как ей в родителей быть, если ее от всего общественного, общенародного отстраняете, отпихиваете? В школе – учащихся, в вузе – студентов лишили права на детско-юношеские, студенческие организации, на общественные дела и мероприятия. Вместо этого дали им ночные бары, дискотеки и разные тусовки, эти злачные места морального разложения и растления молодых людей с хмельными напитками, курением, наркотой и отвратительной эротикой. Вот сегодня, для примера, здесь такая большая, важная, поучительная акция произошла. Каким воспитательным результатом она обернулась бы для молодых людей! Но их нет здесь, не пригласили вы их, не пустили сюда. Да и вам была бы помощь в защите больницы, – он на мгновение умолк, перевел дыхание, окинул глазами толпу поверх ее голов, а вглядеться в лица, в глаза сробел, подумав, что поучает взрослых дядей, тетей, но тут же отогнал эту мысль, решив, что другого случая и другого места, кроме митинга, он не найдет, чтобы высказать взрослым все, что наболело.

И еще более наступательным тоном закончил первую свою мысль:

– Так что извините нас, уважаемые старшие товарищи, именно вы станьте нам старшими товарищами, тогда поймете: то, что вы нам приготовили, что преподнесли своим детям вместе с рыночными реформами, то и получаете или уже получили, как будто рыночные реформы обязательно должны быть смешаны с тленом капитализма.

Эти его слова вызвали в толпе оживление, распылились над ней горчичным порошком, вызывая раздражение совести. Андрею дружно и нервически аплодировали и несколько голосов крикнули:

– Молодец парень! Правильно – покрой нас!.. Посыпь в глаза перцу, чтоб головой затрясли!..

Андрей про себя отметил реплики и продолжал высказывать свои отстоявшиеся в нем мысли за время поездок по районам с отрубями:

– Верните нам наши детские и юношеские организации – пионерские дружины и отряды, комсомольские организации и комитеты, ученические и студенческие советы и все другое, что у нас было, и мы сами организуем самовоспитание, самооборону и наступление и против наркомании и алкоголизма, и против ночных дурманящих дискотек и первобытно-дикарских игрищ, и против нравственной распущенности и уроков по так называемому регулированию семьи. А если вы, взрослые, нам во всем поможете и поддержите, если вы, наконец, решитесь встать с требованием принятия законов, направленных на защиту детей и молодежи, мы сомкнем общий фронт против всего зла, которое нас опутало липкой грязной паутиной, и заставим его отступить. Только надо вот так, как сегодня, всем дружно подняться и потребовать: прочь грязные руки от наших детей и юношества! Детям чистое, светлое, по-настоящему защищенное счастливое детство! Но с этим требованием к властям вы почему-то не выходите на улицу, единственное место народной борьбы. Впрочем, есть еще одно место борьбы – избирательные участки.

Последние слова Андрей произнес с таким жаром и волнением, что задохнулся и закашлялся, отчего очень смутился, слезы выступили у него на глазах, он кулаком, по-детски поспешно вытер их, на минуту сбившись с речи.

Воспользовавшись паузой, притихшая было и, казалось, растерявшаяся публика от наступательного и горячего внушения и требования молодого человека, вдруг бурно взорвалась громкими аплодисментами и возгласами: Правильно! Умно! Поделом!

Стоявшие на трибуне люди одобрительно переглядывались, перешептывались в поддержку. Находившаяся поблизости в толпе Татьяна Семеновна подняла над головой ладони, сильно хлопала ими, чтобы видел Андрей, потом не выдержала и крикнула ему: Молодец, Андрюша, все очень хорошо! Андрей по голосу нашел Татьяну Семеновну, улыбнулся мимолетно дрожавшими губами и продолжал:

– Но вы будто боитесь выходить с требованиями в защиту своих детей. К счастью, – в библиотеках еще задержались и нам, хотя и с опаской, но выдают читать книги советских писателей, напечатанные в советское время. По ним, как по классике, мы узнаем, какие у вас были детство и юность. Вы учились в советской доброжелательной, заботливой школе. Там думали, заботились, добивались того, чтобы каждый ученик более или менее успешно закончил школу и получил среднее образование. Там вас учили мечтать о будущем, старались помочь определить свое вступление в жизнь, выбрать по душе и по способностям профессию. Вы мечтали о профессии учителя, врача, агронома, инженера, юриста, плановика, машиниста, летчика, танкиста, космонавта. Кто обращал свой взгляд в сторону завода, видел себя передовым рабочим, специалистом высшей квалификации, знатным производственником. Вы, не задумываясь о том, знали, что у вас будет обеспечено достойное человека будущее, в котором вам обязательно по выбору будет место для приложения своего труда, своих знаний, своих способностей и все будет освещено гражданской честью, государственной поддержкой, товарищеским участием и уважением общества. На этом и строился социализм и ваш социалистический образ жизни. Но вот вы вроде бы призвали капитализм, и все порушили и теперь вынуждены бороться за свое физическое выживание, вам теперь не до высокой нравственности.

Стоявший рядом с Татьяной Семеновной высокий молодой человек с грустными серыми глазами, с большелобой лысеющей головой тронул Татьяну Семеновну за руку и негромко проговорил:

– Правильный, видать, парень, завидую ему: он знает, чего хочет, и будет добиваться. И, будьте уверены, – добьется своего, но по справедливости, без уступок и лести добьется.

– Да, парень он правильный и серьезный, – ответила Татьяна Семеновна.

– Вы его знаете?

– Хорошо знаю – он учится вместе с моими детьми в одной школе, – ответила Татьяна Семеновна, а что и ее дети правильные, было слышно по ее горделивому тону, и сосед с одобрением взглянул на нее.

Андрей между тем продолжал говорить, все более распаляясь:

– Но почему же вы допустили такое, что у нас, у ваших детей, отобрали все, что в свое время ваши родители дали вам, а вы безвольно утратили. Более того, у нас отобрали даже мечту о будущем. Теперь, в буржуазной России за осуществление моей мечты (мечтать, слава Богу, нам не запрещено) родители должны заплатить десятки тысяч рублей. Но откуда у моего безработного отца эти тысячи рублей? Значит, мои мечты и мои способности так и останутся не осуществленными. А в школе нам внушают мысль, что главное в жизни человека – стать богатым, владельцем миллионов и обязательно – долларов, а как, для чего? Нам дают понять, что разбогатеть можно за счет других, превратив их в слабых, безграмотных, обездоленных бедняков, что позволит властвовать над ними. Нам перестали внушать уважение к простому человеческому труду и к человеку труда. Почетным трудом стал труд на рынке, а почетным и стоящим человеком – человек-сиделец возле своего товара, впрочем, не произведенного своими руками или коллективным трудом, а переложенного от одного спекулянта к другому, от одного перепродавца к другому продавцу заморского, закордонного барахла. А чтобы мы не могли всего этого понять нас с вашего молчаливого согласия или отстраненного равнодушия превращают в стадо дураковатых, слепых, безграмотных баранов, травят наркотиками, алкоголем, заражают СПИДом, сифилисом, девочек толкают на путь проституции, малолетних на беспризорное бродяжничество, а молодых безработных, не познавших, что такое труд, – в бомжи, современных люмпен-пролетариев. Вы, наши родители, смотрите на нас и делаете вид, что с нами ничего не случилось, что все же как-нибудь будем жить. А ведь мы умираем, протрите глаза или взбодрите свое сознание, не дайте себя окончательно обмануть в том, что будто с вашими детьми ничего дурного не происходит. Мы, ваши дети, завидуем вам, что вы жили счастливо, что умели красиво любить, и мы родились от этой вашей красивой любви. Но мы всего этого лишены, у нас, по всему видно, нет и не будет вашей красивой любви, не будет красивых, счастливых семей, не будет детей, как радости жизни. Неужели вы, взрослые люди, наши умные, добрые родители, не видите, что с нами проделывают, что мир чистогана нас делает завистливыми, злыми, мстительными, дикими, невежественными уродами? Независимо от нас в нас рождаются чувства страха, безысходности, бессилия, и вместе с тем нас обуревают звериные инстинкты. От понимания всего этого или от ужаса перед реальностью неизбежной черноты жизни некоторые из нас идут на такой шаг как самоубийство. В нашей школе за два года было четыре случая самоубийств хороших ребят. – У Андрея вдруг задрожал голос, на высокой ноте он крикливо сказал: – Не может быть, чтобы у вас не было жалости к нам! Если нет, – разбудите ее и выходите на улицу в нашу защиту, для требования изменения всей нашей жизни. И не верьте никому, что буржуазия будет работать на людей труда, тогда она перестанет быть буржуазией, она живет от энергии трудящихся, а для этого держит их самыми изощренными методами в порабощении и начинает это с молодежи… Все, я кончил, – и, оглянувшись на президиум, отступил от микрофона, медленно и негромко проговорил: – Больше не могу… – своей речью он сам себя довел до душевного потрясения, а вернее, не речью, а тем обобщением, которое он сделал, собрав вместе свои наблюдения над жизнью.

Но микрофон уловил и последние его слова и дослал до слуха толпы. И толпа тоже замерла, молчала минуту-две, осмысливая услышанное от школьника. Сказанное им было правдой, ужасной своей черной трагичностью.

Сражение начинается с первой атаки

К Андрею шагнул Полехин, взял его руку, крепко сжал ее и сильно встряхнул, щурясь от яркого солнца, а может, это был отцовский прищур от внутреннего волнения.

– Спасибо, Андрей, поддержал ты нашу парторганизацию, считай, по-комсомольски поддержал, и людей тронул за душу, молодец, – сказал Полехин, но в толпе услышали эти его слова и поддержали аплодисментами. Среди людей произошла нервная разрядка от впечатляющей речи Андрея.

– Скажи и ты, Мартын Григорьевич, что-нибудь от себя! – громко крикнули из толпы рабочих. Громкоговорители эхом повторили просьбу, и из толпы послышалось: Скажи речь, товарищ Полехин, Мартын Григорьевич!

– Ну, что ж несколько слов в заключение митинга скажу, – взял он микрофон к себе и оглядел еще раз толпу из-за микрофона, как через прицел. – Прежде всего, благодарю всех за поддержку призыва наших работников больницы, а во-вторых, поддерживаю нашего молодого оратора. Правильно он сказал, что мы своей терпимостью, своей пассивностью, своей самоотстраненностью от того, что делается в России с народом, даем либерал-демократам как бы сигнал о том, что мы будто согласны со всем, что они с нами вытворяют. Пользуясь этим, наши господа загоняют нас в капиталистическое стойло, как стадо овец, и по существу превращают нас в безгласных рабов, отчего мы даже блеять по-овечьи перестали. Этим мы сами себя губим, дорогие мои товарищи, теряем свою человеческую гордость, забыли, что человек – это звучит гордо, враз смирились с потерей гражданского достоинства. Повесили безвольно головы, как покорные волы, под ярмо капиталистического угнетения. Так если мы смирились со своей подъяремной жизнью и покорно подставляем свою шею под ярмо бесправия и угнетения, то за какие грехи туда же тянем с собою своих детей? Неужели вы не видите, какое безотрадное, темное, можно сказать, идиотское будущее мы же сами им приготовляем? Мы ведем себя так, что вроде бы виноваты перед капитализмом за социализм, за нашу общественную собственность, за Советскую власть, за нашу самостоятельность и национальную независимость от мирового капитализма, за народную победу над царско-российской тьмой и над фашизмом. Но дети наши, спросим себя, чем провинились, что у них отобрали будущее и свет жизни? Не пора ли нам одуматься, опамятоваться и воспротивиться дружно и мужественно тому, что нам навязали.

– Но как, Мартын Григорьевич, с камнем и палкой в руках? – раздался наполненный отчаянием мужской голос.

Мартын Григорьевич, не прерывая своей речи, тут же ответил на услышанный вопрос: – Зачем же с камнем и палкой? Демократы еще не все у нас отняли, они оставили нам призрак своей демократии. Этим призраком нам и надо воспользоваться, превратив демократию из призрака в реальность как оружие трудового народа, – это выборы в Госдуму, но особенно – выборы президента. Нам нужен наш президент из коммунистов. Изберем такого, а потом поддержим его – вот и может быть наша победа.

– Вряд ли, Мартын Григорьевич, – не дадут нам такую возможность.

– А мы еще не пробовали. Наш сегодняшний митинг – первая атака, с которой начинаем генеральное сражение. Не получится одно – испытаем другое. Но надо бороться всем народом, так как под лежачий камень вода не течет… Дальше хочу несколько слов сказать о положении на заводе… Мертвое дело у нас на заводе. Похоже на то, что он, как тяжело больной, уже лег на лавку и сложил на себе руки.

Полехин привел убийственные цифры и факты немощности и разорения завода и затухания производства, но затем подбодрил людей, особенно тех, что стояли во дворе завода. Он рассказал об успешной личной поездке в Белоруссию, на автомобильный и тракторный завод, на Гомсельмаш, откуда привез несколько контрактов на кооперативные заказы.

– Другие наши товарищи, – продолжил он, – побывали у потребителей в России и тоже привезли несколько заказов на остаток текущего года и на будущий год, так что если не заартачится наш генеральный, перспектива приоткрылась, особенно обнадежила Белоруссия. Но наш генеральный непредсказуемый, как ветер мая, и не понять его, чего он хочет: или того, чтобы завод поднялся и заработал, хоть на ту силу, что еще осталась, или он мыслит до конца обанкротить, добить, а остатки продать. В общем, я предсказываю, что нам предстоит борьба с ним, подобная сегодняшней, только подписывать он должен будет свой отказ от директорства, как приговор самому себе.

– Правильно будет! – раздалось несколько голосов и спереди и сзади. – Кончать надо с ним – зажрался!.. Никчемный директор!.. Для себя он не дурак!

– Вообще, что я скажу вам, коль выкликнули меня? Под крики демократов профукали мы все вместе и победу социалистической революции, и Советскую власть, и Советский Союз, и Россию, и заводы, и землю, и волю! А чего хотели? Вроде как демократии нам не хватало. Это нам-то, трудовому народу, у которого были все права? Демократам, действительно, не хватало права на демократическое хапанье от народного добра и труда. И оказалось, что мы, трудящиеся, дали хапугам от буржуазии свободу для частной наживы личного капитала, свободу для эксплуатации самих же трудящихся. А трудящимся – кукиш в масле оставили! Парадокс? Дальше некуда, такого в истории еще не было. Да, были противоречия в обществе. Но это были противоречия – между производством и управлением, между потреблением и распределением, но эти противоречия были легко устранимы без потрясений и нищеты. Теперь мы получили классовые противоречия между эксплуататорами и эксплуатируемыми, между трудом и капиталом. Не было у нас задачи революции, теперь мы такую задачу получили. Другой вопрос, как мы ее будем решать, но решать придется – жизнь к этому нас толкает. Мы, коммунисты, говорим, что в нынешнюю эпоху радикальные изменения в обществе необходимы и неизбежны, то есть, необходим возврат к общественной собственности. Но сделать этот возврат должно мирным путем, и мы указываем, как это сделать. Для начала мы не дадим спуску капиталистам – критикуем их режим, может быть, они образумятся, поймут неотвратимость такого хода развития…

– Ну, Мартын Григорьевич! Чего захотел: купцы в старой России, если рассыпали свою щедрость, – так копеечной мелочью. А нынче у магнатов сейфы с толстыми стальными стенами, через них не слышат стонов людских. Президента всем народом критикуем – здорово он образумился? – прозвучало ироническое замечание Полехину, а другой голос добавил:

– Он-то, Ельцин, пушками танковыми и создал капитализм – раздал государственную собственность в косматые руки… Теперь ты хочешь, чтобы все добровольно назад вернули?

По толпе прошел веселый шум, волной прокатилось нетерпеливое движение, похожее на волну морского прибоя, похожее на нетерпеливую поддержку возражений высказываниям Полехина.

– И все-таки, все-таки, других решений, дорогие мои друзья, пока не может быть: силы мы свои рассыпали вроде как за расхватом той самой купеческой мелочи. Демократы, которые быстро перерядились в халаты либерал-демократов, обвиняют нас за критику, а на самом деле требуют: и о том молчи, и о другом молчи, то есть смирись и терпи. И устами президента даже лозунги выбросили о терпении и примирении. А за этим стоит тайное и явное вымогательство – раскошеливайся, народ русский, и на своего капиталиста и на западного. Дескать, сам свои вопросы решай: нечего жрать – ищи, не во что детей обуть, одеть – ищи, негде жить – ищи, не на что детей учить – ищи, не на что лечиться – подыхай! Человек труда все это может находить только трудом своим, но и трудиться по-настоящему гарантий не имеет. В свое время народ советский для своего социально-экономического и политического обеспечения создал народное государство и все необходимое через государство находил и жил в покое. Но вот в результате контрреволюционного переворота и проведения буржуазных реформ вместе с нашей народной собственностью у нас отобрали и наше общинное государство, а вместо него либерал-демократы создали государство для буржуазии. Это государство отошло от трудового народа в сторону частного капитала и внушает людям труда решать свои социально-экономические проблемы без государства самостоятельно. Вот мы и поставлены перед фактом, искать формы борьбы за свои права. Тут меня поправили за слово критикуем. Правильно поправили. Но критика – это начальный подступ к другим формам и методом борьбы. Мы не станем просто так кричать: долой и баста! Мы объясним, почему – долой, объясним, и куда надо идти, и объясним, что надо идти к национализации частной собственности на средства производства, к установлению общественной собственности, к возврату народу его общенародной собственности, которая в корне пресекает эксплуатацию работника, обеспечивает трудовым людям экономическую независимость, а значит – личную свободу. Человек труда зависим только от своего труда, а доходы от общественного труда обеспечивают ему и все социальные блага, что мы в советское время и имели. Это и есть социализм – наш общий труд на наше общее благополучие. Вот что после критики или в ходе ее мы скажем и доведем до сведения, что за это будем бороться. Бороться до нашей победы! И все мы должны понять, что это есть наш рабочий удел – бороться за наши права и свободу. Судьба нам такая Богом дана – бороться, и в молитвах Богу это наше предназначение оправдывается.

Толпа безмолвствовала, но глаза людей светились воодушевлением.

Митинг встряхнул души

Полехин умолк и чуть отступил от микрофона, но было непонятно, кончил ли он свою речь, которую так странно прервал. И Костырин еще не объявил об окончании митинга, а Полейкин Кирилл широко шагнул к Золотареву и забрал из его рук Знамя, быстро свернул его, ловко натянул на него чехол и спрыгнул с машины. Запеленатое Знамя, колыхаясь над головами, поплыло, как поплавок, во двор завода, и там вся масса рабочих вместе со Знаменем отступила вглубь заводского двора.

– Куда понесут Знамя? – спросил Андрей Петра Агеевича.

– Спрячут на заводе… Считается, пока Знамя на заводе и под охраной рабочих, завод будет жить, – пояснил Петр Агеевич с явной гордостью за своих товарищей.

А Андрей тут же вспомнил из прочитанного, как во время войны бойцы берегли знамена своих полков как символы воинской чести и непобедимости патриотического духа, и поверил, что рабочие под своим Знаменем смогут уберечь свой завод от окончательного разорения. А их решимость к тому только что была проявлена и прозвучала призывом в речи Полехина. И он сегодня постоял под заводским Знаменем, как под символом решительности в борьбе, и был рад чувству единения и пламенности в своей душе, которое и после митинга не торопилось угасать и отыскало свой уголок в сердце, чтобы и в дальнейшем пламенить молодую кровь.

Участники митинга, крепко сгрудившиеся в плотную толпу, не в раз расшевелились, чтобы расходиться. Люди лишь задвигались на месте, топтались и дружески толкались, не в силах развернуться всей массой к улице. Над толпой стоял густо замешанный на коллективном возбуждении говор, звучал веселый смех, то в одном, то в другом месте слышалось одобрительное обсуждение речей выступавших ораторов. Упоминались с похвалой имена и Золотарева и Андрея.

В нерасшатанной еще толпе работников больницы, над которой все еще трепетали красные стяги, сдержанно, но удовлетворенно обсуждалось выступление главврача, к которому прикладывались итоги митинга.

– Давно нам следовало бы вот так поднять людей, – раздался внушительный мужской голос. – Может быть, и мы бы не голодали из-за неоплаты труда, больные не маялись бы без врачебной помощи.

– И не было бы тех смертей, что случились без лечения, – горестно добавил женский голос.

Толпа пошатнулась, стала двигаться всей массой к выходу из аллеи. А по сторонам пошло людское течение группами, они сталкивались и кружились, как в половодье сорванные кочки. Людское движение увлекло за собой и работников больницы. Над их головами, не угасая в свете яркого дня, под легким ветерком все еще колыхались флаги.

К месту митинга собралась большая стая голубей и галок. Птицы кружились над каштанами аллеи, то, приближаясь чуть ли не к самым верхушкам деревьев, то, взмывая ввысь. Птицы будто чувствовали беспокойство людей, собрались в стаю и метались над толпой в тревоге. Лишь небо со своего голубого свода спокойно взирало на землю, собирало в светло-голубой вышине округлые облака и чередой слало их к югу. Облака собирались в темную гряду к южному склону и приостанавливали свой бег, сталкиваясь в сплошную тучу, грозившую подняться в небо.

Стоявшие на машине организаторы митинга, понаблюдали за тем, как медленно расходились митинговавшие безработные, словно нехотя расставались со своей победой, за которой однако еще не вставала заря. Из кузова машины Петр Агеевич и Андрей сходили вместе, держа друг друга под руку, и так еще постояли на земле. К ним протолкалась Татьяна Семеновна, втиснулась меж ними, взяла обоих под руки и повела вслед за толпой, весело спрашивала и сама говорила:

– Здравствуй, Андрюша, молодец, что пришел на митинг… Волновался, наверно, при выступлении? Вы оба волновались, я чувствовала! Конечно, еще бы!.. Первый раз выступать перед такой массой людей. Но речи ваши очень хорошие: взволновали людей своей правдой и смелостью. Речи, идущие от души, в таком случае сами по себе складываются… Когда события жизненные долго обдумываются и сердцем переживаются за беды и боли людские, – она тараторила, подбадривая и успокаивая, взглядывая на их еще взволнованные лица. И ее глаза с глубокой синевой сияли радостью и гордостью. А Петру Агеевичу и Андрею для полноты переживаний и успокоения другой оценки их выступлений и не требовалось.

Татьяна Семеновна стояла в людской массе и слушала их речи слухом и мыслями этой массы трудовых людей и могла дать оценку всему сказанному и всему происшедшему так же, как воспринимали и понимали их участники митинга, стоявшие вокруг нее. Она видела и слышала, что люди воспринимали все сказанное с пониманием и с одобрением. А правда была произнесена смело и с разоблачением тех, кто принес рабочим беду на долгое время, почему и замалчивается и скрывается все, что касается несчастья людей, не только отдельных людей, а всех поголовно людей труда, как будто все они неудачники в жизни.

Когда толпа сдвинулась, до первой в аллее скамейки Татьяна Семеновна предложила:

– Давайте посидим, пока люди пройдут до конца аллеи и разбредутся по улице, – и первая села, притягивая мужчин. – Ну, расскажи, Андрюша, как каникулы проходят, скоро кончаются, отдохнешь ли за лето?.. А наши ребята в деревне у бабушки. Как Павел, Рита?

Андрей был готов поговорить с хорошо знакомыми и, по его мнению, близкими по духу и по положению людьми из одинаковой с ним рабочей и безработной среды. Он охотно и подробно рассказал о себе. Считал, что за лето он отдохнет физически и умственно и будет готов к предстоящему тяжелому учебному году и к тому, что после окончания одиннадцатого класса всем выпускникам школы предстоит еще более трудный год, год проверки на твердость характера и накопленных знаний. А еще выпускники школы будут проверяться самой жизнью, как потоком, в котором предстоит плыть и надо выбрать и берег и пристань, какую уже по настоящему надо выбирать для причаливания. А причалить так надо, чтобы сразу было видно, в какую сторону двинуться по берегу жизни.

Петр Агеевич, выслушав расцвеченную речь Андрея, весело рассмеялся:

– Кудряво сказано, но правильно. Мы верим, что ты с рабочей зоркостью правильно выберешь себе пристань, от которой пойдешь своим курсом.

Андрей без смущения, с юношеской непосредственностью сказал:

– Спасибо, в себе я уверен. Но еще многое будет зависеть от того, что я от нашего времени принакоплю и что положу в заплечный рюкзак, и чем буду пополнять истощающиеся запасы в пути по жизни.

На этот раз рассмеялась Татьяна Семеновна и мягко, по-матерински проговорила:

– И это с пониманием сказано, Андрюша. Но на этот счет еще древние мудрецы пророчили, что не надо отрывать свои корни от материнской почвы.

– Да, я слышал от строителей, что фундамент под новый дом надо закладывать на материнском слое.

– Вот видишь, кое-что и от старших надо собирать и приберегать в своем рюкзаке, – опять заметил Петр Агеевич с дружеской улыбкой.

– А знаете, за этот летний сезон я с отцом уже объездил почти всю область. Мы развозили мелькомбинатовский комбикорм, на что пристроился работать отец и меня в помощники взял. Комбикорм возим заказчикам от торговли, а иногда и сами расторговываем, так я чего только мудрого, и веселого, и горького, и обидного для властей не наслушался. Плюс к тому, что за два месяца я заработал 15 тысяч рублей, я поднакачал себе мускулы и укрепил кости. А мозги во время такой работы всю шелуху выдувают, – рассмеялся над собой Андрей и, покачав от удивления своим словам головой, продолжал отвечать на другие вопросы Татьяны Семеновны.

– Рита у тетки в Таганроге на южном солнце жарится и соленую воду азовскую глотает, скоро, наверно, приедет. Павел у бабушки в деревне от дедушки агрономию и крестьянские мудрости постигает. На прошлой неделе приезжал и останавливался на ночлег не дома, а у меня. С отцом он разорвал окончательно и как с капиталистом, и как с человеком чужого духа. Забрал в школе свои документы для перевода в вашу родную Высокоярскую школу. Он надеется, что там его не будут причислять к буржуйскому отродью и Золотую медаль за честные успехи получит… Я был с ним в Высоком Яре, на школу посмотрел, прикоснулся к социалистической деревне и жизни. Виделся там с вашими ребятами, – ярко покраснел и не признался, что обо всем своем с Катей поговорил, и что Павла с нею свел, тоже умолчал, и что Павел не посмел сказать все о перемене в своей жизни. И о главном для Павла, а может, и для Кати, что Павел решил поступать учиться не в военное училище, а в один из московских вузов, тоже Андрей умолчал, боясь чем-нибудь расстроить родителей Кати, зная их щепетильность в отношениях к детям. Впрочем, родительскую строгость он воспринимал, как необходимое поведение родителей для основы семейной среды.

Прикинув для себя, что ответил на все вопросы Татьяны Семеновны, он скорее вопросительно, чем утвердительно, сказал:

– Ну, я пойду?

– Так нам по дороге, поедемте вместе, – предложила, Татьяна Семеновна.

– Нет, я поеду еще к отцу на работу. Отца на митинг хозяин не пустил. Так и сказал: Мне нужен работник, который не знал бы, что такое митинги, если даже они и в разумных целях кричат. На митингах не о торговых выручках говорят, а нам нужны доходы от моего производства.