Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 52 страниц)

Она вывернула на стол из папки все бумаги, раздвинула по столу и стала разбирать их. Сперва она из вороха документов (откуда они только набрались у простого слесаря?) взяла Аттестат Зрелости об окончании средней школы. Затем Диплом об окончании Производственно-технического училища по специальности слесаря общего профиля. А вот и Диплом об окончании Машиностроительного техникума с ведомостью оценок успеваемости, о котором Петр не любил говорить, так как считал, что главная его специальность – слесарь седьмого разряда. Она дает ему зарплату вместе с премиями и надбавками больше директорской. И по зарплате – он главный человек на заводе. И он не сомневался, что в стране, где по природе своей главным действующим лицом является рабочий человек, так будет вечно.

Но для страны, где возникло другое государство, его мысли стали не по ее характеру. Однако он этого не понимал и долго оставался социально слепым, потому что не брал в соображение того, что на земле еще существует могущественный старый мир, где главной действующей силой почитается частный капитал, присвоивший себе в частную собственность всю природу вместе с трудом рабочего человека, да и самого этого человека. Он не сразу разобрался в том, что возвращенный в страну старый мир, пользуясь тем, что советский рабочий человек привык жить не настороже, и, применяя множество способов обмана и лицемерия, без особого труда, по закону силы превратил и его, Петра Золотарева, в свою частную собственность. Так значит он, Петр Золотарев из свободного советского рабочего превращен в частицу личного капитала хозяина в живом виде, из которого выжимают, выдаивают по капле энергию в виде долларов, или евро, или рублей. Со временем живой капитал, как всякий частный капитал, способен истощаться, терять свою производительную ценность, тогда его подвергают вновь воспроизводству по программе расширенного воспроизводства. И так до полного истощения его сил способом жесточайшей эксплуатации, после чего его выбрасывают на свалку как отработанный материал и заменяют другим Петром Золотаревым.

Но, слава Богу, ее Петр по счастливой неожиданности пока избавлен от роли живого капитала и зарплату получает по труду без эксплуатации, а из общего дохода всего рабочего коллектива. И она сама тоже по счастливой неожиданности стала работать на народном содержании, и будут ей платить тоже по труду, пусть недостаточно оцененного, но из общего валового дохода.

Рассматривая его Аттестат зрелости и Дипломы, Татьяна Семеновна заметила, что были они заполнены одними 5 Да это же дает ему право поступать в институт без вступительных экзаменов, – проговорила она вслух с радостным сердечным биением. – И этим обязательно надо воспользоваться.

После всего увиденного она была уверена в том, что на такое решение она его уговорит, а он должен, наконец, решиться на необходимый шаг по партийной обязанности.

Затем она стала сортировать его документы по награждениям и неожиданно для себя заново открыла своего мужа. Оказывается, он был талантливый изобретатель и рационализатор, и это подтверждалось 12 авторскими Свидетельствами изобретений и принятых в производство рационализаторских предложений.

Да это же был большущий рабочий талант, целый незаурядный клад, – с восхищением думала она о своем Золотареве Петре Агеевиче, будто в первый раз видела свидетельства его таланта. А оно было и так: она увидела его талантливость впервые в документальном виде. Каждое свидетельство она видела в свое время по отдельности, было очень радостно, но чтобы вот так – все свидетельства, собранные вместе на столе в разложенном виде, – это было впечатлительно. Раньше подобная демонстрация как-то не приходила в голову. Да зачем, собственно, нужен был такой показ, если сам изобретатель был налицо, и от него что-то новое можно было ждать каждый день в свежем, горячем виде, как булку хлеба из печки.

Татьяна Семеновна знала, что на огромном заводе, ведущем в отрасли машиностроения, ее Петр как изобретатель и рационализатор был не один. В многотысячном коллективе рабочие-рационализаторы исчислялись десятками. Вместе с инженерами и техниками они составляли ядро технического и производственного прогресса на заводе.

Она знала, что главенствующими в деле прогресса были ведущие конструкторы и технологи, энергетики и прочие специалисты. И среди рабочих были специалисты высшего класса. В их числе был и Золотарев Петр, которого почитали как ведущего рабочего специалиста.

Развал производства и начали именно с развала производственного ядра завода. Ядро производственного прогресса оказалось ненужным, даже лишним. Нужным стало ядро прибыльной наживы, частного дохода даже через развал производства и его технологии.

Так начиналось гибельное для таких, как Петр Золотарев, уродливое, воровское первоначальное накопление частного капитала. За изуродованным, разграбленным производством пришел столь же уродливый рынок с рваческим грабительским ядром.

Такой спекулятивный, воровской рынок и свищет до сих пор, как Соловей-разбойник, созывая крупных хищников на окончательное растерзание великой социалистической державы, распугивая пичужек от капитала. А Петр Золотарев со своим высоконравственным началом в разбойном разгуле не годится. Нравственная чистота претит безнравственным основам рыночного устройства жизни…

Татьяна Семеновна решила показать Петру все его заводские документы в разложенном виде. Она была уверена, что и он сам всю свою творческую сладкую муку позабыл, вдруг насильно опрокинутый в порочную, темную бездну мира наживы. Однажды сложил весь свой талант в небрежный сверток, туго связал его, вроде как захоронил в гроб, как убитого, никому ненужного, отжившего духовного величия советского человека. Было ведь время яркого советского света, в котором он с чем только не соприкасался, все рационализировал. Выходит, природная натура его ко всему, где требовалось творческое начало, влекла необоримо. Но не должно умереть в нем творческое начало души. Не зря ведь говорят, что душа бессмертна. Глядя на все документы творчества, она окончательно укрепилась в мысли: оживить творческое начало в его душе на базе его талантливой головы, начиненной инженерными знаниями, какая может быть польза людям!

Она стояла над столом, украшенным дипломами и грамотами, как над скатертью с чудными вышивками, и говорила сама себе: Нет, я обязательно потяну его в институт на вечернее отделение, пока еще есть время до конца приема заявлений. Капиталистический угар схлынет с очумевших голов. Люди труда вернут себе народные заводы, тогда очень потребуются хорошие инженерные кадры. А бывшие советские опытные, бескорыстные инженеры, такие, как я, будут ведь утрачены, и тогда, наверно, снова пойдет полоса рабочих факультетов. И тут как раз ко времени явится талантливый молодой, не по возрасту, правда, инженер.

В открытое окно с улицы долетел гул остановившейся под домом машины, и раздались знакомые, родные до сердечной боли голоса. Сердце Татьяны Семеновны радостно забилось, она выглянула в окно. На улице, подле машины хлопотали ее дочь Катя и брат Семен. Какая неожиданная огромная радость!

Татьяна Семеновна по лестнице вниз спрыгнула кошкой, подбежала к машине с восклицанием:

– Прямо-таки какой-то божий подарок счастья! – она крепко обхватила Катю и, обцеловывая ее, причитала: – Доченька, Катенька, вот молодчина, что приехала!.. Как я по вас соскучилась! А Саша где? Что же он не приехал? – и все целовала ее щеки.

Катя высвободила свое лицо из ладоней матери, обняла ее за шею и степенно, важно расцеловала мать в губы, отрывалась, смотрела в глаза матери и снова целовала, говоря между поцелуями:

– Здравствуй, мамочка, я тоже по вас соскучилась и не выдержала, попросилась с дядей приехать, хотя до конца каникул остается две недельки.

Насладившись встречей с дочерью, Татьяна Семеновна обратилась к брату, по-сестрински обняла его, тоже расцеловала в губы и в щеки, даже чуточку растрогалась от радости встречи, сказала:

– Спасибо, что надумал приехать и Катюшу привез. А Сашу не взял?

– Саша чем-то занят, что-то они с Севой мастерят, не стал дело расстраивать своим отъездом. Говорит, что и так осталось до срока пребывания полмесяца… Ну, давайте брать сумки и заносить… Тут мать с Аней чего только не наложили.

Нагрузившись сумками и кошелками, все втроем с трудом поднялись в квартиру, зашли прямо на кухню. Опустив сумки, кошелки и узлы на стулья и на стол, втроем стали рядом, и Татьяна Семеновна принялась все осматривать сперва с внешней стороны. Потом она стала все распаковывать, удивляясь всему, что мать передала, как в недавнее безработное время. Тут были и три разделанные цыпленка, увесистые, жирные, и полная корзинка яиц, и килограмма три домашнего сливочного масла, желтого и ароматного, и двухлитровая банка свежего липового мёда, и такая же банка сметаны, загустевшей так, что только ложкой ее и взять, и кошелка красных фунтовых помидоров, и многокилограммовый закопченый свиной окорок, и узелок засушенных белых грибов, и трехлитровая банка творога, залитого по-деревенски топленым маслом.

Татьяна, осматривая все эти дары деревни, а вернее, дары родительских трудов, удивленно всплеснула руками и чуть не прокричала:

– Куда же мне все это девать, и когда же мы все это съедим. В холодильник все не вместить! – и, обхватив брата, она, как бы за родителей, стала вновь его целовать.

– А мне-то за что благодарность? Это уж матери поклон, да еще Ане – они вдвоем собирали, при встрече расцелуешь, – отшутился Семен, – надеемся, скоро приедете?

– Да уж непременно приедем – есть чего порассказать… Идемте в зал, сядем, поговорим. Вы все должны мне порассказать, – схватила Татьяна Катюшу и Семена за руки и потянула в зал.

Но Семен не стал садиться и сказал:

– Я не стану садиться. Вы пока вдвоем поговорите, а я должен по делам в обком компартии съездить: я теперь избран первым секретарем Надреченского райкома КПРФ, и у меня есть дела в обкоме. Так что я сначала съезжу туда, а потом и поговорим.

– Потом ты умчишься назад, домой, – пожалела Татьяна.

– Нет, сегодня я останусь ночевать.

– Вот чудесно! – закричала, подпрыгнув, и похлопала в ладошки Татьяна, совсем по-детски.

Семен поцеловал сестру и быстро, слегка ковыляя на побитых ногах, вышел, Татьяна осталась с дочерью и любовалась ею, оглядывая кругом.

– Ты вроде как похудела, Катюша? Правда, загорела и будто подросла.

– Зато я стала крепкая и сильная, на весь год сил набралась, и для университета потом хватит, ведь следующим летом для деревни времени не будет, – повернулась кругом Катя так, что от ее короткого платья по комнате пропорхнул ветерок. – А это ты что, мамочка, на столе разложила?

– Это все пусть лежит до прихода папы, – ответила мать, любовно глядя на стол, и рассказала дочери, что и для чего она разложила на столе.

– А что, в вашем институте еще сохранилось вечернее отделение? – спросила Катя.

– Да, наш институт еще по-советски держит вечернее отделение, правда, на платной основе, – ответила Татьяна Семеновна. – Ну, а теперь давай-ка сядем и поговорим с тобой, как мать и дочь. Расскажи, как ты провела лето? – усадила мать подле себя Катю на диване и приготовилась слушать.

Катя охотно и весело, подробно, день за днем, рассказала о своей жизни в деревне. А жизнь ее (по времени отдыха) наполовину, то есть днем, в деревне прошла вместе с деревенскими ребятами, среди которых у нее было много подруг и друзей ещё по прежним приездам.

Высокоярские ребята этим летом были заняты на строительстве художественного музея для картинной галереи художника – уроженца Высокого Яра Макарова Михаила Михайловича и на строительстве школьного, или лицейского производственного комплекса. Руководили всем делом и обучали строительным работам колхозные инженеры-строители. Так что она прошла ускоренный курс профессионального строителя. А вечера и ночи они проводили в лесном лагере-профилактории, куда их вечером привозили на колхозных автобусах. Утром из леса тоже увозили автобусами. Конечно, каждый день купались. По выходным дням устраивались лагерные мероприятия и лесные экскурсии. Иногда ночевали с Сашей дома у бабушки и дедушки. А с тетей Аней встречались каждый день, она дежурила в лагере как медработник. В общем, они не скучали и остаются очень довольными проведенным летом, а деревенским ребятам можно только позавидовать – как их обхаживают в колхозе. А колхоз держится по-советски и не собирается менять свое социалистическое содержание, и люди его, хоть и находятся в капиталистическом окружении, но удерживают свой советский образ жизни.

В конце рассказа Катя скороговоркой рассказала, что в Высоком Яре она встречалась с Павлом Рябининым. Он приезжал туда с дедушкой, чтобы перевестись из городской школы в Высокоярский лицей и будет там заканчивать одиннадцатый класс.

Он рассказал ей, что оставил мысль о поступлении в военное училище, потому что в нынешней армии и не престижно и позорно служить. Будет поступать в Московский физико-технический институт.

Татьяна Семеновна за скороговоркой Кати уловила скрытую радость дочери за решение Павла. Мать своим материнским сердцем все поняла и только спросила:

– А почему Павлуша уходит из вашей школы? Ведь здесь его знают как способного ученика, он мог бы претендовать на Золотую медаль?

Катя оправилась от своего смущения и обстоятельно поведала о житейских трудностях Павла. Во-первых, в классе и даже в какой-то мере во всей школе Павла окружает классовое подозрение и недоверие ребят как сына нечестного скоропалительного капиталиста. Никто не станет верить, что ему честно будет присуждена медаль. А это несовместимо с его порядочной, гордой натурой. А во-вторых, что самое важное, Павел окончательно разошелся с отцом как с капиталистом, как с идейно-классовым противником, и потому освобождается из-под его опеки и уходит из отчего дома. Дедушка, который живет в деревне, одобряет и даже поощряет решение Павла, берет его на свое обеспечение. Она, Катя, поддержала решение Павла, сказала в заключение дочь. Мать Павла Юлия Макаровна во всем с Павлом единодушна.

Рассказ Кати подсказал Татьяне Семеновне нечто большее, чем сообщение о жизни школьного товарища. Сердце Татьяны Семеновны от материнской догадки забилось тревожно и радостно: Значит, и в Москве они будут рядом''.

И то, что дети будут учиться в московских вузах, сомнений не было. Это в мыслях матери, хотя и пунктирно, но обозначило будущее дочери и вызывало радость в материнском сердце. А Павел будет стоящий человек. Она не осмелилась пока еще назвать его тем, кем его может сделать Катя и для себя, и для них, родителей.

Потом попросила Катя:

– Теперь ты, мамочка, расскажи, как вы жили последнее время, какие ваши с отцом дела?

Татьяна Семеновна довольно и весело улыбнулась. Она была довольна тем, что Катя была уже взрослой и участливой, что со всей осмысленной серьезностью спросила мать, как у родителей в этой тяжкой, умышленно изуродованной и развращенной жизни складываются дела, именно, как складываются дела с этой жизнью.

А вернее и не скажешь, ПОТОМУ что дела в нынешней жизни только и выторговываются, и с такой же стихийностью, как складываются цены на рынке, как приспосабливаются к спросу жизни. Уловил вовремя стихийный момент – приспособился. Вот все здоровые, трудящиеся люди и стали ловцами работы, заработков, цен рыночных – одни повышенных среди высоких, другие – пониженных тоже среди высоких. Вся удача – если встретишь хорошего, не рыночного, не с кровью, зараженной корыстью, человека. Им, ее родителям, повезло именно со встречей таких людей, и в этом их спасительная удача. А второе, что Татьяну Семеновну обрадовало в вопросе дочери, так это то, что в ее словах не прозвучало ожидание, на что же им, детям, надеяться от родителей. Это свидетельствовало только то, что дети их понимали, что между ними и родителями создана та связь, при которой, что бы ни случилось, дети будут иметь поддержку отца и матери. А доверие детей – самое большое счастье родителей, самая крепкая связь семьи и их родственности.

– Что же тебе рассказать, Катенька? Все у нас вроде как наладилось оттого, что с работой, спасибо, добрым людям, определились Я на постоянно определилась работать учительницей физики и математики и еще рисования в 7–9 классах и получила 24 часа нагрузки – норму часов. Не сама, конечно, определилась, а пристроил меня директор школы, Краснов Михаил Александрович на освободившееся место. Мужчина раньше был, но ушел из-за малой зарплаты. Меня такая зарплата тоже не будет устраивать. Но на такой зарплате все учителя. Однако она гарантирована, плюс к этому и надежда на прибавку. Для получения учительского права я уже стала студенткой-заочницей пединститута, сейчас у меня первая сессия заочников. Так что я, считай, с работой определилась и рада безумно. Ну, а отец, как ты знаешь, закрепился определенно в магазине – замещал временно слесаря. За это время он отремонтировал грузовой автомобиль, и ему дали должность экспедитор-шофер. Последние два месяца приносил по три тысячи. Его устроила, благодаря его профессионализму, директриса магазина Краснова Галина Сидоровна, жена моего директора школы. Такие превосходные, добрейшие люди. Из всех событий вокруг нас я сделала вывод, что надо надеяться при такой жизни не на государство, и не на государственные власти, и не на хозяев собственности, а на добрых, порядочных людей. Ищи, доченька, вокруг добросердечных, порядочных людей – им только можно верить и от них ждать поддержки.

– Как же их искать, с моим-то опытом жизни? – грустно спросила Катя?

– А ты повнимательнее, попристальнее присматривайся к людям – добрые, они показывают сами себя… Правда, папа говорит, что надо надеяться на организованность людей, на сплоченность, на их коллективную силу.

Катя встрепенулась от задумчивости и сказала:

– А он, пожалуй, прав.

– Пожалуй… Но этот метод больше подходит для массы людей, или, как говорили раньше в известных кругах, для класса трудящихся, а для отдельных людей, для одного человека – порядочность, добросердечие ближних людей – решающее… – и, вспомнив случай с митингом в защиту больницы, рассказала о своем участии в митинге, с воодушевлением добавила: – Мало того, что отец принимал участие в защите заводской больницы, ходил с делегацией и к директору, и по организациям, он еще выступал на митинге с речью, и хорошо выступил. И знаешь что? Ваш друг Андрей выступал на этом митинге, и так хорошо сказал о молодежи.

– Да? – удивилась Катя. – Ну, Андрей – вообще революционер… Только как будут сочетаться в нем служба в МВД и его мировоззрение?

– Я с ним разговаривала: по-моему, это его не смущает, он говорит – главное – получить юридическое образование, а по-другому у него не получается.

– Да-да, у него такая затея.

– И еще, что о папе сообщу, – с какой-то гордостью сказала Татьяна Семеновна: – Он вступил в Коммунистическую партию. Как ты на это смотришь?

Катя с радостно-удивленной улыбкой, с широко раскрытыми глазами воскликнула:

– Наш папа вступил в Компартию? Какой он мужественный человек! Мы будем гордиться им. Отец наш в рядах активных борцов за лучшую жизнь трудовых людей! Как это замечательно!

– После приема в партию он дня три ходил с каким-то внутренним подъемом, точно хмельной, – заметила Татьяна Семеновна, – Будто чем-то осчастливлен был. Да и то сказать, он понимает, какую он на себя ответственность принял.

– Да, такой шаг – вступление в компартию – это ответственность святого подвижника, – задумчиво проговорила Катя. – К этому решению он, наверно, долго шел… А ты, мама, как отнеслась к его вступлению в компартию?

– Я ему сказала, что вступление в компартию в нынешнее время и в обстановке травли идеи коммунизма – это большое морально-политическое обязательство бороться за трудовой народ, и что я всегда буду рядом с ним, если даже место это будет на баррикаде.

Услышав такие слова от матери, произнесенные с торжественной искренностью, Катя вскочила с дивана, бросилась к матери на грудь, обняла ее и несколько раз горячо поцеловала, а потом встала в демонстративную позу и с пылающими от волнения щеками проговорила:

– Спасибо тебе, мамочка, я знала, что ты такая умница и – мужественная. Я это говорю с осмысленным пониманием.

Мать мягко посадила Катю на место подле себя и сказала:

– Своей поддержкой и папиного поступка, и моего одобрения такого поведения папы ты меня душевно тронула. В этом я и тебя увидела нашей сподвижницей и уже созревшей молодогвардейкой. Но не думай, что я свое решение приняла необдуманно. Я папе об том не говорила, предполагая, что он сам все рассудил. Я долго думала о вас, о тебе и Саше, и пришла к заключению, что ты уже взрослая и в предстоящем году определяешься со своей судьбой, а Сашу, в случае чего, дедушка и бабушка, да и дядя Сеня, я думаю, не оставят.

– А ты думаешь, что до такого положения дело дойдет? – холодно, но без тона трагичности спросила Катя.

– Нет, я не думаю так утвердительно, но с нынешней жизнью, когда против трудового народа встал класс капиталистов в крепкой связке с международным капиталом, создал свое буржуазное правительство, и президент под контролем мирового империализма командует всеми силовыми органами – всего можно ожидать, как это уже однажды и было.

Катя задумалась и молча смотрела на разложенные папины свидетельства трудового подвига, которые в теперешней жизни никто не оценит – они были совершены в другой жизни. А нынче жизнь, – это жизнь борьбы не только за личное выживание, а и за изменение жизни в интересах трудовых людей. Ну, чего ж, я к такой жизни в борьбе себя подготовлю. А душевный настрой у меня уже созрел, и сознание мое на эту борьбу направлено, – проверила себя Катя и с удовлетворением улыбнулась.

А Татьяна Семеновна, глядя на дочь и, верно, догадываясь о чувствах и мыслях Кати, привлекла ее к себе и тихо сказала:

– Единение духа родителей и детей и есть та радость, что нас обнимает, – и мать, и дочь в едином порыве крепко обнялись и поцеловались.

Предчувствия Татьяны Семеновны сбылись: на склоне дня с юго-запада стала медленно подниматься черная туча. Постепенно она заняла всю линию горизонта, но вверх шла нерешительно и молча. Это тревожило душу неведомым ожиданием.

Татьяна Семеновна под вечер оставалась дома одна, и ее ожидание прихода домочадцев и брата вдруг превратилось в предчувствие грозы. Она несколько раз заглядывала в детскую комнату, из окна которой и была видна туча. Туча росла, поднималась вверх. Татьяна вдруг вспомнила свою мать, широкодушную Надежду Савельевну, о которой в Высоком Яре так до сих пор и говорят: Она – женщина с такой душой, что шире Высокоярского неба. Так вот мать всю жизнь панически боялась грозы. Бывало, заметив заходившую грозовую тучу, она заманивала в сарай птицу, закрывала все ворота и калитки на запоры, снимала все развешанное по двору, затем шла в дом и закрывала вьюшки печей, закрепляла на защелки створки и форточки окон и с замешательством в груди ждала прихода грозы, сидя на веранде, чтобы не пропустить первые капли дождя. Они всегда снимали чувства растерянности и напряжения в ее груди. А с первыми ударами грома она уходила на кухню и, сидя за столом, с тоскливым томлением ждала конца грозы. Она и от всех требовала беречься грозы.

Татьяна все подготовила к гостевому обеду, чтобы быстро накрыть стол. А все, что на нем было разложено, она перенесла на комод и расставила по стене сзади их семейных портретов. Она в очередной раз направлялась в детскую комнату, как вдруг ее заставил вздрогнуть, как удар грома, звонок телефона, который стоял в прихожей и вообще-то звонил редко. Татьяна подхватила трубку и услышала голос дочери.

– Мама, это я… Я от Риты звоню. Можно, я задержусь у Риты? Пока дождь перейдет?

– В принципе возражений нет. Но, во-первых, еще неизвестно, когда дождь пойдет, и будет ли он коротким. А, во-вторых, давай так рассудим с тобой: ты приехала к родителям, еще не видела папу и пошла ночевать к подруге, можешь завтра уехать, не повидавшись с папой. Этично ли это будет?

– Папа меня поймет и не осудит, он у нас добрый и все понимает, – неуверенно ответила Катя.

– Верно, папа поймет твое нетерпение наговориться за все лето с лучшей подругой, – спокойно возразила мать, но так спокойно, что будто и не возразила. – И, конечно, папа не будет в претензии – чего не сделаешь для любимой дочери. Но и у тебя должно быть ответное понятие, что у папы есть чувства, которые вызывают желания пообщаться с дочерью. Тем более, после всех его душевных пертурбаций. Так не лучше ли тебе пригласить Риту к себе и оставить ее ночевать у нас и тут наговориться?

Катя не сразу ответила, держала трубку, потом, будто в продолжение разговора, попросила:

– Мамочка, лучше, если пригласишь Риту ты.

– Зови ее к телефону, – мысленно одобрила находку дочери Татьяна.

Татьяне Семеновне не потребовалось убеждать Риту. Та с первого слова согласилась с приглашением. Как сама Катя неоднократно отзывалась о подруге, Рита живет без комплексов.

Мужчины пришли вместе раньше девочек. Они уже отогнали Семенову машину в гараж, в котором Петр умело расположил две машины, и приехали троллейбусом. Как только вошли в квартиру, Семен весело сказал:

– Вот, пожалуйста, получай сестра, своего хозяина и скажи мне спасибо, что я оттащил его от служения бюрократической рутине и ее обязательности задерживаться на работе больше без дела, чем по делу.

– Спасибо, братишка, но с каких это пор рабочий человек Золотарев Петр Агеевич заразился вирусом бюрократизма? – приняла шутку брата и в тон ему отвечала Татьяна, искоса взглядывая на мужа.

– Ах, так ты еще, оказывается, ничего не знаешь? Привел меня в магазин секретарь горкома партии, познакомил с директрисой, очень симпатичной женщиной, спрашивает, где можно найти Золотарева Петра Агеевича. Директриса Галина Сидоровна указывает на соседний кабинет. Подходим, на двери табличка прибита: Зам. директора по административно-хозяйственной части Петр Агеевич Золотарев. Стучимся: из-за двери – властно-басовитый голос, что непривычно для магазина-девичника. Входим: за столом сидит с глубокомысленным видом надутый замдиректора, – смеясь, рассказывал Семен Семенович маленькую юмореску шутливым тоном, лукаво поблескивая глазами на Петра Агеевича.

Петр Агеевич с широкой улыбкой на лице и со смеющимися глазами слушал добродушную шутку шурина, поглядывая на жену, которая веселый иронический рассказ брата приняла за выдуманную шутку, и в конце ее спросила:

– Это правда, Петя?

– Что – правда?

– Ну, это: кабинет замдиректора и ты там… Ну, за столом?

– Правда! – рассмеялся Петр.

– А почему я не знаю? Когда это произошло? – и, несмотря на шуточный оборот сообщения, что-то сорвалось в голосе Татьяны Семеновны.

Уловив этот тон в голосе жены, Петр смутился, покраснел, как виноватый мальчишка. Он никогда ничего от жены, как от ближайшего друга, готового всегда поддержать и поощрить в делах, не скрывал ни на одну минуту. Равно так же поступала и она. И это все очень хорошо, гармонично вкладывалось в основу их обоюдной любви и во весь строй их семейной жизни. Оправившись от смущения, Петр Агеевич рассказал:

– Все произошло вчера, когда Галина Сидоровна распределяла обязанности между мной и Левашовым (я тебе рассказывал, что он вернулся из Чечни). Вчера в тот час я подумал, что это – о моей административной должности – она сказала больше для Левашова, чем для меня. А сегодня она все окончательно определила приказом и даже, для пущей важности, сама собственноручно и табличку на дверь прикрепила. А тут вот Сеня с секретарем горкома (ты его знаешь – помнишь: он нам однажды представлялся) ввалились и пошутили над моим смущением, а потом сказали: Правильно Галина Сидоровна решила, тем более, что ты (это, дескать, я) подал идею сделать Народный магазин. Так что все правильно, Петр Агеевич, – не святые горшки обжигают. Вот я и согласился. А тебе не успел рассказать – Сеня меня опередил.

– А Галина Сидоровна дала вот мне поручение: проект на строительство овощехранилища. Посмотри, пожалуйста, Сеня, может, что подскажешь: вы ведь у себя в колхозе таких сооружений понастроили, ой-ой, сколько: – подал одну из трех папок проекта Семену Семеновичу.

Но Татьяна Семеновна вмешалась в разговор мужчин, взяла все папки и унесла в свою комнату и, возвратясь, сказала: – О проектах после обеда поговорите, а у меня тоже, Петенька, тебе поручение, коль пошла речь о поручениях. Обратите внимание вот сюда, – и указала на расставленные на комоде свидетельства неутомимости, трудолюбия и талантливости Петра Агеевича.

– Что это за выставка? – с огорчением воскликнул Петр Агеевич, недоумевая, взглянув на жену.

Жена многозначительно улыбнулась на его неодобрительный вопрос и необидчиво ответила:

– Это – не выставка, а средство для убеждения тебя в том, что тебе дальше делать, – она говорила, а глаза косила на брата, как бы прося его поддержать ее по такому случаю.

– Погоди, погоди, Петр Агеевич, дай мне вглядеться в экспонаты, коли ты назвал это выставкой, – запротестовал Семен Семенович, подходя к комоду и отстраняя рукой Петра Агеевича.

Он стал молча, с большим интересом прочитывать каждое Свидетельство. Татьяна и Петр безмолвно стояли за его спиной и тоже взглядами водили по свидетельствам.

Петр вспоминал, когда и за что он был награжден этими знаками внимания к его творческим поискам. Под каждым из этих знаков в его воспоминаниях вставали ряды бессонных ночей, мучительных поисков, череда радости от находок и удач решения задач, напряженно-ожидаемых испытаний и тайной гордости за признание результатов творческого труда – и все это в итоге венчалось легкой гордостью от передачи своего, личного труда людям.

От этих побед слегка кружилась голова, и именно в этот момент легкого кружения головы возникали новые изобретательско-рационализаторские идеи. И так это было из года в год, и казалось, что этим импульсам творческих поисков не будет конца.

И вдруг все прекратилось, нить творческих поисков оборвалась, и он как творчески мыслящий человек был предан забвению, отправлен в небытие, всю его природную оригинальность проглотил удав сиюминутной выгоды. В расчетах частной выгоды и прибыли его талант не значился. Как и тысячи физически рабочих единиц, он оказался лишним, стоящим под фонарем с протянутой рукой…

Семен Семенович повернулся к Петру Агеевичу с удивленными, радостно светившимися глазами, обнял его за плечи и с восхищением воскликнул: