Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 52 страниц)

Но Петр из прошедшего в троллейбусе разговора вынес свое наблюдение. Он увидел, что за всеми этими, в основном, ироническими и даже саркастическими словами, которыми перебрасывались случайные, но одинаково мыслящие попутчики, – скрывалась какая-то особенная характерность – не было ни злобивости, ни негодования, ни возмущения, а витала лишь грустная ирония, какой большинство людей окрашивало свою обреченность или безысходность. Или они, – делал вывод Петр, – сами себе демонстрируют то, что они выходцы из другой жизни и из другого мира, где ничего подобного они не испытывали – ни обреченности, ни безысходности – и теперь здесь, в этом чужом и непонятном им мире, с господами и слугами, они стоят выше силой насаждаемого образа жизни и будут жить по-своему, по тому принципу, что вынесли, из того мира, из которого пришли.

Петр вдруг вспомнил, как с приближением дня 12 июня, который непонятно зачем назвали Днем независимости России, он слышал, как по радио и телевидению какие-то люди, утомляя его слух и насилуя мозг, целыми днями и вечерами, не умея разъяснить, талдычили о какой-то независимости России, сдавая ее с потрохами Западу, произносили кислые призывы к людям приходить к согласию и примирению. Петр, однако, исподволь заметил, что эти призывы не трогали людей, они витали где-то над головами вверху, как завитки пыли и мусора, поднимаемые ветром, не задевая людей, потому что жизнь, насильно и принужденно выстраиваемая, работала в ином направлении, в направлении непримиримых противоречий.

Ему было непонятно, к чему так назойливо произносились все призывы к людям, которые на что-то неведомое однажды уже согласились, со всем примирились, даже вроде как привыкли ко всему, что с ними вытворяют, и всем гуртом толпятся в местах, где им указано и где страшно неудобно, тяжело, голодно, но они молчат в ожидании, что их поймут, должны понять, и сделают что-то такое, что их враз освободит от душевного и физического гнета. Ну, а пока они только иронически посмеиваются над тем, что с ними происходит по недоброй воле президента, бесконтрольного и всевластного, обещающего невесть какое будущее.

Хотя почему неизвестное? Он, Петр Золотарев, до конца все уже понял: у него и у его детей все отобрали, кроме птичьей воли. Но птицу защищает сама природа, создавая для нее то здесь, то там защитный уголок. А для него то, что должно было защищать его от невзгод жизни, – государство, напрочь отказалось от такой обязанности – защиты и покровительства, как не от своего дела, неспособное защитить даже самое себя.

Петр, увлекшись своими мыслями, на какое-то время забыл о жене, спохватившись, он поймал ее руку и прижался к ней, делая вид, что его теснят пассажиры. Татьяна улыбнулась ему доброй улыбкой и шепнула:

– Прислушайся.

Петр оглянулся на заднюю площадку, к которой стоял спиной, и где по-прежнему теснились молодые мужчины. Между ними происходил оживленный разговор, в нем возвышались два голоса, которые и вели свою тему более подкрашенными тонами: один голос, хорошо поставленный и уверенный, принадлежал мужчине лет под пятьдесят с приятным, слегка скуластым лицом, с коротко постриженной, седеющей головой, другой мужчина был моложе лет на десять своего товарища, с искрометными черными глазами, с гладкой, ухоженной прической. Они говорили с явным расчетом, что их слушают. Петр стал ловить их голоса.

– А как вы думаете, неужели договор об общественном согласии приводит к столь глубокому примирению.

– К глубокому равнодушию, безразличию – да, но не к примирению, – возразил старший мужчина.

– Вот это-то и удивляет, – помолчав секунду, заговорил чернявый, косым взглядом стрельнув по сторонам, – слушают ли их. Их слушали. – Неужели все мы, трудящиеся граждане, которые при Советской власти не терпели ни малейшей чиновничьей несправедливости, в раз, в одночасье, как заколдованные или очумленные либерал-демократами, смирились со всеми безобразными несправедливостями и приняли их утверждение как должное, словно только и ждали унижения и угнетения?

– Этим молчаливым примиренчеством людей труда и пользуются досужие и дюжие люди от ельцинского режима, чтобы еще крепче околпачивать простых тружеников, а себе обеспечивать господское положение, – не задумываясь, отвечал старший мужчина и приветливо улыбнулся глядевшим на него с ожиданием окружающим пассажирам.

Петр видел, что его улыбка была признательностью за внимание к их возникшему разговору, за молчаливое поощрение открытой для всех обоюдной беседы. Как бы отвечая на внимание пассажиров, старший, ведущий разговор, после очередной остановки продолжал:

– Видите ли, по моему мнению, существует непреложная зависимость, состоящая в том, что, если государство со всеми образующими его органами и институтами борется с безобразиями, само не допускает безобразий, то непримиримы к ним и граждане этого государства, а если противно этому государство само терпит, более того, порождает и поощряет безобразия в государстве, то и граждане относятся к ним, если не с согласием, то с терпимостью постороннего наблюдателя.

– Выходит договор об общественном согласии и примирении, какой Ельцин навязывает народу, и имеет такую цель: дескать, мы будем безобразничать, морочить вам головы, морить вас голодом и болезнями, а вы примиритесь с тем, – вдруг встрял в разговор высокий мужчина с ёжистыми прокуренными усами и весело иронически рассмеялся. И может быть, глядя на него, многим подумалось: возможно, так легче уберечь себя от всех безбожных безобразий, творимых высшей властью, ежели на них отвечать ироническим смехом.

Скуластый мужчина, который, видно, и вел нить беседы, внимательно посмотрел на рыжеусого, поощрительно улыбнулся и сказал:

– Спасибо за понимание и поддержку – так оно, скорее всего, по вашему пониманию и совершается. Но мы должны вникнуть в то, какая цель у государства за всеми маневрами против людей кроется. За вашей терпимостью легко и беспрепятственно в общество приходит социальное неравенство, которого в советское время не было. А это значит, что одни люди обязательно попадают в экономическую зависимость к другим, чего советские люди не знали и представления о нем не имели. И до сих пор мало понимают, что такое экономическая зависимость от хозяина-собственника, причем зависимыми становятся как раз те люди, которые меньше всего должны быть зависимыми – рабочие, трудовые люди. А за экономическим неравенством следует неравенство социальное, политическое. С помощью буржуазного государства весь трудовой народ становится общим заложником, общим слугой хозяев капитала – владельцев всех богатств страны и нашего с вами труда, труда рабочих, крестьян и той же самой интеллигенции.

Он умолк, оглянулся вокруг и посмотрел на дверь, – троллейбус подходил к очередной остановке, и собеседники сделали движение на изготовку к выходу. И тут Петра вдруг что-то изнутри будто подожгло. Он достал старшего мужчину за плечо и задержал его и, не отдавая себе отчета в том, чего он хотел, заговорил, на его голос некоторые пассажиры оборотились. Он видел это и еще с большим подъемом продолжал говорить:

– Но всевозможные защитники капитализации лицемерно стараются внушить мне мысль о каком-то равенстве, – Петр приблизился к своему слушателю, но мужчина, которого он задержал, с улыбкой посмотрел на Золотарева, потом на своего товарища, и вместо того, чтобы направиться к открывшейся двери, стал на свое место и сказал:

– Это очень интересно, Петр Агеевич, я рад продолжить с вами обмен мнениями.

Петр, очевидно, разволновался и не обратил внимания на то, что незнакомый ему человек назвал его по имени и отчеству, продолжал высказывать свои мысли, которые у него накопились и искали выход:

– Такое равенство они поворачивают как им выгодно, а не нам, людям от молота и серпа. Толкуют о не враждебности классов друг к другу, и тут же говорят о классовом сотрудничестве в виде того, что я должен вкалывать, а он, этот господин, будет по-своему распоряжаться всем, что я наработаю, как уже распорядились всем, что нами было наработано за советские годы.

Напарник седоволосого энергично выпрямился, словно подпрыгнул от справедливости сказанного Петром, и запальчиво воскликнул:

– Между прочим, господа не всегда говорят о равенстве – своего они не отдадут. Понятие равенства, имейте в виду, они, распространяют только до мифических так называемых возможностей, то есть вроде как все имеют возможности разбогатеть, а как? – об этом молчок, потому что за этим молчанием стоят воровство и коррупция, грабеж, обман, эксплуатация, спекуляция. Причем, присмотритесь: если не с ведома государства, то – с его осведомленности, почему-то против так называемых возможностей и нет реальных действий государства, только разговоры о недейственности законов, – и молодой собеседник громко и заразительно засмеялся. Он, видимо, уловил, что искренностью смеха можно привлечь внимание людей к завязавшемуся разговору, а выводы из разговоров сами возникнут.

Его старший товарищ поддержал своим замечанием:

– Да, теоретически и невозможное возможно, тем более, когда государство, построенное на классовом господстве капитала, заявляет о своей политике бдительно следить за охраной частных капиталов, не глядя на их природу происхождения.

Петр тут же не стерпел и снова добавил от себя:

– Буржуазное-то право на равные возможности началось с приватизации. Кто-нибудь назовет рабочего, крестьянина или учителя, которые что-либо приватизировали? Как же!.. Четыре акции завода на ваучер мне досталось, а директор, к примеру, пользуясь равными возможностями насобирал тысячу акций, на которые и огребает дивиденды только для себя в сотни зарплат явочным порядком, да и тридцатикратную зарплату отхватил сам себе от заработков рабочих. За три-четыре таких получек можно дополнительно к заводу прикупить пять-шесть магазинов, или, скажем, гостиницу, или завладеть кондитерской фабрикой, или, на худой конец, прихватить на Печоре нефтяную скважину.

Собеседники его улыбнулись, очевидно, довольные тем, что появился, союзник и единомышленник, или сочувствующий, и старший проговорил:

– Верно вы говорите, но…

– Так понимают свое положение многие из рабочих, – возразил Петр.

– Тем удивительнее, что при понимании всего, – продолжил седоголовый, – никакой злобивости, никакого коллективного возмущения, как будто все утеряли намять о нашем прошлом, где были другие – от народа – порядки и правила. Как будто и все согласны на бесправие слуг, даже в самом труде перед богатеями.

Молодой его товарищ поспешил вставить:

– Зато – при господах! Слово, видно, сладко звучащее – господа! Это вам не то-ва-рищ, которое обнимает только людей труда и несет в себе понятие равенства и человеческой полноценности для простых трудовых людей. При господах другое – имеешь капитал – имеешь ценность выше человеческой… Ну, приехали…

На заводскую остановку вывалила половина пассажиров. Золотаревы вышли следом за новыми знакомыми. Те отошли от толпы, остановились, оглянулись на Золотаревых, державшихся за руки. И Петр, и Татьяна с показной готовностью остановились подле них.

– Ну вот, давайте познакомимся, – сказал старший, подал руку сначала Петру, потом Татьяне. – Вы – Петр Агеевич, а это ваша супруга Татьяна Семеновна.

– Верно, а вы откуда нас знаете? – растерянно спросила Татьяна.

– Я еще и вашего брата знаю Семена Семеновича Куликова – недавно его избрали секретарем райкома КПРФ Надреченской районной парторганизации, боевая парторганизация, верная социализму и Советскому строю… А вас кто на заводе не знает, знатных производственников в советское время? Я – Суходолов Илья Михайлович, а это – Ромашин Василий Борисович. Я вас помню с тех пор, как писал о вас очерк в областную газету как о счастливой семейной паре, получившей от завода квартиру в новом заводском доме, переселившейся из молодежного семейного общежития. Вы, конечно, о том очерке не помните, тем более его автора не запомнили… Вы куда идете?.. Тогда пройдемте немного вместе.

– Мы в советское время так счастливы были своей жизнью, что не только не ценили, но не замечали всего хорошего, что нам бесплатно давала советская власть, – сказала Татьяна Семеновна, подлаживаясь под шаги мужчин и взглядывая в лицо Суходолова с некоторым горделивым вызовом, а понимать самолюбие молодого в то время журналиста и не могла не столько по неопытности, сколько по простоте свободы человеческой жизни, которая кругом звучала красивыми, веселыми песнями.

– Простите, Илья Михайлович, за любопытство, а сейчас вы где и кем работаете? – спросил Петр.

– Понимаю вас. Сейчас я работаю заместителем начальника областной налоговой инспекции, а Василий Борисович – аудитором этой инспекции, по-русски говоря, – ревизором.

– Из газетчика – в налоговики? – удивился Петр.

– Приходится приспосабливаться, Петр Агеевич, хорошо, что вовремя финансово-экономический институт окончил. Вот и едем к вашему директору завода кое за что поспрашивать, а за одно и вам помочь – больничные дела расследовать. Нам разрешается в бумагах покопаться.

– Опять вопрос: откуда вы про больницу знаете? – спросила Татьяна, теперь она считала себя причастной к вопросу больницы.

– Так об этом весь город знает, – пояснил Суходолов, однако с некоторой долей ревизорской неопределенности.

– А попутно провели и общественную работу: обсудили с пассажирами политические проблемы, – рассмеялся Ромашин с молодой задорностью, а его черные глаза, может, от цыганских предков светились веселым торжеством, вроде как у уличных плясунов-цыганят.

– И меня втянули в эту дискуссию, – тоже рассмеялся Петр.

– И получилось очень хорошо, Петр Агеевич! – воскликнул Суходолов. – Видите ли, нам, коммунистам, или просто советским людям по своим убеждениям, для открытого общения с простыми тружениками, тем более, когда речь идет о широких массах, ни лекционных, ни читательских залов, ни студенческих аудиторий, ни школьных классов получить запрещено.

А троллейбус – самое подходящее место пообщаться с людьми. Мы их не вызываем на участие, а затеваем как бы ненароком громкий обмен новостями, или мнениями, или даже затеваем спор на заранее выбранную тему, а то, случается, и экспромтом начинаем спор, вот как сегодня, а заготовленную тему оставляем для другого раза или на другой маршрут. К таким разговорам и спорам пассажиры с интересом прислушиваются, а то и сами втягиваются в наши разговоры, что нам и требуется. Поняли, Петр Агеевич, наш агитационно-пропагандистский маневр.

– Понял, это вы толково придумали, надо попробовать и нам так-то, – с одобрением отозвался Петр, внимательно взглянув на жену.

Золотаревы остановились распрощаться с новыми знакомыми.

Рыночная встреча

Петр Агеевич Золотарев, как его официально значили в магазине, а неофициально, по-товарищески его звали просто Агеевич, так органически вошел в коллектив магазина, так впаялся, по-слесарски выражаясь, в процесс обслуживания потребителей, что жизнь гастронома без него и не мыслилась. Даже Галина Сидоровна часто обращалась к нему по-простому: Агеевич, зайдите ко мне в кабинет, – и держала с ним совет, как она выражалась, по специфическим вопросам. А как-то днями она, разоткровенничавшись, сказала:

– Что-то, Агеевич, я от вас ни разу не слышала об авариях ни в водопроводах, ни в канализации, ни в холодильном и весовом хозяйстве нашем и в этом смысле вы приучили нас к беспечному спокойствию.

Петр сперва вопросительно посмотрел на директрису, но потом, поняв ее, рассмеялся и ответил:

– Такие аварии надо иметь не по-рыночному, а по-советскому, то есть – планировать.

После такого уклончивого, с намеком ответа она посмотрела на него продолжительным взглядом, потом спросила:

– Не соображу, каким образом можно спланировать аварию, например, в водопроводе?

– Таким же образом, как вы планируете завоз продуктов, – лукаво улыбнулся Петр.

– Почти поняла вас, Петр Агеевич, – заразительно рассмеялась Галина Сидоровна, – профилактика помогает вам предвидеть аварию и проводить предупредительные работы.

Но он не сказал, что помогает ему в работе знание свойств и качества металлов, которых он столько передержал в своих руках, переобрабатывал, что только не перепробовал на зуб, и что теперь лишь оставалось разговаривать с ними по душам. И этот душевный разговор с металлами распространился у него не только на металлы вообще, а на их поведение в электронных полупроводниковых схемах, что он проверил неоднократно на своем телевизоре. А затем заглянул и в душу компьютера и еще на заводских курсах пригляделся к лицам различных плат и к их занимательным сеткам-схемам, и уже начал было мозговать насчет того, как компьютер приспособить к своему слесарному искусству. Но тут, как говорят плуты-реформаторы, грянула перестройка, затем приватизация, а за ней и безработица, и все обрубилось беспощадной секирой капитализма с его частной собственностью на плоды коллективного труда рабочих.

И теперь ему только и оставалось, что спрашивать директрису гастронома:

– Нут-ка посмотрите, Галина Сидоровна, не пора ли мне за макаронами-вермишелями съездить, – кладовщица забеспокоилась.

Директриса пощелкала клавишами, поиграла таблицами на экране монитора компьютера и выдала:

– Да, уже пора ехать за макаронами… Что-то последние дни они у нас ускоренно пошли в ход.

Петр уже настолько присмотрелся к процессу торговли в магазине и к колебаниям спроса на продукты, что уверенно сказал из своих житейских знаний:

– Картошку из зимних запасов люди поизрасходовали, а молодая стала появляться с поднебесными ценами, вот и заменяют ее макаронами.

– Такова необузданная рыночная природа – чем людям труднее, тем больше их угнетают спекулянты, – заметила Галина Сидоровна и взялась за телефонную трубку, уточнила – не подорожала ли оптовая цена на макароны, потом сделала заключение: – Надо побольше завезти макарон, пока в опте не подняли цену… Хотя бы месячный запас сделать, – и позвала бухгалтера.

Петр наблюдал за работой директрисы, слушал ее разговоры и видел, что все ее действия и мысли были направлены к тому, чтобы сохранить и обеспечить слаженную деятельность коллектива магазина, не допустить сбоя в его работе, настроенной на людей. Через коллективный труд работников магазина незаметно создавалась и вполне сложилась тихая, невидимая, но ощутимая жизненная атмосфера в микрорайоне магазина, которая привычно уже устоялась благодаря стараниям работников гастронома.

Так поняв значение общего труда коллектива магазина, Петр ощутил в себе чувство тихой радости за то, что его труд стал частью большого и нужного людям труда. И он смотрел на Галину Сидоровну как на вдохновителя этого общего труда для людей и видел, что она горела этим вдохновением, и своим трудовым пламенем опахивала всех работников.

Перед тем, как поехать за макаронами, Петр решил пройтись поутру по рынку, чтобы сориентироваться, какими видами макаронов торгуют и какие держат цены, что больше раскупают хозяйки. Ранее он, изучая цены, уже расположил гастрономические палатки: был ряд палаток с кондитерскими изделиями, с овощными консервами, напротив – палатки с крупами, мукой, макаронами, сахаром и другими заморскими продуктами штучного предложения.

На этот раз он присматривался к макаронам, и он пошел вдоль палаточного ряда мучных изделий. Первое, что он отметил, – однообразие макаронных изделий и вермишели. В ихнем магазине ему казался выбор многообразнее по сортности и цене. Но и здесь, на рынке, торговля шла, хотя не так-то бойко, но все же оживленно: многие хозяйки перед работой пробегали через рынок, чтобы с утра запастись продуктами, а макароны и бульоны были ходовыми товарами. Петр прошел весь ряд до конца и вернулся назад – не упустил ли что-нибудь интересное.

И вот в одной из палаток он встретил знакомое лицо прямо глаза в глаза и от неожиданности чуть оторопел: не ожидал такой необычной встречи.

Перед ним стояла в белом фартуке на груди Пескова Анастасия Кирьяновна, запомнившаяся ему при первом знакомстве разбитной, самоуверенной, дерзко-деловой хозяйкой на рынке. Сейчас перед ним стояла не хозяйка рынка, а заурядная продавщица скудного ассортимента продуктов и, хоть раскрашенная, как матрешка, но с утомленным, осунувшимся лицом, на котором выдавались обострившиеся скулы, и вяло светились погасшие широкие глаза. Петр удивился и почувствовал щемящую жалость к этой женщине, когда-то цветущей распутнице, кичившейся своей самоуверенностью и легким рыночным плаваньем. Он задержался, подождал, когда отойдет покупательница, и поздоровался:

– Здравствуйте, Анастасия Кирьяновна, – сказал, не протягивая руки, но с веселой, добродушной улыбкой, никак не напоминавшую, однако, их первое знакомство, таившее с ее стороны посягательство на нравственную человеческую чистоту.

Она вздрогнула своим размалеванным лицом, но ее серые глаза, однако, не выразили радости, напротив, в них метнулась растерянность и смущение. Она суетливо вытерла чистым углом фартука правую руку и протянула ее Петру. Он не отказал в рукопожатии.

– Здравствуй, Петр Агеевич, я заметила, как ты прошел мимо, но постеснялась окликнуть. А ты вот и сам подошел, спасибо, – с некоторым вызовом слегка хрипловатым голосом сказала она, и в прорывающихся сквозь прокуренные хрипы звенящих нотках ее голоса прослушивались намеки на какую-то близость знакомства.

Всю эту тонкость поведения Песковой тотчас уловил Петр, но не подал никакого виду. Он так же заметил, что в обращении к нему, она с некоторой вызывающей легкостью, как бы заведенной для близко знакомых людей делала заметное ударение на ты. Такую ее бесцеремонность можно было принять и за оскорбительную бестактность, однако Петр и в этом ее поведении оставался быть выше нее, не давал повода для воспоминаний о ее унизительном поведении с ним.

С тех пор ему не пришлось встретиться ни с Анастасией, ни с ее мужем Федором. Он помнил, что Федор собирался на операцию желудка, и это по-человечески беспокоило Петра Агеевича – все же были знакомы между собой по соседству гаражей. Наконец, вот совершенно нечаянно подвернулся случай узнать, что с Федором Песковым. Внешний вид и место работы Анастасии заронил в сердце Петра чувство тревоги за Федора, а такими чувствами Петр был заражен с детства, когда он жил в окружении товарищей, потерпевших от жестоких ударов судьбы. А нынче болезненные удары судьбы терпит большинство людей России. Не обращая внимания на неуклюже скрываемую, намеренную игру Анастасии, он спросил:

– А что с вашим Федором, помнится, он собирался на операцию желудка?

Пескова позанималась с покупательницей, молча отпускала ей из своих товаров сахар, потом гречневую крупу, муку, такую покупательницу жаль было упускать, и Анастасия работала споро, с профессиональной ловкостью, с заметной экономностью движений, безошибочно набирая нужный вес. Петр, насмотревшийся такой работы в своем магазине, высоко оценил торговые навыки Анастасии. Но, когда она вновь обратила свое лицо к нему, Петр не узнал его: сквозь слой белил и румян проступил серый цвет бледности кожи, а глаза наполнились влажной скорбью. И Петр поспешил сказать:

– Извините, Анастасия Кирьяновна, я не хотел сделать вам больно… Я лучше уйду, прощайте.

– Нет, погоди, – почти взмолилась Анастасия. – Мне, кажется, надо выговориться со своим горем… Жизнь так нас опутала своей серой вязкой паутиной, что не с кем даже поделиться своим горем и бедой, – она поправила на голове белый колпак, убрала под него выбившиеся волосы. – Вот хоть тебе расскажу все, – она болезненно улыбнулась, сумрачно сдвинула брови, и Петр увидел, что сдерживаемая ею боль, укрываемая от людей, должно быть, с неимоверными усилиями, вдруг проступила сквозь всю ее внешнюю беззаботность и напускную бодрость. – Оттого, что приключилось с Федором, я очутилась вот в этой палатке, так как все мои радужные мечты о большом торговом деле рухнули. Первым делом, ему пришлось перенести тяжелую операцию, даже две – одну за другой по одному и тому же месту, и ему удалили почти весь желудок. А как нынче лечат? За все – плати – и за марлю и вату, и за лекарства… На одни капельницы тысяч двадцать угрохала. Одним словом, все, что было скоплено для разворота своего дела, все ушло на операцию и на поправку его. Только он встал на ноги, конечно же, страшно отощал, питание дробное, а чтобы быстрее поправлялся, и подбирать надо было все попитательнее. И вот толкнуло меня уступить ему сесть за руль и поехать нам за сахаром… – тут она сделала на губах подобие улыбки, – туда, куда всегда ездили. Все прошло хорошо, вернулись благополучно. Он высадил меня на троллейбусной остановке, а сам погнал машину во двор к матери, – она тяжело вздохнула, смахнула набежавшую слезу, отпустила очередную покупательницу и продолжала: – Я пришла домой, но чувствую – сердце волнуется, мысль сверлит; вдруг он вздумает сам разгружать машину и повредит себе что-нибудь, либо шов разойдется. Бросила все, сама на троллейбус… открыла калитку, а он с дворовой стороны лежит под воротами, и голова в луже крови, бросилась к телефону, спасибо, телефон в будке исправный и скорая быстро примчалась, а милиция первой прискочила… Федор был без сознания, но жив, вовремя я хватилась, сердце провещевало правильно. Так что вторично находился он на грани жизни и смерти. Сейчас после операции поправляется, поднялся, но все равно каждый день езжу в больницу – кормить надо… на больничном не поправиться, опять же надо и лекарства еще покупать, на все – деньги, все платное.

– Так что же произошло? – сочувственно спросил Петр.

– Он сам уже рассказывает, что грабители поджидали его во дворе, за воротами. Как только он открыл калитку и шагнул во двор, его ударили чем-то по голове, а сами на машину, и ходу. Значит, заранее все подследили, рассчитали, использовали момент, что он один, машина работает на улице, садись и гони.

– Машину не нашли, конечно, и грабителей тоже? – предположительно, по другим случаям воровства, которыми реформаторы наполнили нашу жизнь, высказал мысль Петр.

– Как раз, спасибо, машину нашли, – криво улыбнулась Анастасия, – в первом лесочке за городом, целую и невредимую, конечно, пустую, видно, торопились перегрузить сахар и смотаться, или что-то шевельнулось в душе, что не изломали ничего и не спалили, – она снова криво улыбнулась, но тут же у нее навернулись слезы, и она добавила: – Но разорили они нас дотла. Ведь эту партию сахара я покупала на последние копейки, все подобрала.

Она опять занялась с покупательницами, а Петр еще постоял в ожидании пока она освободится. Ему было жаль Федора и Анастасию. Ведь по существу, они жили своим трудом, правда, не без морального греха, бились, как рыбы об лед, однако считали себя по сравнению, например, с ними, Золотаревыми, более расторопными и удачливыми, могущими позволить себе слегка пошиковать с пренебрежением к принятым нравственным нормам.

Организуя для себя такую жизнь, они ошибочно посчитали себя под покровительством реформаторского, либерального государства, потому что активно отозвались на президентский призыв брать столько себе, сколько можешь проглотить. Они попытались приложиться к такой неумеренности и получили урок того, что от своего труда много не наглотаешься, свой труд держит тебя в достатке и в трудовой умеренности.

Петр оглянулся на базарную суету, прислушался к густому, массивному говору и к прибойному плеску разрозненных выкриков с кавказского Причерноморья и подумал, что из этой базарной толчеи порядочному, честному человеку не прорваться к купеческой неумеренности, не вынырнуть к воздуху из рыночной хрипоты и потливости.

Анастасия мечтала стать купчихой с услужливыми, верными приказчиками и продавцами, да вот – не получилось. Видно, потому что не всем и не каждому покровительствует купеческое государство, ему нужны сильные купцы, чтобы на них можно было опереться не только на выборах, а и в последующем, когда потребуется поддержка, в том числе и против мелких купчишек.

Отпустив покупательниц, Анастасия опять обратилась к Петру Агеевичу:

– Вот так я оказалась в этой палатке уже за продавца, доторговываю остатки товара, запасенного в свое время, а те четыре палатки, которыми уже владела, закрыла. Спасибо, знакомый бывший завбазой, а теперь оптовик обещает подрядить, – она вдруг вскинула голову и с нескрываемой заносчивостью сказала: – Но я все равно пробьюсь, я сумею, я знаю, как, когда подловчиться.

– Бессомненно, вы же профессиональный торговец, – заметил Петр с некоторой скрытой иронией, она, однако поймала его иронию и серьезно ответила:

– Те профессиональные навыки, которые я приобретала в советском институте и в советской торговле, мне сейчас не полностью подходят. Я уже прочувствовала новую по своей природе торговлю – капиталистическую, мой характер больше подходит для частной торговли, для азартного риска, для увлекательной игры, в которой нет для тебя никаких моральных рамок и ты можешь себе хапать столько, сколько, по выражению нашего всенародного, слопаешь.

Петру Агеевичу понравилось ее чистосердечное признание, открывающее ее характер, ее замашки к авантюристичности, а авантюрность дела таит в себе не только известный риск, но и обязательный расчет на человеческую доверчивую простоту, на природную добросердечность людскую, на то, что большинство людей предполагает, что оно живет в царстве честности и порядочности и наивно заблуждается в том, что новый порядок жизни тоже зиждется на честности и порядочности, а не на присвоении этих человеческих ценностей в личных, корыстных интересах. Но он сказал, как бы предупреждая ее от авантюрного настроения:

– Смотрите, сколько вокруг вас жаждущих выделиться на частной торговле – не легко пробиться отдельному человеку сквозь такой конкурентный вал, – он хотел, было, показать на примере другой торговли, о народном магазине, в котором директорствует Галина Сидоровна Краснова, но удержал себя, подумав, что Пескова с ним все равно не согласится, потому как она уже человек из другого мира, из какого не выйдет, если даже погибать будет.

Пескова наклонилась к нему через прилавок и уже подобревшим и чуть игривым голосом проговорила:

– А мне не страшен этот разлив конкуренции, я сумею разгрести для себя место, старые связи еще действуют – обязательно обзаведусь всем, что требуется для бизнеса… – она подумала немого, глаза ее блестели задорной внутренней игрой, а люди с таким душевным настроем умеют быстро и легко освобождаться от жизненных невзгод и потрясений. Она снова заговорила с прихлынувшей уверенностью: – А ты, Петр Агеевич, раскинь своим умом по всей России от границ до границ и вглядись в то, какая она у нас страна стала.