Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 52 страниц)

Но вот она повернулась от окна, внимательно взглянула на него и улыбнулась мягкой, доброжелательной улыбкой. Вернувшись к столу, она заговорила:

– Вы, наверно, думаете, Петр Агеевич, что после вашего рассказа я утрачу к вам доверие и переменю отношение?

– А что иначе я могу думать? Вы правильно угадываете мое душевное настроение, – несмело ответил Петр.

– Отбросьте свои сомнения и работайте спокойно: ни я, ни кто-нибудь другой в магазине в вас не имеет никакого сомнения, напротив, все робеют перед вашей честностью и предвзятостью в этом смысле. Поверьте моему слову и, если хотите, моему признанию, – она говорила серьезным тоном, без улыбки и без своей неизменной мягкости, а глаза ее светились все же ласковым блеском.

– Спасибо, Галина Сидоровна, за доверие, за то, что не держите подозрения по отношению ко мне, – с сердечным чувством признательности проговорил Петр и почувствовал душевное облегчение.

К нему вернулось чувство уверенности в том, что в магазине не будет поколеблено доверие к нему за его гражданскую непогрешимость и человеческую честность, которую, оказывается, он берег пуще всего и на которую посягнул заведующий складом макаронной фабрики. И в этот же момент появилась мысль, что очень просто можно потерять самую большую награду, которой человек награждается от рождения, – честность! А другой силы, скрепляющей отношение людей между собой, и нет для праведной жизни. Сейчас Петр еще раз уверился в этом.

– Но на будущее, Петр Агеевич, вам с заведующим складом, с этим Кузьмой, надо быть настороже, теперь от него надо ждать провокации, – продолжала Галина Сидоровна.

– Какой? – усомнился Петр, и это сомнение исходило опять же от его болезненной честности, а честный человек, всегда страдающий детской наивностью, нуждается в защите, в предупреждении, а то и в житейском научении.

– Очень простой, – предупредила Галина Сидоровна из своего опыта, – вам опять-таки придется ездить к этому Кузьме, он и воспользуется моментом, подсунет вам в машину три-четыре ящика макаронов сверх того, что будет указано в накладной, потом шепнет на проходную, вас задержат, якобы, с украденными ящиками. В минуту охрана составит протокол задержания. И потом доказывай, что ты не верблюд.

Петру тотчас представился весь ужас возможной провокации и его бессилия в таком случае для оправдания.

– Да, действительно, такое может получиться, – с некоторым испугом проговорил Петр, растерянно взглядывая на Галину Сидоровну. – Как же мне оборониться от такого подлога?

– Вопрос сложный, – согласилась Галина Сидоровна в задумчивости, – придется некоторое время вам ездить на эту фабрику с кем-нибудь вдвоем вроде как для помощи. Он, Кузьма, сразу поймет, что к чему, ну и пусть насторожится, все равно нам с ним придется столкнуться. Мне кажется, он сам у кого-то пребывает под колпаком и не чает, как из-под него вывернуться.

– Как это? – наивно воскликнул Петр.

Галина Сидоровна рассмеялась и сразу стала такой, какой он знал ее с первого знакомства.

– Как-нибудь это мы с вами вместе узнаем, – с улыбкой ответила она. И, наклонившись над столом, подложив под грудь руки с округлыми локтями, она заговорила знакомым Петру дружеским тоном:

– Когда после вашего рассказа я подошла к своим цветикам и пошепталась с ними, я действительно советовалась с ними о том, что вы будете думать обо мне и о себе после рассказа о встрече с вором и его предложении.

– Но я поверил вам и отказался от мысли, что вы станете меня в чем-то подозревать, и к тем своим мыслям я не хочу возвращаться, – взволнованно сказал Петр, доверчиво глядя на Галину Сидоровну.

– Правильно поступите, Петр Агеевич, – поддержала Галина Сидоровна и окружила свои умные глаза лукавой дрожью морщинок под глазами, чем успокоила Петра. – А вернулась к тем нашим мыслям, чтобы подкрепить их вот какими подсказками милых моих цветиков, – засмеялась она своей шутке, ласково глядя в сторону фиалок. – Я не принадлежу своим происхождением к рабочему классу, не росла в его среде и потом не соприкасалась с внутренней его жизнью непосредственно. Но присмотрелась и хорошо поняла психологию основного ядра рабочего класса, той коренной его части, по которой и определяется его сущее, его склад ума, его мировосприятие, словом, то, что нынче назвали бы менталитетом класса. Так вот, все это вырабатывает в истинно рабочем человеке один принцип, одну святость, одно поклонение – поклонение собственному труду. Рабочему человеку нужно одно – свободный доступ к орудиям труда, стало быть, свободный труд и есть справедливое вознаграждение за его труд. А это возможно при общественной собственности на средства производства, на те же орудия труда. И больше ему ничего не надо, все это обеспечивает ему спокойное существование, оберегает его натуру в среде справедливости, равенства, товарищества и честности. Он не может ничего воспринимать другого, кроме возможности честно, по справедливости трудиться. В его психологии превалирует одно – честность: честная, свободная доступность к орудиям труда, честный труд, честный заработок, честное его получение и, конечно, честное к нему, рабочему, отношение. Выходит, рабочий человек живет в ореоле честности. Из этого надо выводить то, что классически определялось как передовое – передовой рабочий класс, передовой рабочий человек, – она улыбнулась, потушила в глазах вдохновение, с которым произносила свои мысли, и уже спокойно, улыбаясь, закончила речь: – Уметь понять вас, – значит верить вам и, без всякого сомнения, доверять. Вот что за одну минуту сказали мне мои фиалочки. Так что с ихней подсказки я и подхожу к вашему рассказу и, вообще, к вам как к человеку. К коренному рабочему человеку!

– Спасибо, Галина Сидоровна, за такое доверие. Я постараюсь оправдать его, – с волнением сказал Петр и, улыбнувшись с блеском в глазах, добавил: – И вашим фиалочкам спасибо.

И они посмеялись оба, а потом Галина Сидоровна сказала:

– Вот так мы и обсудили посягательство вора на нас с вами. Будем считать, что с нами его номер не пройдет.

Она вдруг порывисто встала, вышла из-за стола, прошлась по кабинету, вкрадчиво ступая по ковру, на который солнце бросило желтый квадрат своих лучей, и потом, расхаживая, вдохновленная своими мыслями, не спеша, заговорила:

– Я не принадлежу ни к коренному, ни к молодому слою рабочих. Я происхожу из глубинного крестьянского рода. Родители мои – потомственные крестьяне, как отец превозносит, – работники земли. Кстати, слава Богу, как говорится, – еще живы. Так вот, отец постоянно повторяет: человек труда всегда честен, бесчестно трудиться, если трудиться своими силами, невозможно. А трудовая честность в крестьянина природой заложена, потому как с землей не пофинтишь. У крестьянства и своя психология выработалась: для труда ему нужна земля, есть земля – есть труд, есть труд – есть жизнь, есть жизнь – есть крестьянское племя. Земля для крестьянина – условия и среда существования, источник жизни и трудового вдохновения. Земля и крестьянин – трудовая спайка, в которой взаимное уважение – взаимная благодарность. Вот почему крестьянская душа так живо и преданно отозвалась на голос Октябрьской революции – Земля крестьянам! Равно как и душа рабочих отозвалась на голос: Фабрики – рабочим! И то, что нынче либерал-реформаторы, все еще робеющие произнести слово буржуи, отобрали у рабочих фабрики, а у крестьян отбирают землю, как основное средство производства, – это означает для них отобрать их труд, честность, а в итоге – жизнь отобрать, по крайней мере, честную, свободную, независимую жизнь отобрать и вогнать в кабалу. С подневольной жизнью они не согласятся, значит, – вечный конфликт, вражда, борьба, – пока она говорила, она беспрерывно ходила, ни разу не взглянула на Петра, будто говорила сама с собою. Кончив говорить, она остановилась с распаленными щеками и, вздохнув, закончила: – Вот так, Петр Агеевич, – и улыбнулась, тихо, будто по секрету, добавила: – Мой выбор пойти учиться в торговый институт отец, между прочим, одобрил по-своему: Честный труд везде нужен, – наставлял он. – Это первое. А второе, – крестьянину необходим хорошо отлаженный процесс товарообмена. Так что иди в торговлю, будешь нам помогать в сфере обмена. Вот я и здесь, в сфере обмена, и тружусь, заряженная крестьянской психологией труда и честности, – хохотнула и пошла за рабочий стол, оглядываясь на Петра.

В этот момент в дверь из коридора постучали, и тотчас дверь распахнулась, в кабинет широко шагнула заведующая кафе и затараторила:

– Можно, Галина Сидоровна? Я не помешала?

– Да нет-нет.

– Я к Петру Агеевичу… Плита одна электрическая не греется, а нам без нее, никак нельзя, надо посмотреть, Петр Агеевич, пока вы не уехали.

– Идите, Петр Агеевич, выручайте нас, – то ли разрешила, – то ли поручила директриса.

Петр и заведующая кафе вышли, не прощаясь: до конца рабочего дня было куда как далеко и еще может быть не одна встреча. Петр разобрал плиту, обнаружил неполадку в системе элетронагрева и, когда при неспешной работе стал устранять разрыв в электроцепи, негаданно задумался о разговоре с Галиной Сидоровной. Почему все-таки она заговорила со мной о честности?.. О честности труда тоже, а вернее так: перевела разговор на честность труда рабочих и крестьян. Может, она хотела сказать о том, что вот имею я работу, хорошо мне платят, так и будь доволен, Петр Агеевич, работай честно… Но об этом прямо постеснялась сказать мне, или пощадила мое самолюбие по доброте своей. А про труд рабочих, да и крестьян она все правильно сказала: в самом деле, только труд рабочего человека и может быть честным… – Здесь он вспомнил жену свою, инженера Татьяну Семеновну и добавил: – И инженера труд вместе с рабочим тоже честный. – На минуту задумался, прикинул свое заводское прошлое, сравнил с ним положение нынешних рабочих и инженеров и нашел в этом сравнении разительное отличие советских рабочих от нынешних наемных, законтрактованных работников, не по форме труда, а по положению рабочих и по цели их труда. – И молча продолжал разговор сам с собой: – Да, только свободный труд и может быть честным трудом, и рабочий человек может быть честным рабочим только при свободном и честном труде… Тут все сцепляется меж собой. Но теперь, когда изменилась суть самого труда рабочих и инженеров, становится понятным, что свободный и честный труд был в общественной собственности, при социализме и Советской власти. А при буржуазном строе с его частной собственностью характер труда рабочего меняется, и суть труда меняется, он, труд рабочего, стал собственностью хозяина завода, как и те же станки, и те же изделия. Какая же здесь может быть честность труда, если в его суть заложена нечестность присвоения его ценности, если ценность рабочего взвешивается прибылью, которую он приносит хозяину, стало быть, тут лежит и несвобода труда? Нет, ценность и честность своего труда рабочий должен измерять не только зарплатой. В душе рабочего человека, по себе знаю, обязательно заложена чувствительность к честности отношения к его труду и к его трудовому достоинству, а достоинство его подсказывает ему, на кого и для чего он трудится, и тут суть не ограничивается только одной зарплатой. Так-то… Значит, она все-таки верит в меня, а разговор ее о честности труда – это для подкрепления моей веры в ее доверие ко мне, – поставил он точку в разговоре самим собой. И в ремонте плиты поставил точку: – Никодимовна! Принимайте работу! – позвал он заведующую кафе.

Первое знакомство

Петр прохлопотал вокруг: машины чуть ли не до обеда. Зато, когда завел двигатель и послушал его, и когда выехал со двора и сделал круг по улицам вокруг школы, а потом остановился подле школьных ворот и, не выключая двигателя, еще раз обошел машину и оглядел ее внимательным, ласковым взглядом, вторично послушал двигатель, он довольно потер ладони, улыбнулся и вслух проговорил:

– Молодец, Петр Агеевич, поездим еще месяца три без забот… Порезвится еще старушка.

Он прибрал в гараже, запер ворота, сходил к сторожу сказать, что выезжает, и поехал к магазину. Во дворе магазина его встретила кладовщица и спросила скорее для получения информации, чем из-за хозяйственной обеспокоенности:

– Что, Петр Агеевич, полечили свою лайбу? Теперь быстрее побежит?

– Полечить – не полечил, потому, как мы до болезни не доходили, – сказал Петр, причисляя машину к себе в пару, – а профилактику, вроде как спортивный массаж, провели, – и толкнул ногой упругое колесо для подтверждения здоровья машины и будто обиженно сказал: – А почему она в ваших глазах – лайба? Мы еще спорим с новыми машинами.

– Да это дружеское название! Ты не обижайся, Петр Агеевич, – засмеялась Аксана Герасимовна и завела другой разговор: – Днями Марфа Фоковна подсчитала, во что наша машина магазину обходится, так получилось, что на одних перевозках ты сэкономил магазину половину общей месячной зарплаты. Да еще своим горбом на погрузке-разгрузке две своих зарплаты перетаскал. Так что твой труд, Агеевич, точно подсчитан – и кругом от тебя прибыль. Выходит, твой труд магазину выгоден, – так его все ценят.

– Спасибо всем, Аксана Герасимовна, – насмешливо, но не без тайной гордости ответил Петр.

– Сегодня у нас в кафе опять собралось партийное собрание, – как бы, между прочим, сообщила Герасимовна. – Сидоровна велела передать тебе, что бы и ты зашел туда.

Петр вдруг вздрогнул сердцем и непонятно отчего почувствовал волнение: было когда-то, было, что его приглашали на открытые партсобрания и выступать предлагали, и слушали его. Неужто что-то возвращается? Но он теперь, когда партия коммунистов находится в полузапрете, не желает быть в разряде приглашенных, он желает быть ответственным за партию и разделить с ней ее борьбу, ее победы и неудачи. И он решительно направился в кафе.

Петр по привычке энергично распахнул дверь и бойко шагнул в зал кафе, но вдруг от нерешительности попятился назад: почти весь зал был полон незнакомых людей. Галина Сидоровна, сидевшая за столиком у двери, быстро схватила его за руку и усадила за свой столик, за которым сидели ее муж Краснов Михаил Александрович и Зоя Сергеевна Крепакова.

– Садитесь, садитесь, Петр Агеевич, что растерялись? – здесь все свои, – смеясь, громко сказала Галина Сидоровна, подвигая ему стул.

– Садитесь, Петр Агеевич, не смущайтесь, – сказал Михаил Александрович с приветливой улыбкой, подавая руку для пожатия.

Стоявший один из всех за своим столом и, видно, что-то говоривший профессор Аркадий Сидорович Синяев, при входе Петра на минуту умолк, будто только для того, чтобы погладить свою аккуратную русую бородку, но, узнав Золотарева, распустил в улыбке над бородой красные губы и внятно, спокойно проговорил:

– Не смущайтесь, друзья, это наш товарищ Золотарев Петр Агеевич, если лично не знакомы, то, наверно, наслышаны по прошлым временам… А вы, Петр Агеевич, примыкайте к нам, чувствуйте себя в кругу друзей.

Петр поднялся с покрасневшим лицом и с широкой улыбкой молча всем поклонился и сел как полноправный участник собрания, за которое он принял сбор этих людей. А здесь и в самом деле было собрание организаторов новых первичных партийных коммунистических организаций городского района, и руководил этим собранием, как тотчас понял Петр, Аркадий Сидорович Синяев то ли по старшинству, то ли по профессорскому званию.

Взглянув искоса на Галину Сидоровну, Петр отметил, что она сидела, как именинница, собравшая к себе гостей, и Петр подумал, что она и на самом деле именинница: и собрание собралось в ее кафе, и муж сидит рядом с ней, и брат речь говорит, будто в ее честь.

Профессор некоторое время помолчал, оглядывая присутствующих, потом с добродушной улыбкой стал говорить:

– Видите, приход нежданного человека враз сбил нас с ритма начатой работы… Вы, товарищ Золотарев, не смущайтесь, мои слова относятся не к вам, а к нам, здесь собравшимся, для того чтобы договориться и решить вопрос организации райкома нашей Коммунистической партии России, то есть объединить всех коммунистов района в районную организацию через посредство уже существующих первичных организаций. Таким путем мы решаем, с одной стороны, вопрос легализации нашей организации, а с другой, придаем нашему существованию организационную форму, так сказать, заявляем об организованном, юридически существующем, структурированном субъекте со своими правами и, разумеется, обязанностями, – он говорил выразительным, выработанным профессорским голосом, обнимая слушателей живым, горячим взглядом с дружеским выражением одухотворенного, слегка воспламенившегося лица. В такт своих выражений кивал головой и двигал корпусом тела, а руками держался за край стола, должно, по привычке держаться за кафедру. Видно, все-таки волновался профессор, участвуя в создании партии будущего.

Петр внимательно слушал его, стараясь вникнуть в смысл его слов и понять их значение в связи с этим собранием. Он поймал себя на мысли, что слушает Аркадия Сидоровича скорее как профессора, которого слушал так близко, и говорившего так доверительно с ним, с рабочим, на политическую тему, смысл которой старался донести до его, Золотарева, сознания. Одновременно с этим Петр обводил взглядом присутствующих и с радостным толчком сердца встретился глазами с Полехиным, а потом и с Костыриным, которые ответили ему приветственными одобрительными выражениями взглядов, а Костырин даже приглашающе кивнул ему головой. Остальные были ему незнакомы, – но встречались с ним открытыми взглядами. И Петр понял, что здесь собрались свои люди, близкие друг другу единством духа и социально-классовым положением.

Между тем профессор продолжал говорить своим уверенным голосом:

– Объединимся в юридически оформленную организацию и сразу же перестанем кого-то и чего-то остерегаться, как вот сейчас, при появлении незнакомого большинству Петра Агеевича. Мы все еще чувствуем себя на нелегальном положении, как бы под запретом, хотя самый Высокий суд признал Компартию России узаконенной организацией.

– А на заводах мы все равно под запретом и нам не дают рта раскрыть, – сказал звонким голосом моложавый, с нарядной прической светловолосый человек.

– Пока это верно, – ответил, не задумываясь, профессор как о хорошо известном положении, – но нам никто не запретит выступать в защиту прав наемных рабочих, что позволено пока профсоюзам, что мы и должны делать. Мы должны вести за собой рабочих хотя бы в их мышлении, в их миропонимании, в их классовом осознании, как людей наемного труда, не защищенных законом от эксплуатации частной собственностью.

– Верно, выступать в защиту своих трудовых прав нам никто не запретит, – свобода слова! – говори до раздутия живота, все равно тебя никто не слышит, – возразил басовитым голосом человек с суровым, морщинистым, загорелым лицом, на котором навек отпечаталось горновое пламя, и глаза его имели блеск от чугуна, и широкие, густые брови, казалось, были предназначены от природы для горнового, чтобы прикрывать глаза от адского огнища.

– А коли заставишь тебя услышать, – сердито вставил в слова горнового сидящий рядом с ним еще молодой, по сравнению с другими, человек с коротко остриженной головой и с выразительным красивым лицом, – то при выходе с работы перед тобой с почетом встретят бравые полицейские, как в старину, и ты тут же получаешь возможность наслаждаться либерально-демократической свободой, а слова капиталистической лукаво избегают.

Его слова были встречены дружным веселым смехом, а когда посмеялись, еще один пожилой человек в белой отглаженной сорочке с отложным воротником, открывавшим жилистую шею, и с серьезным, чисто выбритым, сухим лицом рабочего человека, озабоченного трудовыми и житейскими проблемами, заговорил неспешным, слегка горловым голосом:

– Все мы, коммунисты, у них под колпаком и на полулегальном положении. На территории завода проведение партсобраний и вообще каких-либо собраний рабочих запрещено, а в Доме культуры, в клубе, в библиотеке или еще где – пожалуйста, но за аренду помещения требуют платы, во всем коммерческая выгода, особенно с тех, кто под полузапретом. А с чего я могу платить, если даже зарплата – кот наплакал и та с задержкой. Вот и получается – не запрещается компартия, но не дозволяется. И перед всеми нами, начиная с товарища Зюганова, нашего партийного председателя, калитка закрыта и звонок снят.

– Опять же – демократическая свобода для тех, у кого в кармане зелененький хрустит, – смеясь, дополнил молодой человек.

Во время завязавшегося разговора Аркадий Сидорович молча и терпеливо стоял за столом, широко улыбаясь своими розовыми губами и поглаживая бородку, давая людям случай высказаться на миру по наболевшему и тем позволяя обрести душевное облегчение и войти в морально-идейное единение, а во время серьезного разговора и нарождается между людьми самая подходящая душевная близость. Замечено, что душевная и идейная близость соединяются в человеке, как две родные сестры, и крепко сосуществуют на одной крови, подкрепляя друг друга в красках образа человека.

Когда Аркадий Сидорович почувствовал, что в основном горячка от наболевшего иссякла, заговорил сам:

– Все вы правильно сказали, но это лишь подтверждает то, что нам совместно надо искать и вырабатывать соответствующие и гибкие методы борьбы. Имейте в виду, что мы оказались в условиях навязанной нам классовой борьбы, в совершенно неожиданных, неизвестных, не изученных и не освоенных нами условиях. Поэтому нам не только не грешно, не позорно, но совершенно необходимо приспосабливаться к буржуазным условиям жизни и, скажу больше, к условиям новой для нас психологии рабочих, еще не сформировавшейся, не устоявшейся, классово не выразившейся, приспособленческой, угодничающей, трусливой психологии эксплуатируемого, бесправного человека, еще не осмыслившего своего бесправия. Психологию этого эксплуатируемого, бесправного человека труда нам, коммунистам, надлежит формировать, вырабатывать до пролетарского понимания своего бесправия, осмысления причин и корней этого бесправия, которые кроются в том, что рабочие лишены орудий труда. Но это процесс длительный. А нам нужна уже сегодня борьба за права трудового человека, необходимо уже сегодня оружие борьбы. Таким единственным оружием для нас является наше объединение, солидарность, поддержка товарищей по классу, по идеологии, по целям борьбы. Объединение надо начинать с объединения партийных сил. Первичные партийные организации это чувствуют и дошли до понимания и высказывания за то, что пришло время создать районную партийную организацию во главе с районным комитетом партии. Областной комитет партии у нас уже существует, он уже объединяет 12 райкомов партии, при нем действует оргкомитет по объединению первичных организаций в районные организации, а ваш покорный слуга член оргкомитета и уполномочен помочь вам создать районную парторганизацию.

– Так этот вопрос ясен, его обсуждать нечего, по-моему, – басовито провозгласил суровый горновой, очевидно, полагая, что по его профессии ему положена заглавная роль, да, собственно, и никто этого и не станет отрицать, потому что так уж издавна повелось в рабочей среде, – кто несет на себе самый тяжкий труд, тот глубже испытывает груз рабочей судьбы, тот имеет первоочередное право на первое или заключительное слово.

Аркадий Сидорович некоторое время помолчал, серьезно глядя на горнового и теребя бородку свою, а помолчал он не потому, что был не согласен с ним, а потому, что ждал возражений или согласия других. Ему все же хотелось видеть более ясную и четкую позицию лидеров где-то живущих коммунистов, где-то стихийно образовавшихся парторганизаций, что само по себе означает тяготение к объединению духовных человеческих сил для возвращения социализма, но, как ему казалось, объединение должно быть организационно и идейно вызревшим, осознанным и сугубо добровольным, исключающим всякую фракционность, отражающим внутреннюю потребность каждого коммуниста стать членом единой партии на добровольных идейных началах, организационно спаянной в коммунистический монолит. Таким ему хотелось видеть организуемое объединение членов партии в районе, исходя из нынешнего опыта коммунистического движения.

Петр, вглядываясь в собравшихся товарищей, чувствуя по-рабочему, их душевное внутреннее единение и еще хорошо не осознавая, о чем в итоге идет речь, согласен был с горновым, что о создании районной организации партии нет нужды много разговаривать, потому что ее созревшая необходимость подсказывается жизнью. И молчание профессора после реплики горнового ему было непонятно, и если бы он был членом партии, то и у него было бы готово предложение о том, что дело надо решать без обсуждения, настолько оно было ясным, и вдруг он поймал себя на мысли, что волею случая он встрял в дело, не касающееся его своей значимостью, и смутился своей мысли, оглянулся на соседей, не заметили ли его смущение оттого, что он, беспартийный человек, втянулся в партийную жизнь.

Но в эту минуту рядом с профессором встал Костырин Андрей с серьезным, сдержанным выражением на лице, с фигурой прямой, задорной и целеустремленной. Петр впервые видел его без книжки-еженедельника и каким-то собранным и наступательным. Он заговорил спокойным, но напористым подчиняющим голосом:

– Вообще-то, Андрей Захарович, – обратился он к горновому, а потом и другим, – и все мы, товарищи, можем согласиться с тем, что вопрос об объединении всех наших парторганизаций в одну районную организацию и избрании районного комитета и без пространного обсуждения представляется совершенно ясным и вызревшим. Я побывал в ваших парторганизациях и слышал единодушное мнение коммунистов о том, что надо не откладывая объединяться в районную организацию. Высказывалось даже опасение, что с этим можно опоздать в соревновании с другими организациями и назывались организации большевики, компартия рабочих, социалистическая партия, не говоря о партиях демократов, – он даже стал вести счет на пальцах, но потом улыбнулся, сжал кулак, поднял его к лицу и провозгласил: – Нам не нужно соревнование, а нужно вот такое крепкое единство, – и выбросил кулак вперед. – Вот об этом нам и надо договориться: мы объединяемся на одной идейно-политической платформе – на платформе Программы и Устава КПРФ и – никаких разногласий! Вот с таким убеждением должны придти коммунисты на общее районное партийное собрание. Мы, вот здесь присутствующие, об этом и должны твердо договориться без письменных обещаний, а по внутренним клятвенным заверениям. Каждый сам себя должен еще раз проверить, так сказать, перед лицом товарищей…

– Может быть, это уж строгое и категорическое требование, – сказал смягченным голосом профессор, глядя на Костырина снизу вверх. – Убеждение коммунистическое само за себя говорит, а по-другому – это как-то… ну вроде бы как недоверие.

– Никакого тут недоверия нет, Аркадий Сидорович, – тотчас громко возразил молодой стриженый парень, блестя яркими глазами. Видно, от волнения щеки у него взялись красными пятнами. – Перед нами горький урок истории партии КПСС, или урок завершения ее истории, когда миллионы так называемых членов партии отказались от своих письменных обещаний. Этого никогда не произошло бы с ВКП(б), – партии Ленина-Сталина. Поэтому от меня ничего не убудет и не унизит мой коммунистический, дух, человеческое достоинство, ежели я, – он порывисто поднялся с пылающим и решительным лицом, – встану, сожму крепкий кулак, воздену его над своей головой и громко и твердо скажу: присягаю своей совестью и своей жизнью Коммунистической партии Российской Федерации, – он еще раз вскинул кулак и провозгласил: – Присягаю!

И тут в зале кафе случилось нечто непредвиденное, незапланированное, непризывное: все в одном порыве встали, скорее, вскочили, в том числе профессор Аркадий Сидорович, его сестра Галина Сидоровна, его зять Краснов Михаил Александрович, не отдавая себе отчета, а по толчку сердца и Золотарев Петр Агеевич вскочил вместе со всеми, и все подняли вверх кулаки и в едином дыхании негромко, но твердо, так что тверже и не бывает, произнесли:

– Присягаю!

Минуту все стояли в напряженном молчании, будто еще раз каждый про себя повторил: присягаю! а потом дал минуту, чтобы все клятвенное, все молитвенное в душе отстоялось, спаялось во что-то крепкое, во что-то человечески-гранитное, чтобы никогда не порушилось. А потом раздалось дружное хлопанье в ладоши, а такое молчание и такой дружный порыв сердца и должен был разразиться общими аплодисментами, – как сдерживаемый выдох.

– Продолжайте, Аркадий Сидорович, извините за сбой в вашей речи, – сказал Костырин с торжественно сияющим лицом.

Профессор, все еще стоявший в волнении, медленно, с чувством впаянности в спонтанно возникший коллектив по душевному движению нравственности и убеждения, или сначала по убеждению, а потом по нравственности, или по одному и другому вместе, что не поддавалось расстановке по местам, – и все видели, что он был взволнован, что серые глаза его подернулись влагой, а розовые губы слегка вздрагивали, и бородку свою он не гладил, будто забыл о ней, и она в эти минуты не имела для него символического значения. И он, глядя на сидящих перед ним людей, ставших в один миг ему духовными товарищами, тоже видел перед собой взволнованные лица и светящиеся воодушевлением глаза. Он заговорил изменившимся, не профессорским голосом, идущим от чувства единения и дружбы:

– Ну, после всего, к чему нас подвигнул Станислав Алешин, всякие увещевания о партийном единении излишни. Поговорим конкретно о том, что нам следует сделать для проведения общего объединительного собрания и избрания районного комитета партии.

Он, не спеша, вразумительно рассказал, что конкретно в каждой первичной организации следует предварительно сделать для подготовки и проведения объединительного собрания коммунистов района. Рассказал в деталях и о том, как мыслится в сложившихся политических условиях провести первое партсобрание так, чтобы оно стало предтечей последующих собраний, а в дальнейшем – и партийных конференций, в нарождении которых в скором будущем он не сомневался. Его обстоятельный, терпеливый рассказ не вызвал никаких вопросов. Лишь кто-то захотел еще уточнить, где будет проходить собрание.

На это опять ответил Костырин, что ему удалось договориться с председателем Общества слепых о бесплатном предоставлении зала Дома культуры Общества, очень уютное помещение, правда стоящее несколько в стороне от глаз, что наводит на мысль о некоторой конспиративности собрания.