Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 52 страниц)

Слушая Семена и глядя в его глаза с булатным блеском, Петр Агеевич думал: Такой человек, как наш Семен, не свернет в сторону от своего идеала. Социализм врос в его человеческое существо, и он будет свой идеал защищать во всем, в том числе и в воспитании детей. Но такое тонкое дело, как воспитание ребят, надо умно вести. Ребенку или подростку вместе с вооружением знанием надо еще и деликатно указать, в каких человеческих, а не волчьих нормах он должен жить. И использовать свои знания, по себе знаю, не восприми я общественные нормы, потерялся бы я как человек, вот так, как нынче будут потеряны миллионы беспризорников, бродяжек, малолетних бомжей, брошенных на произвол судьбы, при предоставлении им свободы самоопределения. Это же человеконенавистническое угробление ребенка, у которого даже инстинкты человеческие не созрели. Нет, тут нужна забота Дзержинского и трудовое воспитание Макаренко. И он горячо проговорил:

– А что еще школьному директору Михаилу Александровичу искать больше Макаренко и других советских воспитателей. Разве только то, как их методику эффективнее использовать?

– Видишь ли, мой дорогой Петр Агеевич, это-то понимает Михаил Александрович, – вдруг в тоне учителя прибегла к методу убеждения Татьяна Семеновна. – Он указывает на то, что, коль в современных российских условиях такое невозможно совершить и, значит, невозможно отстаивать в научном труде и педагогической практике открыто и прямо, – то и надо найти способ прикрытия метода Макаренко. Иначе тут же завоет весь буржуазный мир, что в России вновь позволено возрождение казарменного воспитания по Дзержинскому.

– Скажи, пожалуйста! – весь капиталистический мир завоет со своей добродетелью эксплуатации, в том числе и малолетних, – какой страх для рабочих людей! – иронически заметил Семен. – И разве мы, теперь тоже составляющие капиталистический мир, можем позволить то, что нам не прописывается.

– Вот именно, – согласилась Татьяна с братом. – Так и наша современная педагогическая наука, выстраиваясь по ранжиру, окрещенная Соросом, сразу же Макаренко и других его последователей предала анафеме, как педагогов-диктаторов.

– Так-то, Петр Агеевич, – в Советском Союзе, независимом государстве, в котором сами социализм и Советская власть были новаторскими актами в подлунном мире, – заговорил Семен Семенович и разогнался, было походить, но наткнулся на ограниченное пространство и просто затопал по комнате. – В то, наше время, ни ты со своими конструкторскими и рационализаторскими изобретениями, ни мы, высокоярцы со своими индивидуальными поземельными распределениями общественного артельного дохода, ни Дзержинский и Макаренко и их единомышленники не были связаны в своей инициативе, направленной на эффективное воспитание, по рукам и ногам международными соглашениями с империалистами мира. Вот почему Советский Союз, если из календаря ХХ века еще исчислить годы войн и время на восстановление разрушенного хозяйства, опередил мир империализма на 100–150 лет в своем научно-экономическом развитии и социально-культурных достижениях. Предатели социализма и Советского Союза загнали нас под крышу империализма, и теперь нам надо думать, как разорвать империалистические цепи, которыми нас опутали.

Он остановился, устремил взгляд за окно, где за время, пока они сидели то за одним, то за другим столом, небо закрыла черная туча. На дворе неожиданно нависли сумерки. Семен Семенович оглянулся по комнате, нашел электровыключатель, щелкнул им, и в тот же момент полыхнула по окну ослепительная молния. Все трое от неожиданности испуганно вздрогнули. Но в следующую секунду с железным грохотом прогремел гром, и по стеклу окна ударили первые капли дождя. Дождь и гроза своим шумом отвлекли их от беседы, которая уже не возобновлялась. Все трое посидели еще молча и понаблюдали за дикой игрой грозы, послушали ее буйствование. К ним заглянула Катя, весело спросила:

– Вы не перепугались тут?

– А вы? – спросила мать.

– Весело так гроза играет – отчего же пугаться, – ответила Катя, но дверь за собой закрыла осторожно.

Эта августовская ночь, еще летняя, но уже предосенняя, загустевшая, усыпанная остро блестевшими звездами, была для Петра Агеевича какой-то разорванной на части. Этим она стала ему памятной как ночь перед первым районным партсобранием.

Ему всю ночь снился один и тот же сон о том, как ему вручали партийный билет. Он с большим волнением брал билет из чьей-то руки, чья это была рука – он не видел. Это была какая-то символическая рука. Он думал, что это была рука всей партии. Он должен был, принимая билет, что-то сказать, но нужные слова не приходили на ум, отчего он горько смущался, и от такой горечи просыпался.

Лежа затем с открытыми глазами и слушая сонное дыхание жены, он глядел в легкую ночную мглу и уже наяву пытался представить, как ему будут вручать партбилет. Когда он незаметно снова засыпал, к нему вновь являлся тот же сон, и опять он просыпался от жгучей горечи, потому что не находил, что ответить на получение партбилета. Так за ночь с ним повторилось несколько раз.

А, проснувшись в последний раз и, глядя на посветлевшее окно, он подумал, что, может быть, партбилету и не нужны никакие горячие слова, а просто – положить его к сердцу и кулаком пригвоздить к своей груди так, что бы, если вдруг появятся такие силы, его могли оторвать от груди только вместе с сердцем.

Петр Агеевич, проснувшись, первые минуты чувствовал некоторую усталость от бесконечного, прерывающегося сновидения. Он поднялся с большой осторожностью, чтобы не потревожить сон жены, и на цыпочках, балансируя руками, прошел на кухню, поставил на плиту чайник с водой и в ожидании, когда вода закипит, прошел в ванную умыться.

Пока в квартире все еще спали, Петр Агеевич сидел на кухне и пил горячий чай, откусывая по крошечке печенье, и из головы у него не выходил длинный, прерывистый сон о получении партбилета. Глотая горячую воду маленькими глотками, он думал о том, какое значение в его жизни теперь будет иметь партбилет? И он мысленно пытался представить разницу между тем, что партбилет есть для жизни, и тем, что он есть в жизни, и видел в этом два значения, два смысла.

Первое положение он отбросил от себя, так как никогда ничего не искал на стороне для своей жизни, а находил все для себя только в своей жизни, только в самом себе. В свое время, в детстве, он даже не имел пионерского галстука, не был комсомольцем, не имел комсомольского билета, и в то же время и в детстве, и в зрелом возрасте он во всем слыл общественным активистом. Но активистом в общественных делах он был сам по себе, по своей общинной натуре, однако не терпел принуждения со стороны какой бы то ни было организации.

И вот теперь он сам – по своему обдуманному решению, по сердечному велению, по осознанному и действенному убеждению менял свой характер и вступал в коммунистическую организацию. Выбор им партийной организации был не случайный.

Во-первых, коммунистическая партия рождена самим трудовым народом, она выросла из народной почвы, из самой ее толщи, питается ее живительными соками и потому предана трудовому народу как своему материку.

Во-вторых, как зеленая лиственная масса всего растительного мира впитывает энергию солнца для жизни всего этого зеленого мира, так коммунистическая партия впитывает в себя трудовую человеческую энергию во имя будущего и превращает ее в энергию духа и обогащает ею человеческий мир, становясь сеятелем и созидателем нового справедливого будущего. Какое это великое предназначение – открывать людям сияние света будущего, помогать им увидеть это лучезарное сияние и вести их на борьбу за достижение такого будущего!

Коммунисты – это люди из трудового народа, которые воочию видят это будущее – будущее всеобщего труда и его всеохватного вдохновения от завоеванных всечеловеческой свободы и равенства. Они своим духом живут в этом будущем и зовут за собой всех людей труда. Вот к каким людям-сеятелям и борцам-созидателям я отныне примыкаю, и какое знамя я буду нести! – мысленно сказал сам себе Петр Агеевич, глядя за окно, за которым на посветлевшем небе уже занялась заря восходящего солнца. – А мой партбилет и будет тот не замолкающий голос, что до конца дней моих будет повелевать мне не выпускать из рук Знамя моей партии.

Он посмотрел на чашку, которую на столе держал двумя руками, длинным глотком допил остатки чая, поднялся, еще налил и сел на место, отхлебнул несколько глотков несладкого, круто заваренного кипятка. Затем снова взял чашку в обе руки и на пару минут задумался. Он как бы оглянулся кругом, чтобы увидеть и понять, среди кого он будет держать знамя своей партии. И вдруг увидел вокруг себя огромное количество других, чужих ему партий. Они наклеили на себя разные названия, но объединены буржуазной однородностью, общим служением частной капиталистической собственности.

И все они закрывают от людей труда свое истинное лицо одной и той же маской дряхлеющей, сморщенной старухи отходящего на тот свет мира, но еще злобствующего над трудовым людом.

Петр Агеевич мысленно засмеялся и сказал: Все эти партии – партии прошлого, заколдованные жаждой частной собственности, отравленные хищническим ядом наживы. Из-за своих шор, навешанных на их мозги капитализмом, они не способны проникнуть в лучезарный свет будущего. Они – последнее порождение мрака прошлого.

И Петр Агеевич понял, что нынешняя жизнь в России – это еще одно поле сражений не только между партиями и классами, но и между прошлым и будущим, и что Знамя будущего подняла коммунистическая партия. И это Знамя она не выпустит из своих рук, потому что это – Знамя народа, живущего мечтой о будущем, Знамя труда…

– Ты что тут отшельнически сидишь? – проговорила еще сонным голосом и широко зевая, Татьяна, появляясь в кухне. Она улыбалась еще спросонья и энергично теребила волосы на своей голове, а ее синие глаза были еще сонно затуманены.

– Да вот чаевничаю, – ответил Петр Агеевич, ласково глядя на жену.

– Что, опять не заспалось от волнений? – спросила Татьяна, кладя свою руку на голову мужа и поворачивая его лицо к себе.

– Нет, просто я уже выспался, – улыбаясь глазами и нежно беря со своей головы теплую, мягкую руку жены и целуя ее ладонь.

– Лукавишь, миленок, – смеялась Татьяна и целовала его в губы. – Не получается у тебя лукавство, дорогой. В этом отношении ты еще – дитя, – и смеясь, отошла к плите, в тайне радуясь оттого, что муж весь так понятен ей и так близок ей, что, кажется, дороже человека у нее и нет.

За завтраком Семен Семенович вернул Петра Агеевича от чувственного внутреннего созерцания к будничной жизни и ее велениям. Он поочередно, украдкой, присматривался к хозяевам. По утренним выражениям их лиц и глаз стремился проникнуть в чувственный образ их повседневной жизни. Дома по своей чуткости отношений к жене Анне Николаевне он научился и уже привык предугадывать, чего она ожидает от предстоящего дня, как она его проведет, что оставит в нем от своего труда.

Он откровенно внимательно взглядывал на сестру, когда она подавала на стол картофель. На лице ее он прочитал озабоченность тем, как угостить гостя.

Татьяна Семеновна, вспомнив детские и юношеские годы жизни вместе с братом в родительском доме, вспомнила и то, что там, на гостевой стол в обязательном порядке подавался картофель, приготовленный в различном виде чуть ли не на уровне деликатеса. Особенно любили лакомиться ранним картофелем. Он был освящен знаком новины.

Под влияние этих воспоминаний Татьяна Семеновна и решила угостить картофелем брата, жителя деревни, выросшего на картофеле. Она сварила, а потом обжарила в сливочном масле картофель целым, посыпала его зеленым укропом и в горячем виде, с пряно-ароматным паром подала на стол. Картофельно-укропный горячий аромат, сдобренный масляной поджаркой, вызывал обостренный аппетит.

– У-у-у! какой вкусный картофель ты приготовила, сестра! Да еще с малосольным огурчиком – прелесть! Настоящая пища богов! – не удержал своего восхищения Семен Семенович. – Вижу, материнские уроки тебе пошли впрок, – он вилкой развалил небольшую картофелину пополам, взял половинку в рот, добавил кусочек огурчика и захрустел ими со смаком, потом спросил: – Дорогой нынче ранний картофель на рынке?

– Сегодня у нас на столе молодой картофель, выращенный нами на подсобном загородном участке, – весело, слегка похваляясь, сообщила Татьяна Семеновна. – Два-три раза в неделю мы с Петей по вечерам ездим на так называемую дачу поработать и вот вырастили и картофель, и огурчики, и помидорчики зреют, и лучок, и морковка, и укропчик – все на первый случай не рыночное. Ельцин приучил и рабочих к самокормлению в рыночной жизни, а не только вернул крестьян к натуральному хозяйству, – и заговорила голосом домашней хозяйки, даже ее глаза заблестели каким-то темным огнем, и голос ее был наполнен плохо сдерживаемым гневом.

Катя глядела на нее с тревожным выражением, боясь, что сердце ее не выдержит нервного всплеска. Она положила свою руку на руку матери, как бы желая успокоить ее. Татьяна Семеновна тихонько погладила руку дочери и продолжала говорить:

– Осуждают демократы советский плановый тоталитаризм, а сами развели такой рыночный гнет, что простому человеку продыха нет. При советском тоталитарном порядке картофель тот же 12 копеек килограмм в магазине стоил. То же самое – овощи, молоко, хлеб, яйца, да и мясо по сравнению с нынешними, демократическими ценами – смешные копейки стоили. Для меня, как хозяйки, которая семью кормит, весь демократизм-тоталитаризм в ценах заключается. Никакого тоталитаризма от советской власти простые люди не чувствовали, да и слова такого не знали. Он если и был, так стоял на защите рабочих людей.

Семен Семенович слушал сестру, смотрел на нее, лукаво улыбался, держа в себе тайную мысль против нее, и, прерывая ее, сказал:

– Так, если следовать твоей логике, сестра, то можно прийти к мысли, что когда капиталисты снизят цены для хозяек, то можно принять и капитализм для общества.

Татьяна Семеновна запнулась, удивленно посмотрела на брата, потом выражение ее глаз мгновенно сменилось на ироническое, и она уверенно отвечала:

– Нет, дорогой мой братишка, в этом случае от капитализма нас спасает сам капитализм. Дело в том, что каждый капиталист, а их столько, сколько этих продуктов, ходит на поводке своего неумолимого Идола – прибыли. А Идол этот столь коварный и жестокий, что готов людей голодом морить, только бы свое брюхо не сбросить.

– Но имей в виду, что прибыль – э то банка, где пауки друг друга грызут, – сказал Семен Семенович.

– Да, верно, – уверенно откликнулась Татьяна Семеновна, – но более сильный конкурент, становясь монополистом, делается еще более изощренным эксплуататором и вымогателем. Так что трудовой человек перед рынком стоит один на один, да еще и без работы, оставаясь без зарплаты, собой торгует. Вот и мрут люди от рыночной демократии и свободы. Мы, в советское время чисто рабочая семья, с зарплаты купили автомашину без финансового напряжения, из свободных сбережений. Ежегодно детей возили к Черному теплому морю. Демократы под предлогом устройства народу новой свободной жизни на самом деде все у нас отобрали, не только машины и Черное море, но и картошку, которой при советском тоталитаризме на рубль я покупала полпуда, а нынче один килограмм за 25 рублей. А советский строй давал нам на эти деньги 100 килограмм. Скажите – деньги другие, рубль подешевел. Да, но он нам достается труднее, чем советский дорогой рубль. Так, где был и есть тоталитаризм? – задалась она вопросом и разрумянилась от волнения, от спора, разоблачая противников, ненавистников советской жизни, которая делала советских людей свободными от гнета прибыли капиталистов. И смотрела на мужчин широко раскрытыми, большими глазами, будто из глубины небесной синевы, как из глубины праведного суда.

Мужчины под напором горячности Татьяны Семеновны даже растерянно помолчали, глядя, то друг на друга, то на Татьяну Семеновну, не смея сразу вернуться к своему будничному разговору.

Петр Агеевич, который уже привык к Татьяниным переживаниям и выработал от них психологическую невосприимчивость, первым опомнился и сказал:

– Вот он, наш кухонный стон, который должен бы, наконец, вылиться на улицу, на ту же рыночную площадь. А я только и делаю, что на рынке по заданию магазина просматриваю цены, – смеясь, добавил Петр Агеевич. – Первый картофель стоил и сорок, и тридцать рублей, потом цена установилась 25–20 рублей в зависимости от сортности. Понижение пока не наблюдается, потому что подвоза нет. Вот бы вашему колхозу прорваться с этим на рынок. А в магазине мы держим все цены на 10–15 процентов ниже рыночных.

– А что – цены изучаешь, чтобы в магазине не продешевить? Боитесь обанкротиться? – спросил Семен Семенович с некоторой иронией.

Петр Агеевич уловил его иронию, не принял ее и стал разъяснять:

– Нет, банкротство нашему магазину не грозит: что теряем на цене, возмещаем увеличением массы проданного за счет привлечения покупателей. Снижение цен, правда, небольшое, но привлекательное. Представь себе, люди к этому очень чувствительны и роятся в нашем магазине постоянно, как говорится, отбоя нет.

– И не боитесь конкурентов, не задушат они вас? – скорее заинтересованно, чем предупреждающе спросил Семен Семенович.

– Нет, не боимся. Как говорит наша директриса, мы держим ухо востро. К нам люди со всего города едут: Наш магазин получил известность и своими ценами, и хорошим обслуживанием, – он поднял руки на стол и стал ими двигать, как бы показывая процесс раскладки товара. – Мы соперничаем с нашими конкурентами, в том числе и рыночными, как я уже оказал, по выручке не ценами, а количеством продаваемого товара. Все это высчитала и проверила наша Галина Сидоровна. В основе ее коммерческой идеи лежит стремление хоть чуть-чуть помочь людям выжить в условиях рыночной реформы. Она прививает своим работникам мысль, что наш магазин вышел из советской системы торговли, где он создавался как ячейка по удовлетворению потребностей людей, полного и качественного, а не по извлечению выручки из повседневных людских запросов. Капиталисты же спекулируют на наших человеческих потребностях. Она живет с мыслью, что частной спекуляции надо противопоставить народную кооперацию. При социализме в будущем производственно-торговая кооперация и явится его базой. Но ее смущает то, что поставщики овощей, фруктов, мяса могут не выдерживать или просто не выполнять своих обязательств по поставке.

Рассказывая о директрисе магазина, Петр Агеевич неожиданно почувствовал себя близким соратником Галины Сидоровны в ее стремлении строить работу магазина не на погоне за прибылью, а на заботе по удовлетворению потребностей людей в продуктах питания за небольшую цену. Ведь каждый простой человек только и думает о том, где бы найти продукт подешевле. В заключение своего рассказа он добавил:

– Вот бы нам составить кооперативный союз с вашим колхозом на поставку продукции магазину без посредников-нахлебников, а прямо, по линии колхоз-магазин, что могло бы удешевлять продукцию и облегчать обоюдную заботу по реализации вашего урожая и животноводческой продукции. Наладить такую кооперативную технологию на устойчивой основе, раз уж демократы поставили нас в такое положение, что государство бросило нас на произвол судьбы.

Семен Семенович со своей стороны внимательно слушал рассуждение Петра Агеевича и проникновенно смотрел в его глаза. За время этой речи и взгляд, и выражение лица Петра Агеевича заметно изменились. Семен Семенович заметил, что с лица Петра Агеевича слетело то выражение, с которым он появился поутру. Оно сменилось выражением легкой деловой озабоченности. Эта озабоченность подкрепилась предложением о том, что высокоярскому колхозу было бы выгодно прорваться на городской рынок, пойти навстречу Галине Сидоровне и составить кооперацию в работе, и что, вероятно, можно было бы обо всем совместно договориться. Такое разумное предложение вернуло Семена Семеновича вновь к ночным раздумьям, и он заговорил о них:

– Знаете, мы тоже все в колхозе мучаемся от поисков потребителей нашей продукции растениеводства и животноводства. Вообще российские крестьяне при содействии государства вовсе вытеснены с российского рынка разными способами, подозреваем, в интересах импортеров из зарубежья. Ваша идея построить склад и мысли вашей директрисы о кооперации натолкнули и меня на мысль кооперироваться с магазином в сбыте продукции. А в перспективе, может быть, продумать мысль о создании специализированной крупной производственно-торговой кооперативной организации. Привлечь к этому делу и ваш завод. Мы бы стали постоянными поставщиками муки, всевозможных круп, овощей, яблок, растительного и коровьего масла, других молочных продуктов и мяса, меда и все – высший сорт. Можем построить свои или ваши склады, холодильные камеры. Наладим постоянный поток продукции – только реализуйте!.. Как бы мне встретиться и поговорить на эту тему с вашей Галиной Сидоровной? Как она человек – с размахом?

Петр Агеевич хорошо знал высокоярский колхоз, был уверен, что Семен Семенович ничего не преувеличивает, не увлекся в своем рассказе, и тоже сразу загорелся его мыслями и практическими предложениями.

– Так это очень просто встретиться! – воскликнул Петр Агеевич. – Нам с тобой следует пойти раньше на собрание и по дороге зайти в наш гастроном, там может быть Галина Сидоровна. Не может быть, чтобы она не зашла в магазин с утра, не посмотрела, как начался торговый день. Там и заведем предварительный разговор по твоим предложениям.

– Это верно! Правильное твое предложение, – согласился Семен Семенович, и тут же прикинул, как можно повести разговор.

– А в случае, если ее не окажется в магазине, то можно будет поговорить во время партсобрания. И Галина Сидоровна, и ее муж Михаил Александрович – члены партии и будут на партсобрании, – добавил Петр Агеевич, уже проникнувшийся мыслью Семена Семеновича и увидевший перспективу связи магазина с колхозом и деловой, коммерческой выгоды для обеих сторон.

Он был уверен, что директриса поймет эту выгоду и ухватится за такое предложение. Да и он, Петр, не отступится от такого живого, заманчивого дела.

Он продолжал, торопясь задержать в практической плоскости мысли о деловой связи с колхозом:

– Супруги, между прочим, ищут возможности до конца августа недельку-две где-то отдохнуть. Вот бы и пригласить их в ваш колхозный профилакторий. А место у вас для отдыха – лучше не найти. И за время их отдыха и оформить договор на кооперативные связи то ли с колхозом, то ли с вашим сельпо, то ли со всем районом.

– Замечательная идея у тебя возникла, – горячо воодушевился Семен Семенович. – Сейчас же следует пойти в гастроном.

Тотчас после завтрака они собрались и пошли в магазин на встречу с директрисой. И встреча состоялась.

В кабинете Галины Сидоровны, кроме нее, сидел и Михаил Александрович. Они горевали как раз о том, что за лето, когда у Михаила Александровича был отпуск и он свободно вздохнул не только от напряженного учебного года в школе и в институте, но вчерне закончил работу над своей диссертацией, так и не удалось отдохнуть, а до нового учебного года осталось два шага… И теперь, вот уже который год, придется ждать будущего лета, а какое оно будет при нынешней жизни – и не предскажешь. Или устраивать отдых порознь, а это в их годы уже отошло в прошлое. Да и замечательное в прошлом проведение отдыха вместе с Советской властью тоже отошло в прошлое, отошло так далеко, что и на далеком горизонте не видать.

Угасло яркое сияние прекрасного прошлого, и само звание советские люди погасло на глазах всего мира. И новые поколения русских людей так и не узнают, каким сверкающим нимбом счастья была осияна жизнь советских людей.

Петр Агеевич представил Михаилу Александровичу Семена Семеновича, рекомендуя его как брата своей жены, которая была известна ему как директору школы, а для Галины Сидоровны добавил, что Семен Семенович не только секретарь райкома партии, а еще по основной работе есть заместитель председателя колхоза Высокий Яр. И еще добавил как самое интересное для Красновых:

– Колхоз известен на всю Россию как жизнестойкое коллективное хозяйство. Колхоз имеет, кроме крепкого всего хозяйственного, прекрасную больницу и замечательную оздоровительную базу, расположенную в соседнем лесу. В составе этой базы есть чудесный благоустроенный профилакторий, в котором можно превосходно отдохнуть и даже пройти курс необходимого лечения. Семен Семенович приглашает посетить их профилакторий.

Красновы молча слушали торопливую, однако и внятную речь Петра Агеевича и, когда он сказал, что Семен Семенович приглашает их отдохнуть на колхозной оздоровительной базе, молча, вопросительным взглядом обратились к Семену Семеновичу, не веря в появившееся чудо.

– Это, действительно, так! Ежели вы на наше предложение согласны, – милости просим, – поспешил подтвердить Семен Семенович, приветливо посмотрел на супругов и добавил: – О месте отдыха, обслуживании и удобстве не пожалеете. Пусть вас не смущает ни название колхозный, ни стоимость отдыха, – он обещающе и весело улыбнулся и бодрым тоном продолжал: – В нашем предложении есть удобства с некоторой выгодой: дорога займет всего три часа на машине, не надо собирать набитый вещами чемодан, заботиться о билетах на поезд дальнего следования. А для отдыха – благодать: тишина, лесной чистейший воздух, спортплощадка, подогреваемый открытый плавательный бассейн, а нет – рядом благоустроенные два пляжа на озере и на реке. Для прогулок и увлечений – лесной малинник, ягодники, грибные потаенные поселения, непромысловые рыбалки, если есть увлечение, наконец, путешествие и ночевки на замечательном, душистом сеновале на колхозной пасеке, которая нам приносит полторы тонны меда. Ну, и квалифицированное медицинское обслуживание в сопровождении моей жены, Анны Николаевны. Вот что мы вам предлагаем с гостеприимным приветствием, – закончил он с вопросительным выражением, затем улыбнулся знакомой, приветливо-симпатичной улыбкой сестры, только глаза у него были темные, с глубокой, потаенной хитрецой, но это – от крестьянской, мужицкой природы, которая передается от поколения к поколению для защиты от вечного угнетения тружеников земли.

А нынче крестьянам мало искать защиту от угнетения – от геноцида надо спасаться. Однако за таким спасением на рынок и не бросайся: там только и давят людей, больных человеческой простотой. Там бушует стихия, а стихию люди всегда принимали за божий гнев за неведомые человеческие грехи.

У Петра Агеевича рассказ Семена Семеновича отзывался чувством радости и удивления, хотя и не был для него новостью. Он не был причастен к созданию жизни в Высоком Яре, но с первого знакомства восхищался ее образом и гордился жителями села, как творцами социалистического образа жизни в деревне. Он всегда страстно желал показать посторонним людям эту жизнь, чтобы они пережили чувство восхищения от вида образа жизни, на который замахнулась безумная рука частной собственности.

Петр Агеевич во время рассказа Семена Семеновича следил за глазами и лицами супругов Красновых и живо отмечал, как на их лицах заметно менялось выражение. Сначала Красновы сдержанно обрадовались предложению, потом появились сомнения, затем какая-то неуверенность. И, когда после рассказа Красновы, задумчиво посматривая друг на друга, минуту помолчали, Петр Агеевич не выдержал, рассмеялся их неуверенности и сказал:

– Я в некотором отношении являюсь как бы выходцем из ихнего села и заверяю вас, что Семен Семенович рассказал вам только половину того, что у них в селе сохранилось и удерживается от времени социализма. Я свидетельствую, что все сказанное – правда. И я вам советую, Михаил Александрович и Галина Сидоровна, побывать у них вроде как бы на экскурсии с отдыхом, чтобы лишний раз прочувствовать то, что либерал-демократы отобрали у советских людей. Вы наглядно убедитесь в том, что был для крестьян социализм, если его глубоко понимали, и что его у нас отобрали и идеологически, и организационно, и экономически, и политически, и хозяйственно, словом – базово отобрали и поставили народ на грань вымирания, это для, того, чтобы и памяти на земле о социализме не осталось. И что еще очень, важно – вы наглядно увидите, во всяком случае, почувствуете, что выход из страшной российской катастрофы находится в развитии и наращивании кооперативных сил трудовых людей, или, как говорят, в корпорации людей труда против корпорации капитала.

Петр Агеевич под конец своего высказывания вдруг смутился оттого, что подумал, что своим высказыванием он вторгся в личную жизнь мало знакомых людей. И, чтобы как-то стушевать свое смущение, он добавил: – Верьте нам – не пожалеете!

Галина Сидоровна согласно посмотрела на мужа. Михаил Александрович открытым, доверчивым взглядом посмотрел на Семена Семеновича и медленно проговорил:

– Что ж, за приглашение спасибо вам, товарищи… Я думаю, Галина Сидоровна, мы и раньше югом не были избалованы, довольствовались отдыхом в имении твоих родителей под городом, тем более, что мне и времени осталось всего лишь чуть. Давай съездим, как говорит Петр Агеевич, на недельную экскурсию. И на дорогу нам, действительно, ничего не будет стоить.

– Думаю, и отдых вам обойдется немного, добавил Семен Семенович и лукаво прищурился, с улыбкой пояснил: с гостей у нас не принято принимать оплату, и лечебное обслуживание мы ведем по советскому образцу – бесплатно… Впрочем, это у нас сохранено во всем районе за счет социального кооперативного фонда.

– Коль в нашем разговоре несколько раз пропорхнуло слово кооперация, так ты, Семен Семенович, скажи Галине Сидоровне о своем замысле кооперироваться с нашим гастрономом, – вставил в разговор свое предложение Петр Агеевич.

Семен Семенович с готовностью подхватил подсказку Петра Агеевича и с чувством удовлетворения, что, наконец, может говорить о том, ради чего он и пришел к Галине Сидоровне, заговорил, пристально вглядываясь в мягкое лицо женщины:

– Я, между прочим, познакомился с проектом строительства вашего склада. Я – инженер-механик, а не строитель, потому не могу критиковать профессионально проект, но я бы проектировал и приспосабливал его для овощехранилища с учетом верхнего склада с большей рациональностью.

– Так, может быть, тип склада зависит от заказчика, а не от проектировщика? – заметил Михаил Александрович, улыбающимися глазами указывая на Галину Сидоровну.