Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 52 страниц)

– А дальше будем регулировать цены в своем магазине так, чтобы покупателей с рынка завлечь к нам, в магазин.

– Это значит сделать цены в магазине меньше, чем на рынке? Иначе чем можно привлекать бедных и нищих хозяек?

– Вы правы, Петр Агеевич, – улыбнулась Галина Сидоровна своей яркой мягкой улыбкой.

– А как же будет с доходом или с прибылью, как у вас это называется, с выручкой, одним словом? – заметил Петр, однако с осторожностью, чувствуя, что вступил в неведомую ему сферу, но и добавил: – На рынке каждый продавец старается выручить за свой товар побольше, продать подороже.

– Да, это так, Петр Агеевич, – опять улыбнулась Галина Сидоровна, и Петр понял, что эта улыбка отмечает его наивность, однако не почувствовал в Себе обиды. Она подвинула вперед по столу свои толстые круглые локти, плотнее надвинулась на стол пышной грудью и тем как бы приготовилась к обстоятельному разговору. – Но вы имейте в виду, что в торговом процессе есть много тонких приемов, действует много невидимых рычагов. Например, вы обязательно заметите, что на городском рынке нынче множество продавцов с множеством разнородных товаров, но все продавцы по однотипным товарам держат одну и ту же цену. Так что вы по всем продавцам не ходите, спросите одного-другого и достаточно. И еще вы можете узнать интересную вещь, если потихоньку спросите, что норма оплаты продавцам установлена одна и та же, хотя продавцы относятся к разным хозяевам. И еще: разные хозяева, а кладут продавцам в заработок одинаковый процент от выручки. В чем тут дело?

– Видно, кто-то регулирует эти цены и заработки, – предположил Петр.

– Абсолютная истина, это один из тайных (для нас с вами) рычагов по сдерживанию конкуренции, так сказать, простой сговор на местном рыночном уровне против покупателей, – выразила удовлетворение догадливостью собеседника директриса своими улыбчивыми, теплыми глазами, а ее полное, мягко очерченное лицо, казалось, было налито горячей добротой. – И конкуренция в данном случае выражает не только стремление не продешевить в сравнении с другими, а и в том, чтобы побольше продать своего товара и при этом не дать другому уйти вперед в своем рыночном сбыте – такое горячее кипение рыночных противоречий. И чтобы дело не довести до кровавой драки, хозяева товаров и сговариваются совместно держать одинаковый уровень цен на данном рыночном поле, и никто не смеет выйти из этого сговора, иначе его тут же сметут с рынка. Фирмачи живо реагируют на ходовитость, на спрос своего товара, в этом случае цена – чуткий камертон. И нам надо учиться у них, но для этого необходима горячая информация.

Петр улыбнулся на рассказ директрисы и молвил:

– Начинаю догадываться о тайных порядках рынка, раньше как-то не задумывался об этих рыночных тайнах для покупателей. Но наш магазин вроде как в стороне от рынка.

– Нет, не в стороне, почему мы с вами и должны быть не глупее тех рыночных торговцев, и выручка у нас не должна быть ниже, чем у рыночных фирмачей, вы это правильно заметили, она еще больше навалилась на стол, подложив под грудь руки, и заняла полстола и как бы приблизилась к Петру Агеевичу, но глаза ее светились той радостной улыбкой, какой светятся глаза учительницы перед понятливым учеником. А Петру приятно было оттого, что становился понятливым учащимся и из разряда разнорабочего как бы переводился в высший класс, где были все работники магазина. – Но выручку можно увеличить, – пошевелила обширными плечами Галина Сидоровна, – не только путем повышения цен, но, прежде всего, увеличением массы продаваемого товара, а этого можно достичь, когда увеличится масса покупателей. Вот в сделку с нами надо втягивать оптовиков, которым важен сбыт своих товаров, и чем чаще и больше мы обращаемся к ним за их товаром, тем они охотнее сбавляют цену нам, а мы, естественно, – покупателям.

– Ну, это понятно: когда, будут привлекательнее цены, – больше покупателей, – с радостным чувством познания ответил Петр, однако и сомнение в нем шевельнулось, а к чему сомнение возникло, и не сразу можно понять, и он тотчас успокоил себя тем, что Галина Сидоровна в торговле пуд соли съела и не допустит, чтобы магазин с рыночной толкучки вытеснили.

– Вот мы и поняли друг друга, – продолжала директриса, и все ее выражение и в голосе, и в лице говорило о доверии к Петру Агеевичу. – А заработки всего нашего коллектива от такого снижения цен только поднимаются – мы это уже проверяли не один раз. Значит, что у нас с вами получается, Петр Агеевич? – широко улыбнулась Галина Сидоровна, лукаво сверкнув своими добрыми глазами, которые так и должны были освещать ее полное, доброе лицо. – А получается то, что и забота о людях, то есть о работниках магазина у нас есть, не то, что у рыночных батрачек. Но поймите: это дело, то есть забота о работниках, не только моя как директора, а всего коллектива, тут уж директор – сам коллектив. Но есть и другие люди – покупатели, наши гости и к ним надо относиться как к гостям – любезно встретить, приятно угостить и любезно проводить.

Она помолчала, оттолкнулась от стола и повернула голову к окну, словно что-то заметила в жасминовом кусте, и раза два искоса взглянула на Золотарева, будто и в нем хотела увидеть то, что заметила в жасминовом кусте – белые звездочки раскрывшихся цветочков. Однако она уже определенно знала, что для цветения души человека надо, чтобы над ней вставало по утрам солнце жизни так же, как над землей встает весеннее Солнце, но нынче такого солнца жизни простая душа людская не знает, закатилось то солнце за горизонт и, возможно, надолго. А люди, которые взялись переиначивать жизнь на старый, отживший лад под частную собственность, не думают о солнце простой человеческой души и принялись ее насиловать по-своему, затемняя ее ночным мраком, когда легче творить темные дела.

Потом она вновь облокотилась на стол и, проницательно взглянув на Петра, улыбаясь, продолжала уверенным голосом:

– Видите ли, Петр Агеевич, мы в своем магазине еще не отступили, по крайней мере, насколько возможно в условиях реформ, от советского образа мышления и действия. Я выросла в советской торговле и ее принципы, вживились в меня органическим образом, – она придвинулась к Петру поближе почти через весь стол и, понизив голос чуть ли не до шепота, сказала далее:

– А принципы советской торговли состояли не в том, чтобы из советских людей выжать побольше прибыли, а в том, чтобы как можно лучше и полнее удовлетворить их потребительские запросы, то есть через торговлю и проявить заботу о трудовом советском человеке, которая провозглашалась и проводилась в жизнь Советской властью. А недостатки, какие проявлялись в торговле, – нехватка товаров, некультурье, грубость, неуважение покупателя и кое-что другое, – так это были простые издержки в большой работе, проводимой множеством людей, и по сути своей не были присущи природе советского образа жизни и советского общества, для которого главным было – забота о человеке труда, и из этого главного исходила вся политика государства Советов, в этом суть Советской власти. Вы меня понимаете, Петр Агеевич?

Петр, конечно, понимал все, о чем вдруг доверительно заговорила с ним Галина Сидоровна, понимал, может быть, меньше всего сознанием, а больше всем существом своим, которое с рождения, с молоком матери впитало в себя советский образ жизни, и не в состоянии отрешиться от него, не может ни сознательно, ни принудительно примириться с противопоставлением государственной заботы о человеке индивидуалистической свободе незащищенности и бесправности трудовых людей. Понимал и доверие к нему, но кое-чего и не понимал в словах Галины Сидоровны и спросил:

– О советской заботе в сказанном вами я отлично понимаю как рядовой трудовой человек, который в реформах оказался и без помощи и без защиты государства, а выставлен один на один с живоглотом-буржуем. Но я не понимаю, как вы в нынешних условиях можете проявить к людям хотя бы простое сочувствующее отношение, ежели над всеми людьми и над всей жизнью висит, как удав, свободный рынок?

– Заботливое отношение со стороны различных служб к рядовым трудовым людям – это и есть советское отношение, а более гуманного человеческого отношения к людям, чем советское, в мире еще никто не придумал. То есть такое отношение, от которого не извлекаются выгоды для себя за счет других, – оживленно откликнулась Галина Сидоровна и поводила своими мягкими плечами, словно от удовлетворения за то, что она сказала Петру Агеевичу.

– Конечно, у нас с вами в нашем нынешнем положении возможности весьма и весьма ограниченные, но продать людям молоко, масло, сахар и другое подешевле, чем на рынке или в других магазинах, мы можем и, коли можем, то будем это делать. Это и будет наш вклад в социальную поддержку трудящихся перед рыночно-капиталистическим угнетением, Петр Агеевич. Вот для чего нам нужна ежедневная информация о ценах на рынке, чтобы регулировать, иначе говоря, противопоставлять наши цены рыночным, понятно, в сторону понижения в пределах допустимых возможностей.

Петр ушел из кабинета директрисы с радостным, возбужденным настроением и провел в таком состоянии весь рабочий день.

Когда через два дня он принес свою таблицу с аккуратными записями цен, Галина Сидоровна – вчерашний день она работала за пределами магазина, – просмотрев таблицу, поблагодарила его за пробную работу и с веселым подъемом воскликнула:

– Отлично выполнили нештатное, вроде как партийное поручение, Петр Агеевич, – и, пристально взглянув ему в лицо, неожиданно спросила: – Вы не состоите в компартии? – Вопрос был настолько для него необычным и настолько непредвиденным, что он страшно смутился и от ее внезапного вопроса, и от ее взгляда, смутился так, что почувствовал, как поползла по лицу к самым корням волос краска, но ответил все же спокойно:

– Нет, не состою, – но сердце, однако, незнакомо вздрогнуло так, словно откликнулось на какой-то зов.

– И не состояли раньше?

– И не состоял раньше.

– Может быть, оно так и честнее, чем предательски дезертировать, – подумав, добавила Галина Сидоровна.

Однако что-то здесь было не досказано, и Петр знал, что было не досказано, о чем не сказала Галина Сидоровна, не сказал и он, Петр Золотарев, что с детства сторонился всяких организаций, хотя и жил вместе с ними их делами, а с партийной организацией не только рядом был, но жил в согласии с партией, и с ее идеями и делами в согласии был.

И этот разговор с директрисой запал ему в душу и не шел из головы весь день на работе, и когда он ехал троллейбусом домой, разговор этот тоже стоял в мыслях и заставил вспомнить, что давно не заглядывал на штабную скамейку в заводской аллее и положил себе при первой же возможности сходить туда, а на завод, в свой цех уже и не к чему заглядывать.

Новые принципы жизни

Еще поднимаясь по лестнице, Петр услышал игру на пианино, музыка доносилась из его квартиры, это были его и Катины любимые Времена года, и такие слаженные, стройные и душевные, волнующие были эти музыкальные звуки композитора и пианиста. И так сладко они ложились на сердце, что Петр не посмел нарушить их волшебное парение даже щелчком замка и постоял у двери и прослушал пьесу до конца.

Играла Катя и, чувствовалось, отдалась игре с большим воодушевлением, так она не играла давно, и вообще в квартире давно не звучала музыка, будто и забыли, что в мире души есть еще музыка. Должно быть, ушел из жизни людей этот мир души с его вдохновением, с его полетом мечты к светлому горизонту счастья. Катя еще присаживалась иногда побренчать, а Татьяна – она тоже умела и любила играть, окончила музыкальную школу еще в Высоком Яре – не садилась к пианино с тех пор, как по нужде села к швейной машинке. Ушла музыка из мира ее души, и это была еще одна ее потеря, которую она переживает в горе от нечеловеческих реформ.

Закончились Времена года, и Катя без отдыха заиграла сонату другого гения музыки. Петр с осторожностью открыл дверь, разулся и на цыпочках прошел в зал и сел на диван, продолжая слушать музыку. Предвечернее солнце светило в широкое окно, наполняя комнату тихим розоватым свечением и, казалось, что это ярко светилась музыка.

Кроме Кати, дома не было ни Татьяны, ни Саши, и Катя наслаждалась своей игрой в одиночестве. Музыка, видно, импонировала чувству ее одиночества или, напротив, одиночество избавлялось от своего собственного ощущения музыкой. Катя не слышала отца и, должно быть, по-прежнему думала о своем одиночестве в детской комнате и музицировала для себя. А отец слушал ее и думал о том, как ей приятно поиграть для себя и как радостно ей понимать того, кто подарил ей свою музыку и сблизил этим подарком людей во времени, соединил два века в любви к красоте.

Катя перестала играть и посидела в тишине, все еще находясь во власти музыки, потом вышла из детской комнаты и, увидев молчаливого задумавшегося отца, на мгновение растерялась, но затем шагнула к нему, опустилась подле него на корточки, воскликнула с тревогой:

– Папа? Почему такой грустный, опять что-нибудь случилось?

Он улыбнулся, положил руку на ее голову, ласково и любовно поглядел ей в глаза с глубокой синевой, как у матери, и, успокаивая, сказал:

– Нет, доченька, ничего не случилось, все хорошо, я просто заслушался, как ты играешь, превосходно играешь, молодец, А взгрустнул оттого, что редко вы с матерью последнее время играете, что жизнь так от нас повернули, что не до музыки стало.

Она положила свою голову ему на колено, и этот ее жест говорил больше, чем любые слова, если бы она их сказала, а он погладил ее голову и сказал этим больше, чем сказал бы словами, и такими близкими они стали друг другу в этот момент.

Вскоре пришли мать и сын, они пришли в хорошем настроении и принесли в квартиру веселое оживление. Саша был доволен спортивными соревнованиями в школе и тем, что встретил маму и перехватил у нее сумку с продуктами. А мать была довольна помощью сына, так как у нее сегодня была полная сумка. За ужином Петр, подчеркивая изменения в их жизни, сказал:

– Давай-ка, мать, теперь я буду продукты приносить, я ведь прихожу домой из магазина, а наш магазин богат продуктовым ассортиментом, – и все отметили, что он употребил слова из лексикона торговых работников, и он это заметил, и все вместе посмеялись на нового работника торговли.

– Правда-правда, что это я буду приходить из магазина с пустыми руками. Вы мне сделаете заказ, а я все накуплю, и продукты в нашем магазине дешевле, чем в других, и дешевле рыночных, – даже нотки гордости в его голосе послышались за наш магазин, но он умолчал о том, какое поручение дала ему директриса, и какое оно значение имеет для цен в магазине.

– А тебя не заподозрят, что ты что-то выносишь из магазина, – будто в духе времени рыночных реформ, когда все и ото всюду стремятся выносить, – насторожилась Татьяна. Дети, конечно, не поняли, отчего мать насторожилась, они еще не знали многого в жизни, а Петр понял жену и успокоил ее.

– Во-первых, я буду на глазах у всех покупать продукты, а во-вторых, на все покупки работники забирают в сумки кассовые чеки, кто заподозрит, пусть проверит.

– А я сегодня почти весь день помогала соседям из трехкомнатной квартиры на третьем этаже, где бабушка Елена Ивановна Шумеева, – сказала Татьяна.

– Что там случилось? – спросил Петр. – Или Иван что по пьянке набузил?

– Нет, молодые в челночном рейсе, а бабушка одна и заболела, ночь перемогалась, а утром приползла ко мне, попросила вызвать скорую, и та увезла ее на операцию – аппендицит.

У бабушки под присмотром правнучка трехлетняя. Вот я и осталась при ребенке, потом вспомнила, что у девочки есть еще бабушка, дочь Елены Ивановна – Марья тоже Ивановна, но живет отдельно. Пошли мы с Людочкой искать вторую бабушку. Квартиру нашли – на замке. Соседи сказали, что Марья Ивановна тоже торгует на рынке. Пошли искать на рынок, Марья Ивановна тут же схватилась, убралась c рынка, но надо же узнать ей, что с Еленой Ивановной. Вот мне и пришлось побыть с Людочкой, и на последующие дни, пока бабушка будет в больнице, попросили побыть днем с ребенком, и уже задаток дали пятьдесят рублей, – рассказала Татьяна.

– Выходит – в няньки к купцам? – недовольно воскликнул Петр.

– Но надо же помочь, папа! Люди в беде, – поддержала мать Катя.

– Помочь – за деньги? – не унимался Петр.

Татьяна положила свою руку на руку мужа, и Петр тотчас успокоился.

– Эти люди уже живут в условиях рыночных отношений, подменивших простые человеческие отношения, в их понимании все стоит денег, вопрос только в том, сколько денег. Мы уже не можем изменить их принципы, – спокойно, с улыбкой возразила Татьяна.

– Стало быть, все другие люди должны подлаживаться под их принципы? – никак не мог согласиться Петр, хотя и понимал всю ситуацию нынешней жизни.

– А что остается делать, Петенька? Общество перевело стрелки на новые экономические, а значит, на новые моральные ценности и понятия. Нам это не понять, но придется приспосабливаться, вот я и не отказалась, коли платят за мои услуги.

– Да-а-а, понял, воин? – ткнул отец пальцем в живот сына с горькой улыбкой.

– Понял, – серьезно ответил Саша.

– Что ты понял?

– Понял, что мама сказала: живи по своему принципу, но не отказывайся от оплаты за труд при другом принципе, – с резоном сказал Саша. И все рассмеялись на его ответ.

Гаечные ключи и пиявки

Петр Агеевич со своей подсобной и слесарной работой и со своим рыночным поручением за короткое время очень крепко врос в коллектив магазина. Он часто наблюдал, как в магазине, особенно к вечеру, было полно покупателей, и в кассах скапливались очереди, и тогда к запасным кассовым аппаратам садились и директриса, и товаровед, и бухгалтер, и даже кладовщица. Видя это, Петр воспринимал такую обстановку с большой радостью.

Потом он с одобрением узнал про второй большой склад, арендуемый магазином на территории бывшей бакалейной базы, куда завозились и закладывались товары впрок по более дешевым межсезонным ценам, узнал и про то, как собираются сведения о наличии в продаже товаров, пользующихся спросом, в других магазинах, узнал и про то, почему в их магазине всегда были товары, каких в иных местах не бывает или бывает с перебоями. Узнал и о том, каким высоким доверием и уважением пользуется их директриса у руководителей оптовых организаций и баз, а разные посредники – экспедиторы и агенты поставщиков не выходят из кабинета директрисы. Словом, Петр все больше чувствовал, что торговая круговерть в магазине и круговорот самого магазина в коммерческой среде все глубже втягивали его в себя, хотя он еще мало что знал и мало о чем догадывался в сложных перипетиях торговой деятельности.

Однажды он услышал такую перепалку продавца Маргариты Перцевой с покупательницей:

– Не нравятся наши цены – идите в купеческий магазин.

Сумрачно нахмуренная, остроносая покупательница, ядовито скривив рот, проворчала:

– А ваш магазин, будто не купеческий.

– Наш не купеческий, наш – народный, – весело отпарировала Маргарита.

– Нечестно завлекать покупателей, – скривила ядовитый рот потребительница.

– Нечестный тот, кто три шкуры с покупателя дерет, как ваш родственничек, – острым взглядом пронзила оппонентку Маргарита.

Остроносая покупательница, тряся бородой, отошла от прилавка, но рисовую крупу унесла.

Сердце Петра наполнилось теплотой от победы Маргариты и от благодарности к работникам магазина, в числе которых он считал и себя, бывшего заводского слесаря.

Мало-помалу работники магазина как-то исподволь по собственной инициативе или по научению стали втягивать его в работу за прилавком. Однажды, когда он подвозил картофель и овощи в отдел, заведующая, как бы, между прочим, шепотком попросила его:

– Петр Агеевич, взвесьте, пожалуйста, покупателям картошки, а мне отвернуться нужно.

И он почти весь вечер взвешивал и отпускал и картофель, и морковь, и свеклу, и капусту, и это повторилось в последующие дни. А однажды его попросили помочь так же с фруктами, и тут он заметил в отдалении директрису, наблюдавшую за ним. Затем таким же образом попросили помочь в рыбном отделе, предварительно одев его в белый халат, и он хорошо управлялся за прилавком, и покупатели были им довольны и благодарили за расторопность. А о том, что, их обслуживал бывший заводской слесарь высшего класса и первый мастер своего дела на весь гигантский завод, никто и не догадывался, и хотя мужчина за прилавком был непривычен, никто на это, казалось, особого внимания не обратил.

Как-то поздним утром, когда работа была в разгаре, на складе, где он на тележку брал мешок гречневой крупы, раздался незнакомый ему тревожный звонок, и кладовщица с беспокойством сказала:

– Петр Агеевич, возьмите у себя гаечный ключ побольше и скорее пойдемте к директрисе.

Петр ничего не понял, но не стал мешкать и, захватив в мастерской ключ, поспешил за кладовщицей, у двери кабинета они, будто случайно, столкнулись с товароведом, которая, открыв дверь, спросила разрешения и ввела всех в кабинет директрисы. В кабинете перед Галиной Сидоровной сидели два чернявых, холеных молодца, и Петр сразу все понял, и про неизвестный ему звонок тоже все понял, и остановился в дверях, держа увесистый ключ.

– Что вам, товарищи? – как ни в чем не бывало, обратилась директриса к, будто ненароком вошедшим работникам.

– Мы на минуту, извините, Галина Сидоровна, – торопливо заговорила кладовщица, – вот Петр Агеевич считает, что, пока лето, надо просмотреть кое-какие батареи.

– Присядьте, я вот закончу с гостями, тогда обсудим, – невозмутимо сказала директриса. – Присядьте, Петр Агеевич.

– Спасибо, я постою, – ответил Петр, прислонившись к стене у двери, успевший оценить обстановку и вспомнить свои боксерские занятия, однако он заметил, что гости на глазах сникли. А женщины сели с выражением безразличного ожидания.

– Так о чем мы с вами? – обратилась Галина Сидоровна к гостям. – Да, о магазинных ценах… Вы по-русски читаете?

– Да, а что? – сказал один из гостей с горделивой поспешностью, отчего его кавказский акцент прозвучал особенно ярко.

– Вот я вам покажу документ управления торговли, – при этих словах она вынула из папки два листа бумаги. – Обратите внимание на бланк, на штамп, на печать, на подпись, то есть на подлинность документа, здесь перечень товаров, в том числе и апельсины, на которые управление торговли устанавливает максимальные цены реализации в магазинах ассоциации на ближайшие две недели, – она подала парням документ, и те стали его медленно и внимательно читать, потом молча вернули бумагу с выражением растерянности.

– Могу ли я не подчиниться управлению торговли и ставить себя под удар, в крайнем случае, под штраф в десять минимальных зарплат? – невозмутимо говорила директриса. – Я думаю, вы меня понимаете? А коли так, то все ваши претензии по занижению, в сравнении с рыночными, цен в магазине обратите к управлению торговли.

– Да, ну зачем управление торговли и магазин теряют прибыль на ценах? – недоуменно спросил один из гостей.

– Магазин ничего не теряет, если учесть, что апельсины – скоропортящийся продукт. А во-вторых, магазин имеет пропорции отчислений в налоги и в централизованный фонд развития, – выше цены, выше отчисления, – и что-то вспомнив, поучительно сказала: – А на счет вашей прибыли я покажу вам еще один документ, который нам прислали в порядке коммерческой информации, – и, перебрав в папке бумаги, вынула лист, исписанный с двух сторон, – Вот, это из налоговой полиции, тоже со всеми удостоверениями… Вы, случайно, не знаете Григоряна Башидряна? – и посмотрела на парней так, что они обязательно должны бы знать такого-то Григоряна, но те переглянулись и не выдали никаких признаков знакомства с упомянутым предпринимателем.

– Так вот, налоговая полиция проверила правильность уплаты налогов и пишет, что Григорян из того, сколько привез в наш город апельсин, на транспортировку, хранение, реализацию, на уплату налогов, в денежном выражении потерял сорок процентов своего добра, – Галина Сидоровна считала на полном серьезе и, хотя гости невозмутимо молчали, храня тайну предпринимателей, по их лицам было видно, что директриса правильно подсчитывала издержки, и в заключение предложила: – Мы предлагаем вам коммерческую сделку – вы нам оптом по договорным ценам, выгодным и нам и вам, поставляете апельсины, а мы вам за это сразу выплачиваем сумму, и – без хлопот, при хорошем, высокосортном качестве, разумеется.

Гости значительно переглянулись, потом один спросил:

– А договор как заключаем?

Галина Сидоровна, очевидно, их хорошо поняла и продиктовала свои условия, гости помолчали, переглядываясь, и один из них, тот, что держал инициативу, сказал:

– Предварительно мы ваше предложение принимаем, но еще подумаем, потом сообщим.

– Хорошо, но имейте в виду, что мы себя в зависимость от вас не ставим; отношения с вами строим на взаимной предпринимательской выгоде.

Гости поднялись, довольно вежливо, как это умеют делать такие люди, распрощались и вышли.

– Посмотри, Зоя Сергеевна, куда они пошли, – попросила Галина Сидоровна товароведа и, когда та вернулась и сообщила, что парни на улице сели в машину и уехали, директриса, как бы встряхиваясь, повела своими круглыми плечами и рассмеялась:

– Bo-время вы их охладили, особенно, очевидно, Петр Агеевич со своим ключом… А то они, понимаете, так агрессивно ворвались в кабинет и с угрожающим видом стали меня допрашивать, почему магазин сбивает рыночные цены на апельсины… Вот что значит конкуренция и монополия, хоть и в микроразмерах, но наглядный пример борьбы частника за существование в ущерб потребителю, вплоть до кровавых разборок… А бумаги я им показала подложные, в управлении мне подсказали об них.

– В управление они не пойдут, эти люди государственные органы за версту обходят, – смеясь, говорила Зоя Сергеевна.

Петр прошел в мастерскую и постоял в ней несколько минут, вертя свой ключ, как бы изучая, какая сила таилась в нем от тех, кто сработал его, чтобы с ним совершать великий созидательный труд. Неожиданно ему пришла мысль о том, что тысячи заводских людей, подобных ему, изо дня в день держали в своих рабочих руках ключи, но почему-то предупреждающе не подняли их, когда не залетные, а свои собственные демократы, повыползавшие, как навозные черви, из таившихся злокачественных, противных трудовому народу гнойников, стали яростно сгрызать народную собственность и народную власть, отравляя ядом капитала рабочую мудрость и cилу классовой сплоченности.

Почему рабочие его завода и он вместе с ними в едином порыве протеста не подняли предостерегающе ключей, выкованных ими для своего счастья? Как, почему так получилось, что рабочие завода ничего не поняли в происходящем и по существу сами согласились на свое бесправие и экономическое рабство? Почему так быстро и столь много расплодилось хищников частного капитала, что они беспардонно стали угрожать трудовому люду, издеваться над ним, воздействуя страхом голода и смерти?

Петр стоял с ключом в руке, смотрел на него, но не находил на свои вопросы ответов. По мере того, как он думал над этими вопросами, его сердце набухало свинцовой тяжестью и, казалось, заполнило ею всю грудь. Но он понял в эту минуту, что, потеряв пролетарскую волю и силу классового духа, рабочие сами подсадили к своему телу кровососущую массу черных пиявок и своих, болотных, и прилетевших и приплывших из ближних и заокеанских сторон. Эти пиявки стали очень быстро вместе с народным добром высасывать и силу духа рабочего класса и ослабили рабочую волю к борьбе, заражая его тело и кровь бессилием и равнодушием.

Петр заскрипел зубами, бросил ключ на верстак и в непривычном для себя гневе выскочил из мастерской, быстро прошагал через двор на улицу и с опущенной головой прошел несколько раз перед магазином. Он с трудом охладил жжение под сердцем, вошел внутрь магазина, прошел мимо всех отделов, стараясь развлечь себя каким-нибудь делом. Но весь день так и провел в душевном смятении.

Однако на другое утро хитрые рыночные установки он открывал с легкой усмешкой. Узнавая цены, он набрел на площадку рынка, где из термосов продавали пирожки, беляши и другие печеные изделия. На каждом термосе висела табличка с перечнем изделий и цен на них. Среди продавцов оказалась знакомая женщина из его дома, бывшая контролерша ОТК завода. Петр остановился возле нее и спросил:

– От какой-нибудь столовой работаешь?

– Да вот, от ближайшей закусочной Бистро, – ответила женщина. – Надо же как-то перебиваться и детей кормить; – вот и приноровилась.

– И какая же выручка?

– А знаешь, Петр Агеевич, получается, когда 600, а другой месяц так и 800 рублей выручаю.

– А что же это на всех термосах одинаковая цена, – заметил Петр.

– Неписаный закон, – засмеялась женщина, – не высовывайся вперед, дороже – можешь, дешевле – нет, не отбивай покупателей.

По пути на работу, прижатый в угол троллейбуса на задней площадке, он задумался о людях, промышляющих услугами в мелкой торговле, и прикинул в уме, что десяток-полтора человек их магазин мог бы таким порядком занять трудом и поддержать каким-никаким заработком. При первой же встрече он высказал свою мысль директрисе:

– Почему бы нашему кафе не выпекать пирожки и беляши и не торговать ими?

Галина Сидоровна скосила на него веселый взгляд и рассмеялась:

– Это вы на рынке натолкнулись на такую торговлю? Видите: вы стали присматриваться профессионально… Торгуем и мы, Петр Агеевич, это вы еще не пригляделись к нашему производству собственной продукции, от которой выручаем в день чистой прибыли 10–15 тысяч рублей. Кухня нашего кафе работает с пяти часов утра и обеспечивает своей различной выпечкой пять школьных буфетов и десяток передвижных лотков в людных местах. Так что этой возможности мы не упустили, – лукаво сощурилась Галина Сидоровна, весело передернула своими круглыми плечами и пощупала прическу.

– Вот бы нам отдельный пекарный цех такой заиметь, мы всю эту торговлю монополизировали… Так, наверно, можно? – вдруг разохотился Петр поговорить на производственную тему, а Галина Сидоровна загадочно скосила на него веселые глаза и с теплой улыбкой произнесла:

– Оно, конечно, можно, но тогда мы разорим все кафе и столовые, которые этим занимаются, и станем виновниками того, что лишим заработка, а то и места работы нескольких десятков человек, – она сдвинула брови, посерьезнела и тихим, но твердым голосом добавила: – Такое предпринимательство нам с вами, Петр Агеевич, не подходит чисто по этическим и нравственным соображениям как людям, еще не утратившим социалистического мировоззрения.