Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 52 страниц)

– Можно попробовать себя и в таком деле, – подумав, улыбнулась Татьяна. – Может, что и получится, – и уже мечтательно добавила: – Конечно, придется начать с эскизов… Попробую, не святые горшки обжигают.

И ужин прошел в хорошем настроении. Много ль надо, чтобы за семейным столом было хорошее настроение? А все-таки и много, если оно измеряется отцовской зарплатой и его хорошим, умным поведением. Саша весело рассказал отцу, как женщины напугались грозы и все время просидели на диване с ногами, укутавшись пледом, как будто так можно отгородиться от молнии, а когда грохотал гром, закрывались с головой. Женщины сами смеялись над своим страхом. И Петр рассказал, как во время грозы, спасаясь от дождя, люди набежали толпой в магазин, их натолкалось так много, что директриса вынуждена была предпринять меры предосторожности, выставила всех работников на охрану, но все обошлось благополучно.

В конце ужина Катя попросила у родителей разрешения пригласить к себе в дом по случаю окончания учебного года известных им ее товарищей-одноклассников повеселиться.

– Мы только попьем чаю и потанцуем, – добавила она в смущении.

– Разумеется, можно, Катюша, какой может быть разговор, да, отец? – тотчас отозвалась мать.

– Ну, разве я могу возражать против хорошего дела, – поддержал Петр. – А потом – это же традиция, скрепляющая дружбу. Год всего вам остается быть вместе, этот год пролетит – не заметите, потом разъедитесь, разлетитесь… Нет, нет, обязательно отметьте хорошо!

И родители стали было обсуждать, что надо для такого праздника, но Катя отказалась от всего, сказала, что им ничего не надо, а чай они с Ритой сами приготовят.

Домашний вечерний урок

Дети ушли в свою комнату, родители последовали их примеру – ушли в свою комнату. Родительская комната с одним окном была заставлена до отказа: две кровати, письменный стол, ставший раскроечным, платяной шкаф, освобожденный от накопленных в свое время платьев, трюмо с маленькой полкой, давно опустевшей, швейная ножная машинка, вставшая на смену чертежной доски и втиснутая к окну, да прижатые к стене прикроватные тумбочки, так что при надобности посидеть садились на кровати. Когда оказались в комнате вдвоем, Петр обнял жену, поцеловал ее в губы и сказал:

– Сегодня я тебя порадую и, надежду имею, что так будет постоянно, – при этих словах он достал из кармана брюк пачку завернутых в платочек сотенных купюр. – Вот три с половиной тысячи.

Татьяна взяла деньги, с тихой улыбкой посмотрела на мужа, спросила:

– И следующие заработки будут такие же?

– Говорят, что в магазине среднюю зарплату выдерживают всегда на постоянном уровне, – со скромной уверенностью проговорил Петр.

– Пойдем, порадуем детей, – загорелась радостью Татьяна. – Знаешь, они все отлично видят, понимают и очень переживают наше безработное положение, наше метание и этим страшно душевно подавлены. С этим облегчатся их детские душеньки.

Она быстро пошла к детям, дети сидели с книгами, обернулись к матери с вопросительными взглядами: мать никогда не входила к ним зря, по пустому делу. Петр пошел за женой, ему тоже хотелось порадоваться, глядя на детей, он остановился в дверях. Татьяна, глядя на детей счастливо-радостным взглядом, показала им пачку денег и с восторженным выражением произнесла:

– Смотрите, дети, вот какую зарплату принес нам отец – три тысячи пятьсот рублей.

Дети первое мгновение молча смотрели на деньги в руках матери, но значение того, что показала и что сказала мать, они оценили тотчас же: они уже прекрасно понимали, какое значение имели эти деньги для матери – хозяйки дома, какую цену представляли для отца, трудящегося человека и кормильца семьи, и какую роль они играют в их детской жизни, пока учеников школы, а потом и студентов, и глаза их сияли пониманием всего значения этой заработной платы. Петр видел сияние детских глаз и сдержанно-радостное выражение дорогих, родных лиц, и сердце его забилось от сознания того, что он принес в семью уверенность и надежду на будущее в их детской жизни. С этой надеждой вернулась в семью и вера в силу и возможности, которые всегда связаны c именем отца.

Уже три или четыре года Саша забавлял семью непосредственностью своего детского практицизма, и на этот раз не обошлось без этого:

– А это все, не считая аванса, будет? Ого, папочка, сколько ты заработал!

– Не знаю этого порядка в магазине, – отвечал Петр. – Думаю, будет не меньше двух тысяч в среднем ежемесячно, – он уже говорил о себе, как о постоянно работающем сотруднике магазина.

– Пусть будет две тысячи, – продолжал практичный Саша, – Это по пятьсот на душу семьи – вполне хватит, – мать незаметно подмигнула отцу, и тот ответил вкрадчивой улыбкой, а Саша продолжал рассуждать: – А может, и больше будет? А шофером начнешь работать, наверно, не меньше станешь получать, да, папа?

– Думаю, – не меньше, – улыбнулся Петр, – средний заработок по магазину должны назначать, да подзаработаю на погрузке-разгрузке, на командировочных, которые, точно, будут, сэкономлю…

– Вот, обратился Саша к сестре, – поедешь в университет, твои пятьсот рублей будут тебе, да я четыреста своих отчислять буду – девятьсот рублей, плюс стипендия, – вполне тебе и хватит.

Последние слова Саши не только удивили взрослых, а заставили расчувствоваться: вот, он уже думает не только о себе, но и о сестре.

– Спасибо, братик родной, – схватила Катя брата за уши, притянула его голову к себе и поцеловала в лоб, – коли не забудешь свое обещание.

Саша отмахнулся от рук сестры и, нахмурясь, произнес:

– Я знаю, что говорю.

– Делить семейные деньги не будем, – улыбчиво глядя на сына, сказала Татьяна. – У нас заведено: – все заработанные деньги в семье – общие, кому сколько надобно, столько и отчисляется, так будет и в дальнейшем, думаю, и тогда, когда и вы станете зарабатывать.

– Мы с мамой и работаем только для того, чтобы вас вырастить, выучить и дать правильную линию в жизни, – добавил отец. – Конечно, будет хорошо, ежели и вы будете правильную линию держать в жизни.

– А мы так и держим ее, нашу линию, – сказал без улыбки Саша и добавил, – По нашей учебе все видно и по поведению тоже, – это у него получилось совсем по-взрослому, однако, всем стало весело.

Мать шагнула к нему, обняла его голову, прижала ее к сердцу и так подержала минуту, и Саша почувствовал своим детским сердцем, что выросло оно у него из частицы материнского сердца, и теперь им никогда не отделиться друг от друга. И так было хорошо и славно всем чувствовать и понимать семейное единение.

От общей радости волнительно и сладко было на сердце у Петра, и радость эта была от тех денег, которые он принес, и теперь жене не надо до боли ломать голову и рвать сердце над тем, чем и как кормить семью. Но Петр видел суть дела в другом и, не удержавшись, сказал:

– Мне очень приятно оттого, что я сегодня порадовал вас всех, я даже счастлив этим, – он говорил искренне и, действительно, светился радостью.

Но Татьяна по своей любовной чуткости и по своему проникновению в самую глубину душевного состояния мужа, и по тем тончайшим отражениям на лице и в глазах смятения души, которые только она и улавливала, видела, что-то, что он сказал сейчас, было не все, что он желал бы сказать. И он досказал все, что собрал сегодня в своих мыслях:

– Но я ко всему еще так скажу вам: деньги, конечно, – важное дело, без денег всегда и везде было и будет так, что и хлеба с водой не заимеешь, в особенности живя в городе. Но весь корень жизни не в деньгах, главный стержень – в работе, в труде, будем иметь работу – будем трудиться, будем трудиться – будем иметь деньги. Это и есть самый главный вопрос жизни для трудящегося человека. Известное дело, при нынешних порядках в России, да и в других частях Советского Союза, есть такие люди, которые добывают большие деньги другим порядком – воровством народного добра, грабежом трудового народа, или его эксплуатацией, обманом, спекуляцией, насилием, взяточничеством, торговлей наркотиками. Нам понимать надо, что все это опять-таки за счет трудового народа. И все это – не для нас, не для рабочего люда.

– Папа, а что остается для рабочего люда? – растерянно спросил Саша.

Петр внимательно вгляделся в лицо сына и увидел серьезную озабоченность на лице мальчика, совсем недетскую озабоченность, за которой были и мысли о своей судьбе, о будущем своем, о будущем мужчины, главы семейства, продолжателя рода своего и продолжателя жизни всего народа российского. И за всей этой серьезной детской озабоченностью Петр увидел всю беспомощность не только пока еще подростка, но и будущего молодого человека, не беспомощность молодого рабочего, а именно неизвестно какого молодого человека, которому и он, отец его, не знает, как и чем помочь. Нет и того времени, и того общества, и той возможности, когда отец брал сына за руку и вел его с собою на завод, где всегда молодому человеку находилось рабочее место, находилась и благодарность за пополнение рядов рабочего класса. Не стало уже ничего этого в их жизни. Теперь и он, отец и мастер высшего разряда, оказался беспомощным перед насильственным лишением трудовых прав и перед насильственным получением свободы безработного, свободы искать и выбирать себе место на рынке и цену продажи своих рук, беспомощным перед получением свободы, стать несвободным.

Острая боль, как ножом, полоснула сердце Петра, когда он услышал слова сына и увидел его озабоченное лицо. Но он справился с болью сердца перед озадаченностью сына о своем будущем. Отец должен был справиться со своей сердечной болью. И он спокойно, с видимой убежденностью сказал:

– Для рабочего люда, то есть для рабочего класса предназначается работа, которая создает всем людям общее богатство. Правда, нынче нашу жизнь нацелили на то, чтобы богатства, что создают рабочие, а вернее так: что создали, и еще будут создавать рабочие, чтобы загребли капиталисты в свои банки. Вот отсюда наша с тобой линия будет в том, чтобы не дать над нами измываться, не дать отбирать наш труд и наше право на труд.

Саша слушал отца внимательно, морщил свой детский лоб, насупливал брови, а взгляд его глаз был обращен в себя. Внимательно слушала отца и Катя, но она была уже взрослая, уже одиннадцатиклассница, уже выбрала себе путь в жизни и многое понимала самостоятельно и сейчас слушала отца с полным согласием. Татьяна слушала мужа с радостью для себя, она находила еще раз в нем какие-то такие изменения в образе его мыслей, что они радовали ее и по-новому возвышали его в ее глазах.

– А учителя нам об этом не говорят, – вдруг произнес Саша неопределенным тоном.

– Что же они говорят? – спросил отец.

– Знай, говорят в один голос: будешь плохо учиться – не найдешь себе места на рынке, – Саша посмотрел на всех невинно-наивными глазами, слабо улыбнулся и добавил: – Мы, ребята из нашего класса, уже два раза ходили на рынок посмотреть, какие они, эти места, на рынке, но никаких мест там нет: все, кто торгует, так плотно сидят и стоят, что между ними не протиснуться.

Взрослые дружно засмеялись, и Саша улыбнулся и, когда все нахохотались, он еще добавил:

– А одна тетенька, я слышал, сказала: Смотрите, какая шпана по базару шастает! То и гляди свалку устроят, чтоб хапнуть с какой-то стойки. Видишь ты, высматривают. А другая рядом говорит: И милиции близко не видно.

– Так вы свое место на рынке и не нашли? – снова засмеялся отец.

– Нет, не нашли, – по-детски ответил Саша, весело улыбаясь.

– На всяком рынке, сынок, места захватываются в жестокой конкуренции. Об этом, видно, учителя-то вам говорят? – сказала мать и погладила сына по голове, она сидела рядом и прижала его к своему боку.

– Как это – жестокая конкуренция? – недоумевал мальчик.

– Жестокая – это означает, что никакой пощады сопернику, например, на нашем Центральном рынке, – пояснил отец. Собирая сведения о рыночных ценах, он уже присмотрелся к неписаным законам рыночной торговли и прислушался к злобным шипениям на соперников.

– Твое дело, Сашок, сейчас хорошо учиться, а через два-три года подрастешь и сам все поймешь, – заметила мать и прижала сына к себе.

А Саша и сам прижимался к матери, обнимая ее за шею. И во всем этом мать чувствовала, что за открытыми сыновними ласками через год-два следом придет что-то новое, а как это изменение произойдет, когда сын найдет себе рыночное место, мать не знала и смутно побаивалась неизбежного обновления в сыне.

Но отец уже сейчас стал наставлять сына, думая, что именно в таком возрасте, когда только начинаются поиски в жизни и размышления о жизненной линии, сын должен быть более всего восприимчивым к советам и наставлениям отца, и Петр сказал:

– Конечно, сын, рынок всегда существовал, как я понимаю, потому что всегда был спрос на товары. Разница только в том между рынками заключается, что есть рынок дикий, как сейчас, необузданный, припадочный, а есть рынок, по крайней мере, уже был, разумный, как ученые говорят, регулируемый, управляемый, умный, одним словом. Но все равно у разных рынков есть одно схожее свойство: рынок ценит качество товаров, лучшие товары быстрее и охотнее покупаются.

– Нет, все хотят купить дешевые товары, – со знанием дела возразил Саша, чем снова вызвал общий смех. В окно глядело бледно-голубое небо, беззвездное и близкое, а на заходе горизонт был окрашен по всей широкой полосе светло-розовым цветом.

Татьяна посмотрела на мужа, подняв брови, как бы говоря: вот такой уже у нас сын. А Петр с улыбкой сказал:

– Правильно, сынок, гоняются за дешевыми вещами и продуктами, но это потому, что кругом бедняки, нищие, безработные, низкозарплатные, а то и совсем беззарплатные люди, а богачи на дешевку и не смотрят. Будь у вашей матери достаточно денег, разве она не купила бы вам вместо тюльки осетровый балычок или ветчину вместо ливерки?

Саша минуту помолчал, о чем-то думая, возможно, старался догадаться, что такое осетровый балычок и ветчина, которые продаются только для богатых. Подождав минуту, Петр продолжал:

– Между прочим, Сашок, на нас с тобой тоже цена накладывается, только тот рынок, что нас оценивает, как товар, нам не виден, и мы можем сами себе цену назначать.

– Как это так, что – мы продаем сами себя? – с растерянностью и недоумением спросил Саша. Он еще не мог представить такое в жизни, чтобы он вдруг обернулся в товар. Однако будущая его жизнь уже сделала его рыночным товаром и где-то, кто-то накинул на него свою цену, но он этого пока не знал, он еще был счастливым, все у него было впереди, в том числе и обреченность стать рабочим человеческим товаром с двигателем внутренней мотивации.

– Это очень просто получается, сын, и ты должен себе все представлять, чтоб подготовить себя к такому торгу, – стал поучать отец. – Ну, на нашем с тобой примере: я слесарь, и ты слесарь, но между нами есть разница – я уже работал, опыт имею, а ты еще молодой, опыта нет, кто ценнее хозяину-нанимателю?

– Это, конечно, – задачка на соображение, – улыбнулся Саша.

– А если мы оба одинаковые слесари, а ты к тому же и инженер, кого из нас выберет хозяин? Поразмышляй.

Саша на минуту задумался, потом неуверенно сказал:

– Наверно, возьмет инженера… Только почему мама – инженер, а ее уволили раньше тебя? И работу себе не найдет никак, – всех озадачил Саша своим простым детским вопросом.

Ему ответила мать:

– В моем положении, Саша, видно, имеет значение то, что я – женщина, слесарить хоть и умею, но не могу: в этом деле нужна мужская сноровка. Но думаю, что работу себе я все же найду, высшее техническое образование дает некоторое преимущество и для женщины.

– Так что, сын, старайся учиться в школе, а потом пойдешь в вуз на инженера учиться, а слесарь или токарь из инженера легче всего получится, – добавил отец задачку для детской головы.

– Это и будет моя правильная линия по жизни?

Вопрос был к отцу, Саша запомнил его наставление о правильной линии в жизни и сейчас хотел слышать подтверждение тому. Петр с улыбкой посмотрел на сына, а потом подтвердил:

– Да, такая должна быть твоя линия на устройство своей жизни. Однако в этом понимании есть и другая часть, попутная, что ли к основной линии, она приходит позже даже к взрослому человеку, к такому, как я, например.

– Папа хочет сказать, что у человека должна быть еще и правильная жизненная позиция, – пришла на помощь мужу Татьяна, – Это ты поймешь позже, подрасти еще немного.

– Почему позже? – обидчиво возразил Саша, а матери вдруг показалось, что с этим вопросом ее упрямый мальчик поднялся до поры тех мальчишек, о которых уже были сложены песни.

Матери никогда не знают, чего они хотят от своих мальчишек, – то с нетерпением ждут, когда они, наконец, повзрослеют, то необъяснимо желают, чтобы сыновья всегда оставались мальчишками возле мамы. Мальчишки, однако, всегда сами знают, что им надо делать, но, жалко, не умеют обойти свою мальчишечью беду, которая им предначертана жизнью. Это-то и причиняет боль материнскому сердцу, так как матери лишены возможности отвести от своих мальчишек беду, которую нынче подвесило над ними государство.

– Папа все время говорил, что позиция рабочего класса – самая правильная, – продолжал Саша, показывая, что он многое услышал и усвоил от папы.

Горячее и любовное откровение сына, еще подростка, еще далеко не доросшего до понимания вопросов, о которых вдруг стал рассуждать, возвысило Петра Агеевича в своих глазах. Сын сказал как раз то, что отец хотел знать – как он влияет на формирование мышления сына. И все-таки это стало для Петра Агеевича полной неожиданностью и повергло его в растерянность оттого, что о роли рабочего класса, как основного двигателя истории, он не может на понятном языке рассказать мальчишке все, что сам понимает. И от такой своей растерянности он проговорил:

– Это сложный вопрос о позиции рабочего класса и его зараз не расскажешь тебе, а уже ночь и надо отдыхать, а разговор этот отложим на следующий удобный случай.

– Ну вот, когда появляется в беседе серьезный вопрос, то сразу причина возникает для того, чтобы его обрывать – то надо подрасти, то надо отдыхать, то надо удобный случай, – обиделся Саша, искоса посматривая на старших. – Что, вы будете специально удобный случай подбирать?

Ночь глубоко обложила город сумерками и тишиной, однако заря не совсем ушла с неба, она только увела за собой облака и звезды, а свой трепетный свет распылила по всему небосводу, и он уже с полночи начинал трепетать ожиданием восхода. Прохладное от дождя дыхание полночи легонько через открытое окно надувало тюлевую штору, в комнату залетел комар и где-то докучливо зудел.

– Ты не обижайся, сын, действительно, уже ночь, – мягким, несколько просящим тоном проговорил отец. – А насчет позиции рабочего класса, так вопрос этот нынче стоит злободневно, верно. Вон тебе Катя, как будущий историк, скажет, что история ему предназначение вынесла такое. Но необходимо, чтобы рабочие это уяснили себе и проявили свою классовую твердость в своей позиции. Помочь им надо в этом, чтоб были понимание и действия. Помочь им может только организация, проще говоря, партийная организация. Такая организация уже есть, точнее, она и была, а нынче только очищается. Но требуется, чтобы они срослись – партийная организация и рабочий класс, чтобы питались одним классовым соком и вместе шли в рост.

– Мудрено, папочка, ты говоришь, – вдруг откликнулась до сих пор молчавшая Катя, молчание ее, однако, было как усвоение хорошего, интересного урока по ее любимому предмету – истории, и, хотя урок проходил не в классе, а в их детской комнате, он был все же уроком. – Ты прямо так и скажи, что есть у нас Коммунистическая партия, и рабочему классу и всем трудовым людям надо крепко держаться этой партии, – тогда они будут верно держать и свою рабочую и народную позицию. А ты, как типичный хитрец из классических рабочих – все знаешь, все понимаешь, а говоришь с нами какими-то символическими намеками, так, что догадайся, мол, сама.

Отец и мать весело рассмеялись. Отцу было очень приятно оттого, что дочь так хорошо его понимает, близко к сердцу воспринимает его скрытые мысли и настроение. А мать обрадовалась словам дочери потому, что дочка заметно выросла и возмужала в идейном направлении и уже мыслит вполне по-взрослому, но еще больше обрадовалась тому, что Катя прямо назвала предмет, о котором она сама долгое время никак не решалась сказать мужу, хотя и примечала за ним часто такое, о чем ей и надо было спросить, но до сих пор не осмелилась.

Душевное единение

Ночь за окном светлела, небо, казалось, приподняло свой восточный склон и как-то робко, тонко голубело, но звезды уже утонули в его глубине. Татьяна, не поднимая покрывала с постелей, села на кровать мужа и спросила:

– Правильно я тебя поняла, что ты приклоняешься к Компартии?

Петр сел рядом, нежно обнял за плечи жену и весело, с некоторым вызовом ответил:

– Верно ты поняла, – в голосе его однако слышалась нотка настороженной независимости.

– Ты уже подал заявление в парторганизацию? – спросила далее Татьяна и взглянула на мужа с ожиданием подтверждения ее вопроса.

Петр понял ее чувство, и в душе его поднялось такое тепло благодарности и такая сила духовной близости, какой он не испытывал с момента их первого любовного объяснения. Он в порыве благодарной нежности легко подхватил ее к себе на колени и, признательно глядя ей в глаза, сказал:

– Нет, еще не подал заявления, но уже твердо решил вступить в нашу коммунистическую организацию. Ты одобряешь мое решение? Тебе это не будет чуждым и страшным? Ты будешь со мной? Скажи откровенно! – засыпал, он ее вопросами, которые постоянно вставали в его сознании, когда он думал о вступлении в партию.

Татьяна жарко обхватила его шею, чуть крепче села на его коленях, прижимаясь к его груди, и многократно поцеловала его в губы, затем твердо сказала:

– Я ждала такого твоего поступка, Петенька, рада, что так оно и получилось, как я ждала, как чувствовало мое сердце, – и она снова стала его целовать, приговаривая: Я люблю, люблю тебя, потом отстранилась и откровенно проговорила свое признание: – Я как женщина, и как мать, и как уже не молодая не могу проявлять такую активность, какая требуется члену компартии нынче, и вообще я – не боец. Но ты, дорогой мой, будь уверен, что я всегда буду с тобой рядом, во всем твоем партийном деле буду вместе с тобой.

– Спасибо, Танюша, спасибо, дорогая, – восхищенно произнес Петр, слегка задыхаясь от нахлынувшего волнения, – Я в тебе был уверен, сказать откровенно, ты всегда в политических делах была впереди меня, а у меня раньше для этого чего-то недоставало, против всяких организаций у меня какой-то бунт в груди был, – не выпуская Татьяну из своих рук, он помолчал, затем опять заговорил, горячо дыша ей на грудь:

– Но нынче другое время, совсем другая обстановка: против советских людей, против всего российского народа ведется война. Я это отлично оцениваю, что против трудового народа ведут войну вражеские силы, если не на уничтожение, то на порабощение, это можно подтвердить десятками примеров. Народ сопротивляется, но борьбу ведет лишь, как говорят, за выживание, за существование, поэтому борьба молчаливая, вялая, этакая христиански-терпеливая, похожая на молитвенную просьбу – он посмотрел на жену с некоторым смущением, желая удостовериться, понимает ли она его, согласна ли с ним. Он увидел, что его слова находят у Татьяны живой отклик, и продолжил более уверенно: – А трудовые люди должны четко понимать, что у капиталистов, тем более у наших новых капиталистов, задыхающихся от жадности, ничего не вымолишь, все надо брать, вернее, возвращать борьбой, борьбой организованной и последовательной. Для организованной и упорной борьбы трудовым людям, прежде всего рабочему классу, нужен идейный и твердый в достижении цели руководитель и вожак в голову колонны. Такой вожак есть – это Коммунистическая партия, – он замолчал, будто его прервали на полуслове, и молчал несколько минут.

Татьяна потихоньку сдвинулась с его колен, но рук с его шеи не сняла, склонила голову к его плечу и тоже помолчала.

Петр опять заговорил, но уже менее горячо:

– Ты, наверно, думаешь, что я заговорил чужими, выученными словами?

Татьяна промолчала, но она знала, что это были его слова, что они были выстраданы и стали убеждением, а когда человек убежден, он найдет и нужные слова для выражения живущих в нем мыслей.

– Нет, это мои слова и мои собственные мысли, – сделал глубокий выдох Петр. – Я их выносил за время своей безработицы, за время нашего нищенства, а, в общем, за время осознания и испытания нашего бесправия. Правда, слова, что сказал, выучил, пока во дворе ремонтировал машину, выучил в разговоре сам с собою.

– Ты хорошие слова выучил, мой дорогой, – мечтательно заметила Татьяна и проницательно посмотрела в его глаза.

– А еще знаешь, что меня толкает к Коммунистической партии? Конечно, мои убеждения, но еще – моя рабочая совесть. Очень она во мне кричит, рабочая совесть моя, – и он прямо и долго посмотрел в глаза жены – она должна знать, что такое рабочая совесть, и должна понимать, когда и отчего она, рабочая совесть, может кричать в душе рабочего человека.

Татьяна Семеновна не только понимала, почему должна кричать рабочая совесть, но и чувствовала это своим сердцем, которое было у нее тоже рабочим сердцем, хотя и работало на крестьянской крови. А Петр, передохнув, продолжал:

– В нынешнее время рабочая совесть моя – будто как солдатская совесть была во время войны. Мы с тобой и читали и слышали рассказы солдатские, что на фронте перед самыми тяжелыми и ответственными боями солдаты просили принять их в ряды Коммунистической партии. Отчего они это делали? Отчего у них являлись такие побуждения, такие, движения мыслей и чувств? Это у них был высший зов душ, святое понимание своего человеческого, советского, русского долга. Это надо понимать! – Петр говорил медленно, членораздельно, твердо, с каждым словом чувствуя какое-то облегчение, точно снимал с души своей по частям накопленные на сердце тяжелые металлические слитки мыслей. Он вздохнул, облизал губы и продолжал уже с облегчением:

– Да, это надо понимать: они, те солдаты, этим своим поведением оставили нам, их сыновьям и внукам, завещание на случай новой войны с капиталистами, врагами Родины. Нынче наши так называемые демократы, реформаторы-либералы и прочие перевертыши и изменники поставили нас, трудовых людей, перед лицом войны за спасение Родины, Советской власти, своих прав и свобод, за спасение самой жизни. Такая опасность и ответственность перед людьми, перед страной призывает мою рабочую совесть так, как звала совесть солдата на фронте в Отечественную войну, соединиться с Коммунистической партией, единственной партией людей труда, вместе с ней бороться против порабощения человека труда. Пусть они будут далекими, наши идеалы, но я буду к ним идти вместе с единомышленниками, как шли в Отечественную войну миллионы солдат к Победе, – Петр от непривычки к долгим речам, а больше от неожиданности вслух открывать потаенные мысли, крепко устал и, сделав продолжительный выдох, умолк.

Татьяна, держась за его руку выше локтя, прислоняясь к нему, тоже помолчала, справляясь со своим волнением, затем горячим полушепотом сказала:

– Я – вместе с тобой и вместе с твоими единомышленниками, я буду идти вместе с вами к нашим общим идеалам… И дети наши пусть к ним дойдут, пусть они дойдут… Мы ведь были уже близко к ним, к нашим идеалам, если бы нам не мешали… У нас всегда было духовное единение в семье, а твоя коммунистическая партийность еще больше укрепит наше духовное единение. Так что все у нас идет по правильной линии, как ты сегодня сказал детям.

Я ее такой и представляла себе

Поутру Петр провел Татьяну по рынку, показал, как выуживает рыночные цены, указал и тот самый невидимый центр, который устанавливает цены и следит за тем, чтобы продавцы не высовывались за черту круга конкуренции. И покупатели с зашоренными глазами ходят по линии этого круга, не подозревая, кто с утра до вечера держит цены на общем уровне. А конкуренция плещется, как морской прибой, где-то за границей базара, и ценовые, конъюнктурные волны нагоняются штормовым ветром рынка на береговую линию моря спекулятивного торжища, где в грязной жиже люди барахтаются в соперничестве за существование…

Затем они вместе, как в свою пору ездили на завод, ехали в троллейбусе, стояли рядом в тесной толпе, и Петр держался за поручень за ее головой, ограждая ее, как когда-то, своей еще крепкой рукой от давки. Только тогда рабочие завода, знавшие друг друга, от давки в салоне машины лишь весело шутили, смеялись, обменивались остротами, афоризмами, свежими анекдотами и вываливались из дверей с незлобивым хохотом веселых, довольных судьбой людей.

Нынче Татьяна, уже больше года не ездившая по знакомому маршруту, видела вокруг себя нахмуренные, озабоченные, сосредоточенные лица суровых, молчаливых людей. К двери проталкивались молча, не глядя на окружающих. А вытолкнувшись из двери, некоторое время простаивали, не спешили в знакомом направлении, нерешительно осматривались вокруг, как будто не знали, туда ли приехали, и раздумывали, куда им идти. Эти наблюдения каким-то горестным осадком легли Татьяне на сердце. Она взглянула на мужа, и он был озабочен с лица и, заметив ее взгляд, не улыбнулся своей доброй улыбкой, а своей сосредоточенностью будто повелел ей быть молчаливой и серьезной, как все.

Они приехали к открытию магазина, и Петр, как свой здесь человек, повел жену со двора прямо в кабинет директрисы и представил ее Красновой. Татьяна, к удивлению своему, была спокойной и чувствовала себя независимо, взглянула в глаза директрисы без подобострастия, но и без вызова, с добродушной уверенностью в своем достоинстве. Галина Сидоровна уже была готова к началу рабочего дня, с улыбчивым взглядом протянула руку Татьяне и усадила на стул подле стола, поближе к себе. Петр тем временем вышел из кабинета по своим рабочим делам.

– Я вас такой и представляла себе, – с улыбкой сказала Краснова, переходя к делу, без прелюдий.

– Какой именно? – с любопытством спросила Татьяна и покраснела, как девочка, от смущения, но вдруг оробела от мгновенно мелькнувшей мысли: неужто она предстает здесь в качестве рыночного товара? Но Татьяна Семеновна услышала нечто такое, отчего впору было и растеряться:

– Интеллигентно-скромной и какой-то порядочно-робкой в нашем нынешнем грубом образе жизни, – отвечала Галина Сидоровна с товарищеским добродушием. Она не показывала своего превосходства хозяйки, а выдержала тон давно не видевшихся подруг и сразу же повела деловой разговор, не давая Татьяне ответить на комплимент: – Петр Агеевич сказал нам, что вы сможете помочь магазину рекламно раскрасить витринные окна на зависть художникам.