Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 52 страниц)

Рассказывая о ситуации в стране и о положении ее людей, утративших свое гордое, благородное, советское существование, Татьяна Семеновна, следила за лицом Фатимы и ее черными глазами. Они становились все внимательнее, все чувствительнее к словам Татьяны Семеновны. Потом глаза Фатимы вдруг расширились, округлились, густые, длинные ресницы стали часто хлопать, рот по-детски искривился, а по щекам покатились слезы. И произвольно вырвалось горячее прерывистое рыдание.

Татьяна Семеновна испуганно вздрогнула от этого нервного рыдания. И Петр Агеевич, все время молча и согласно слушавший жену, болезненно поморщился от слез горянки. Татьяна Семеновна, уже давно переставшая оплакивать свое бедственное безработное положение и привыкшая молча переносить свои семейные невзгоды, очень сочувственно отнеслась к слезам Фатимы и стала ее успокаивать, призывать к терпению и к надежде на что-то неожиданно лучшее.

Фатима, казалось, вняла утешениям Татьяны Семеновны, отерла слезы уголком поданного ей платочка и, кривя губы, сказала:

– Вы, пожалуйста, простите мои рыдания. Я вдруг почувствовала с вашей стороны жалость к нам, вроде как родственное соучастие. Там, у себя, в Чечне, я не плакала и тогда, когда родители погибли от бомбежки, и тогда, когда дом со всем имуществом сгорел, и когда в горах спасались, и когда из Чечни бежали, и когда вот в вашем городе под забором попрошайничала, а вот перед вами и разрыдалась. Видно, я почувствовала всю тяжесть всенародного горя и всеобщей беды, и вот под этой тяжестью не выдержала… Однако что же нам дальше делать? Как спастись от голодной смерти, от человеческой погибели? – На этот раз с этими вопросами, лихорадочно блестя глазами, она по-кавказкому обычаю обратилась к мужчине, к Петру Агеевичу.

Вопрос прозвучал слишком категорично, и Петр Агеевич слегка растерялся и помолчал, размышляя, что ответить этой убитой страшным горем женщине? И как? Она, конечно, ждет ответа за свою судьбу личную, а не вообще, ей со своими ребятишками не до общего горя, и он сказал:

– Первое, что надо, так это не доводить себя до отчаяния, не дать опускаться рукам в бессилии, то есть не потерять голову и силу духа.

Поначалу Петр Агеевич говорил тихим голосом, пристально глядя в глаза женщины. Потом продолжал с требовательной настойчивостью:

– Второе, вы уже сделали самое разумное – приехали к русским людям. Здесь живет чувство, не дающее и постороннему человеку погибнуть от голодной смерти, если, конечно, он сам не обрекает себя на такую гибель и ведет себя открыто перед людьми. И, в-третьих, что еще можем посоветовать? Что себе, то и вам. Мы вот с женой тоже оба безработные. Она работала инженером-конструктором, я – слесарь. При советской власти жили припеваючи. Но вот пришел капиталист, и нас – на болото. Хочешь жить – барахтайся в трясине. Так вот, нам надо правильно понять то, что с нами происходит, и отчего все произошло. И не гневаться друг на друга, не противопоставлять рабочего против того же рабочего, крестьянина против крестьянина, не настраивать чеченца против русского, а русского против чеченца, потому что простые люди друг перед другом ни чем не провинились. И все, что произошло с нами, это – отмщение капитализма за то, что русский пролетарий вместе с крестьянством в 1917 году разорвал ту рабскую цепь, которой к тому времени мировой капитал опоясал весь шар земной. Теперь, как и раньше, чтобы разбить капиталистическую цепь эксплуатации потребуется великая борьба, может быть, вторая российская революция. К этой борьбе будем все готовиться. Эта подготовка много чего потребует, где главное будет сплоченность трудового народа. Поэтому сейчас надо приспособиться к тому, чтобы пережить этот срок и сплачиваться в единую силу. Вы с мужем правильно решили на это время приютиться на земле, земля никогда не отвергала трудящихся на ней. Вам с мужем придется начинать сначала. Говорите, что муж поехал в деревню к другу армейскому. Может это и станет для вас хорошим началом. Вот такой мой совет вам. Потребуется наша помощь, дверь наша для вас всегда открыта, адрес вы теперь знаете.

Фатима доверчиво смотрела на Петра Агеевича, переводила взгляд на Татьяну Семеновну, и темнота ее глаз постепенно оттаивала, светлела, лицо избавлялось от затвердевшего на нем выражения озабоченности и обреченности.

До ее слуха доносились веселые голоса ее детей из детской комнаты, они грели ее сердце. Фатима горячо принялась благодарить хозяев за все их доброе, за их все русское…

Петр Агеевич подвез Фатиму с детьми к миграционному пункту. И так удачно все получилось, что там свою семью ждал отец, приехавший за ней с другом, чтобы забрать ее и везти в деревню. Этому известию громко порадовались в семье Золотаревых.

И грусть, и радость

Когда в домашней кассе оказался денежный запасец, Татьяна Семеновна позволила себе какой-то моральный отдых, по крайней мере, хоть по ночам не маялась мыслью, чем кормить детей и мужа в завтрак. На кухне у нее было под руками кое-что мясное и молочное, и высшего сорта макароны и мука. Но Татьяна знала, что краткое благополучие может враз оборваться. И все-таки душа получила отдых. И физических сил, казалось, прибавилось, так что Татьяне Семеновне захотелось присесть к зеркалу и пристальнее посмотреть на себя.

Придя с рынка, оставила сумку на кухне и, пока с лица не спорхнула уличная свежесть, она прошла к себе в комнату и присела к зеркалу. Конечно, за эти три-четыре дня она немножко посвежела: много ли надо молодой женщине? С лица у нее спала мрачная озабоченность, но в своем выражении неразрешимой тягостной заботы лицо ее по-прежнему мало чем изменилось.

По своему очертанию лицо ее вроде бы оставалось прежним, сохранило на себе природную красоту и гармоничность черт, все было на месте, и все было другое. Исчезли пылкость и заразительный блеск в глазах, воодушевленность и живость выражения, свежесть и розовая чистота кожи – все, что делало ее красоту одухотворенной и неотразимой.

Вглядываясь в детали лица, она ужаснулась тому, что лицо ее, не знавшее ранее никаких косметических подрисовок, покрыла сероватая бледность, резко обозначились скулы, заострился подбородок, старчески увяли щеки, явились морщинки, а главное, угасли глаза, словно стерли с лица всю прелесть и привлекательность. Словом, на когда-то красивом лице для нее самой появилось что-то чужое, непривлекательное, что несет на себе измученный, изнуренный человек, – и это всего лишь за полуторагодичное время безработицы, по существу за время нищенской и бесправной жизни.

Так, разглядывая себя и стараясь отгадать, что с ней произошло, она просидела перед зеркалом довольно долго… Вглядываясь в лицо, она то разглаживала морщинки, то растягивала обвисшую кожу, то выравнивала складки на шее, то энергично кулаками натирала докрасна щеки. Минутами ей казалось, что она возвращала лицо к лучшему, словно умывала его после пыльной работы. Но, к сожалению, никак не менялись притухшие глаза со своей синей глубиной, мнилось, блеск их угас безвозвратно, как безвозвратно погасло былое радужное состояние души, где сейчас было сумрачно, гнетуще и холодно.

Она перебрала в памяти близких и дальних подруг и сделала вывод: гаснут все, но не от возраста, а от беспросветности жизни, только одни медленнее угасают, еще хорохорятся, а другие с более чувствительным сердцем, так же, как и она, гаснут на глазах. Подумав, заключила: Всему вина – игра в фантики, – и сама себе пояснила: – Пугают нас наперед былыми очередями… и коммунистами. А мы ходим с пустыми сумками вдоль свободных, без очередей, стоек, глазеем на сумасшедшие цены и хохочем, как дурочки. Вот когда узнали, что такое чума для женщин-хозяек, – цены.

– Тьфу, что это я позволила себе совсем раскиснуть, – сказала она, встряхивая головой и поправляя прическу.

Она перешла к швейной машинке, стоящей у окна, и взялась за выкройки. А работа, увлекающая к творческим находкам, и есть самое лучшее средство, чтобы подлечивать душевные раны, облегчать сердце, перегруженное тяготами быта. Она решила, пока к ней пришли светлые минуты, сшить Кате в честь окончания учебного года хорошее платье. Устроят ведь одноклассники себе праздничный вечер, где девочки будут блистать в обновках, и пусть ее дочка выглядит не хуже тех, кто нарядятся в платья, купленные или сшитые за дорогую цену.

Но сегодня работа не очень увлеченно пошла: навязалась мысль, что еще год, и Катя попросит платье на последний школьный бал. Она, мать, разумеется, для выпускного вечера постарается. Но будет ли бал с последним школьным вальсом для Кати радостным и безмятежно-счастливым? Катя на этом выпускном бале не может не предчувствовать того, что когда она шагнет от порога школы, перед ней разверзнутся неизвестность и безнадежность судьбы.

Это перед нею, Татьяной Куликовой, когда-то будущее ее расстилалось светлой и широкой дорогой от самой школы. Она твердо знала, в какой институт поступит, какую специальность получит, где и кем станет трудиться, и для чего будет работать, как, наконец, устроит свою жизнь. У Кати же над будущим ни малейшей определенности, а главное, нет ясной цели жизни. Понятно одно – надо куда-то пробиваться, а куда? – хоть куда-нибудь. Сейчас все больше говорят о том, что женщине не надо работать, но ведь без работы на общественном поприще – это жить неполноценной жизнью, как вроде стоять у вещевой торговой палатки! Татьяна Семеновна провела первую строчку и бессильно опустила руки, вернее, руки ее сами по себе упали в какой-то странной немощности, что в последнее время с ней случалось очень часто, и, как только она поймала себя на этом, слезы горячо обожгли глаза.

– Мама, что-то есть хочется. Мы не скоро будем обедать? – отвлек ее сын, вышедший из детской комнаты и остановившийся в дверях.

Вместо одной мрачной мысли к Татьяне Семеновне пришла другая, еще больше ранившее материнское сердце. Она поднялась, подошла к сыну, ласково обняла костлявые плечики мальчика, увлекла на кухню, как бы виновато говоря:

– Пойдем, перекуси хлебушка с молочком, я только что принесла из магазина, хлеб свежий, мягкий, а когда соберутся все, пообедаем вместе, – она не сказала сыну, что приметила, когда за столом собираются все разом, как-то экономнее все же получается, но это заметно только хозяйке. А чувства матери с этим спорят: дети никогда не ограничиваются только режимными завтраками, обедами и ужинами и, когда по привычке открывают пустой холодильник, у нее обрывается сердце.

– А папа сегодня в гараже, все токарничает?

– Папа должен быть в гараже, хоть такую нашел работу.

– А все же заработок какой-то получается, – по-взрослому, с пониманием добавил сын. – Кончу занятия, стану ему помогать, – подумал и добавил: – Такую работу, подучившись, и я смогу делать.

– А что? И сможешь, тем более и станок дедушка дал тот, на котором и школьники упражнялись, – поддержала мать. И они размечтались, сколько Саша за лето может обточить черенков, а то и еще каких-либо вещиц.

Вечером Петр пришел только к ужину и был в хорошем настроении, он славно поработал и, хотя лопатки на плечах и поясница подустали, но такая усталость ничто, ежели успешно поработалось. Не так, бывало, на заводе уставал, а домой шел легко и весело, на крыльях души летел, а нынче о работе на заводе только и помечтается с доброй и горькой мыслью. Впрочем, о былом своем все больше грустится, и о товарищах по работе с печалью вспоминается. Встречи иногда случаются то в троллейбусе, то просто на улице, но как-то все с грустью, но все равно, когда все это как-то мелькнет в памяти, сердце согревается. Ушло все, ушло, или, вернее, не ушло, а затоптано все, разорено все и растащено по частным карманам. И теперь его случайная работа, если даже он ею за подработок и доволен, если даже он видит для себя хороший результат, но получается не для чести все, а для выживания. Только и порадуется перед детьми, которые еще не знают, что значит работать для чести, и может статься, не узнают по теперешней жизни, что такое работать для чести, для радости, не только своей, а и людской.

Дети, угадав хорошее настроение отца, рассказали ему о своих успехах, с какими будут заканчивать учебный год, уверены – результаты будут отличные. Отец умел делать в семье так, что радость каждого становилась радостью всех. Потому и дети несли в семью, родителям, только радость и уже умели наполнять общую семейную жизнь счастьем. Они это уже хорошо поняли и старались ради общего семейного счастья. Если бы была другая жизнь вообще, была бы, как прежняя, советская жизнь, то их стремление и умение нести радость в семью вышло бы и за семейный круг, и других людей наделяло бы радостью. Но по всему видно, им придется жить иной жизнью, где радостью люди делятся только сами с собою и прячут свою радость в безвестности, а жить с радостью в безвестности – одна мещанская серость.

Катя рассказала, что завтра в школе устраивается олимпийский марафон старшеклассников, вроде какое-то состязание лучших учеников из параллельных классов по всем основным дисциплинам. На состязании будут представители институтов, чтобы ориентировать будущих одиннадцатиклассников, в какие вузы себя готовить. Она в числе лучших отобрана на эти состязания. Но она уже и без этого выбрала себе предмет для будущего вуза. Завтра только проверит себя, но надеется на успех по всем предметам, а это посулит возможность на получение медали. Она немножко хвасталась, но родители верили в ее успехи и обменялись улыбками, в которых отразилась радость за уверенность Кати в своих силах. Она уже выросла и готовила сама себя к самостоятельности. Татьяна Семеновна показала мужу взглядом: Вот какая у нас дочка. А отец ответил выражением радости на лице: Выросла наша Катя, а мы этого как-то и не заметили. Этот свой разговор они продолжили позже и ночью. И за много ночей сон впервые подступил к ним в радости…

Удар в материнское сердце

На другой день поутру все разошлись по своим делам, дети – в школу, а родители, как весь год, – по своему порядку неопределенности. Домой собирались порознь в разное время. Первой, как всегда, дома была мать. Сначала похлопотала на кухне, а потом успела наметать платье Кате. Затем заявился Саша, а к четырем часам прибежала Катя, но бежала не от ощущения голода, который ее постоянно сопровождал из школы, а от радости успеха. В квартиру ворвалась, как на крыльях, и всю жизнь семьи наполнила торжеством победы.

– Вот он Диплом первой степени! – заверещала она от двери.

– По всем шести предметам, что выносились на марафон, я получила высшие баллы одна из всех участников, – она кружилась по комнате, как бы вальсируя и размахивая Дипломом. – Приказом по школе мне засчитали сдачу всех экзаменов. Ура! Ура!

Саша пытался достать из ее руки Диплом, у него этого не получилось, тогда он захватил сестру за талию и остановил от кружения, достал, наконец, Диплом, рассмотрел его на свет и несколько раз прочитал. Мать еще раз прочитала Диплом, испытывая ту огромную радость, которая дается только матери и которая только матерью и переживается, а радость, исходящая от дочери на мать, казалась подарком судьбы.

Брат Саша смотрел на сестру с гордостью, но с мальчишеской степенностью и мужской выдержкой, как бы остужая неумеренную похвальбу сестры, сказал:

– Такого никогда не было, чтобы раньше освобождали от экзаменов.

– А теперь вот есть. И не освобождают от экзаменов, а досрочно засчитывают. Мы ведь состязались в открытую больше, чем на экзаменах, зачем же нас второй раз экзаменовать? – пояснила Катя и дернула брата за челку.

– Только тебя одну освободили от экзаменов? – все еще что-то за сестрой подозревал Саша.

– Не только меня, а всех, кто занял призовые места.

Татьяна Семеновна крепко обняла Катю, поцеловала ее в обе щеки и сказала с материнским волнением:

– Молодец, Катенька, поздравляю тебя с победой, – и увлекла детей на кухню, для них пришло время обеда, а отец будет обедать один, так как не ведомо, когда явится домой. А обед хозяйка сегодня приготовила в полном комплексе.

За обедом Катя, все еще находясь в радостном возбуждении, со всеми подробностями рассказала об олимпиадном марафоне: как он проводился, как подводились итоги и присуждались места и вручались дипломы. А представители институтов объявили, кого они хотели бы видеть в своих вузах на следующий год из выпускных классов, после такого марафона будет зачисление в вузы без экзаменов, а Катю записали представители почти всех институтов. Она рада, что в марафоне участвовали и ее друзья: Павел, Андрей и Рита. И их тоже пригласили в институты. Ребят пригласила еще школа милиции. И еще Катя сказала о том, что в состязаниях она не чувствовала никакой робости, не испытывала затруднений ни перед одним вопросом, напротив, находилась в состоянии подъема и творческого вдохновения, и за эти часы она окончательно и бесповоротно решила – она станет ученым историком.

– А мы с отцом думали, что ты пойдешь по нашему пути – по заводскому, станешь инженером, и ученым инженером можно быть, а почему так думали? Математика и физика без трудностей тебе даются.

– Нет, мамочка, по вашему профессиональному пути я не пойду. Вашу жизненную позицию я принимаю, позицию рабочих, и останусь на ней твердо, а профессионально – нет, не подходит мне по характеру. Поэтому не привлекает меня заводская специальность. Во-вторых, на вашем примере поняла, что именно с работой на заводе, особенно для женщины, нет никакой уверенности и гарантии постоянства… Это не в советской стране, мамочка! На частном заводе, как я продумала и поняла, рабочий человек непременно попадает в зависимость от эксплуататора. Не желаю я в экономическое рабство добровольно идти. Тем более что я добьюсь Медали и свободы выбора вуза государственного. В-третьих, меня увлекает история, в ней я найду возможность научных познаний общества и государства, – с детским простодушием проговорила Катя. И все это сказала с твердой решимостью и такой настойчивостью отклонила всякие иные рекомендации родителей, и всякие споры о ее специальности тоже отклонила.

Мать хорошо поняла дочь, когда-то сама проявила подобную строптивость, в тайне порадовалась и за ее самостоятельность и целеустремленность в приобретении специальности, и за правильность суждений о нынешней жизни и судьбе молодых людей.

– Что ж, Катюша, должно быть, ты правильно сделала, что заранее выбрала себе специальность, – проговорила Татьяна Семеновна.

– Не я ее выбрала, а она меня выбрала, – история, – рассмеялась Катя.

– Вы друг друга выбрали, – с глубокомысленным видом уточнил Саша.

– Это, наверное, и самое важное, когда история тебя увлекает, а ты ей предана, – положила мать руку на голову Кате, словно благословляя ее, пригладила волосы, а потом добавила: – Не будем все вместе головы ломать над твоим выбором. А исторический факультет и в нашем педуниверситете есть, – добавила из того, о чем они не раз обсуждали с мужем. Но она, Татьяна Семеновна, уже опоздала со своей материнской подсказкой и со своим родительским влиянием на выбор дочери дальнейшего пути в жизнь и на выбор своей жизненной цели, а там, возможно, и своей жизненной позиции.

– Нет, мамочка, я буду учиться в МГУ, – с некоторой возвышенностью заявила дочь, с категоричностью ОТКЛОНЯЯ тайную надежду матери.

– Чем особенным привлекает тебя Московский университет? – спросила Татьяна Семеновна, не чувствуя, однако, особенной уверенности в том, что задала нужный вопрос и что сможет повернуть мысли дочери в том направлении, какое предопределяла жизнь семьи, где еще скрывалась возможность родительской поддержки.

– Мама! – удивленно воскликнула Катя. – Да ведь это же самое престижное в стране высшее учебное заведение, известное всему просвещенному миру – Университет имени Ломоносова! Да и Москва – мировой научно-культурный центр! – у девушки глаза горели радостным восхищением.

Татьяна Семеновна ласково улыбнулась и поцеловала Катю, она поняла, что дочь с восхищением таким говорила о своей заветной мечте, а что может быть большим счастьем, кроме осуществления мечты, но и горше ничего не бывает, когда мечта неожиданно разбивается. И Татьяна Семеновна, тая горькое свое знание жизни, настороженно заговорила:

– Ты, доченька, незаслуженно принижаешь наши местные институты. В них тоже немало замечательных ученых – доктора наук, кандидаты, профессора, хорошие научно-испытательные лаборатории, есть научные школы, ведутся научные разработки и исследования. Из стен наших вузов вышли видные деятели наук, изобретатели, замечательные организаторы производства, прославленные учителя и другие специалисты.

– Ах, мама! – вскинула руки Катя. – Да это же все равно – провинция!.. А в провинции и институты провинциальные и ученые провинциальные.

Татьяна Семеновна поняла, что дочь повторяет ЧЬИ-ТО чужие слова, возможно, даже слова какого-либо учителя, который учился в московском вузе и считает себя выше учителей, вышедших из местных вузов. Матери было немного больно, что ее дочь, как и другие нынешние молодые люди, повторяет чужие слова и живет чужими мыслями во вред себе. Ей хотелось направить дочь на свой образ мыслей, убедить ее в ошибке. Она спокойно проговорила:

– Но ведь сотни тысяч превосходных специалистов различных профессий для народного хозяйства, науки, образования, медицины подготовили именно провинциальные вузы. А наука – она одно целое и не делится на центральную и провинциальную.

– Да знаю я все это, не маленькая, – горячо возразила Катя, – но Московский университет дает своим выпускникам все же более высокий интеллектуальный взлет. Его студенты имеют возможность еще во время учебы вращаться в научных кругах. А что в нашем любом вузе?

Татьяна Семеновна понимала некоторый резон в возражении дочери. Но она имела свои соображения о жизни – более практичные потому, что были уже пережитые ею, и пока не познанные дочерью. Она еще привела, как ей казалось, несколько убедительных доводов в защиту местных институтов, стараясь одновременно повернуть сознание Кати к тому, что не все просто строится в жизни, особенно в нынешней жизни, которая нынче утверждается на дележе богатств, сделанных сообща народом, на дележе людского труда и самих людей, что условия, в которых строила свою жизнь она, ее мать, обманным порядком отняты у людей труда и – если трудовые люди не опомнятся, – отняты безвозвратно. Их отняли именно у трудящихся и, похоже, не собираются возвращать. Она видела, что дочь слушала ее внимательно, что даже соглашалась с тем, что утверждаются новые условия и для учебы, и для жизни специалиста и ученого в обществе. Но в выражении лица дочери все больше проступали упрямство и непреклонность. Под конец мать сказала:

– Понимаешь, Катенька, многое часто зависит не от того, где учатся, а как учатся, и не от тех, кто учит, а от тех, кто учится.

– Вот-вот, потому я и хочу использовать сполна и то, что есть у меня, и то, что могу получить от будущих учителей-академиков. Это будет называться возможностью развить свои задатки в талант.

Татьяна Семеновна поняла, что Катя в своих намерениях утвердилась окончательно и обдумала возражения в защиту достижения своей цели. И мать не сразу решилась сказать дочери все напрямую, что диктует им жизнь: было и жалко дочь, и стыдно, и больно оттого, что не могут они, родители, поддержать расцвет проявившихся в дочери дарований, она сказала только:

– Ты, спасибо тебе, молодец, что снимаешь с нас самую большую головную боль и самостоятельно получишь возможность поступить в вуз, выбрала себе специальность по душе, – мать привстала, взяла голову дочери в горячие ладони и поцеловала в лоб. – Ты – умница, мы гордимся тобою, ты славная девочка, вступаешь в жизнь с достоинством.

Татьяна Семеновна помолчала, протянула руки по столу, разгладила клеенку, обдумывая, как сказать главное, что она должна знать, но сказать так, чтобы не огорчить дочь, не сделать ей больно и обидно. А Катя ответила на последние слова матери:

– В моих успехах по учебе ваших трудов не меньше, чем моих, – и, изловчившись, щелкнула брата по носу. – Соображай, воин!

Саша молча отмахнулся от руки сестры, как от мухи, – он уже научился тоже кое-что соображать по жизни, в том числе и от сестры. А мать уже решалась, с болью в сердце решалась, сказать то главное, к чему никак не могла подступиться. Она, стараясь придать своим словам ласковость и материнскую обстоятельность, и сделать так, чтобы дочь не заметила ее сердечного волнения, проговорила:

– По теперешним порядкам жизни нам материально трудно будет тебя учить в Москве, Катенька. Училась бы в нашем пединституте, тут – домашнее дело, – и она рассказала, как облегчится дело и для семьи, и для нее в отдельности, когда все будет у нее по-домашнему, на готовом.

– А Московский университет, выходит, для избранных, для чад богатых родителей, а не для способных? Дудки!

– Дело даже не в том… Дома ты будешь освобождена от всего постороннего, никакие заботы по быту не будут обременять тебя, и ты можешь полностью отдаваться только учебе, – возразила Татьяна Семеновна, внимательно всматриваясь в лицо дочери.

Но и эти слова матери не смутили Катю, как будто она их давно знала и приготовила на них ответ, она только чуть улыбнулась и отозвалась:

– Ты хочешь оставить для меня все, как было до моего совершеннолетия и даже наперед, так? Но у меня уже сами по себе кончаются школьные годы и годы материнской опеки, и наступает самостоятельное будущее, мамочка, не обижайся, пожалуйста, мы в этом обе не виноваты. А потом, ты сама последовательно внушала мне мысли о предстоящем самостоятельном будущем, в том числе на своем личном примере. Во-вторых, ты приучила меня к хозяйственной самостоятельности по дому, к самообслуживанию – и сварить, и изжарить-спечь, и постирать, и подштопать, скроить и сшить, и в магазине, что надо выбрать. Так что в делах по самообслуживанию я вполне подготовлена. И с подругами я умею ладить, а с порядочными сумею совместное жизнеустройство поставить, с этим у меня тоже проблем не будет, ну, а в случае чего – за себя постоять сумею, вплоть до средств самбо. Так что по всем житейским делам будьте за меня спокойны.

Татьяна Семеновна на юношескую самонадеянность дочери улыбнулась с материнским сомнением, в котором проступала еще мысль: дитя ты еще. Но Катя не дала ей возразить и продолжала:

– Материальная сторона, конечно, будет трудной, но, думаю, без особых лишений для меня и вполне разрешимой для вас.

– Чем в нашем теперешнем положении мы сумеем тебе помогать при так называемом бесплатном образовании? На билет до Москвы да на первый случай что-либо соберем, накоплений, ты знаешь, у нас нет. Какие собрали при Советской власти сбережения, израсходовали за время реформ, да и ограбили неоднократно их у нас, хорошо в советское время машину купили. Вот разве ее продать?

– Папа не согласится, – в один голос возразили дети.

– Да и то: она нас нынче выручает – все же свой транспорт, – добавила мать, чувствуя, однако, как что-то сжимается в груди и затрудняет дыхание.

– Не все же время вы будете безработными, – не очень уверенно попыталась сама себя утешить Катя, но тут же с бодростью добавила: – И стипендию буду получать…

– Какая там стипендия? – усмехнулась мать. – Минимальная зарплата восемьдесят рублей – кто на нее живет? Это меньше, чем восемь рублей в мое студенческое время, но я на восемь рублей могла прожить неделю, да еще в кино сходить. Ты на восемьдесят рублей сможешь только раз-два пообедать, а если говорить о месяце, то и на чай с хлебом не хватит. А другие расходы? Их ведь не избежать – ты все же девочка… Да что говорить, – жизнь расходов требует каждый день, – пыталась мать как можно реальнее рисовать картину студенческой жизни дочери, а то, что ей, матери, в подробностях было ведомо, Кате представлялось еще в легких красках.

– Я обязательно добьюсь повышенной стипендии, – все еще не сдавалась Катя, думая, что сейчас студенты как-то выживают и учатся, и не бунтуют, и не выходят на площади, значит, что-то есть такое у них, что их поддерживает, будет такое и у нее.

Но у матери было свое понимание жизни, и она стояла на своем, чувствуя, как скапливается в ней раздражение против детского упорного непонимания всего предстоящего, но раздражение надо скрыть – оно не лучший помощник, когда надо переубедить девочку.

– Ну, и что – повышенная стипендия? – возразила мать, но возразила не только с терпением, – но и с теплотой к Катиной наивности. – Пусть у тебя будет тысяча рублей стипендия – это на десять-пятнадцать дней больше чем скромной жизни… Такое оно нынче бесплатное образование.

– А остальные двадцать дней – с вашей помощью, – весело, как о давно продуманном, сказала Катя. – Забросит папа два мешка картошки, хватит на первую половину учебного года, дополнительно подкуплю макароны, крупу, к чаю – варенья из дома прихвачу. Бабушка с дедушкой салом снабдят, две-три баночки топленого масла, вот и хватит студентке, что еще надо?

Татьяна Семеновна вздохнула, хотела, было уже сказать: Ладно, поступишь в Московский университет, а там видно будет, перевестись не трудно будет, но не сказала, еще год впереди, а за год много воды уплывет, а за ней и мысли одни уплывут, а другие приплывут, приплывет и понимание того, что такое молодой девушке жить на одной картошке, да еще с оглядкой, да еще без овощей, без мяса и без молока.

Саша, однако, посветлел лицом и весело смотрел на сестру. Он внимательно слушал разговор матери с Катей и все примерял на себе – такое же предстоит и ему, может, и разговор состоится такой же, только не с матерью, а с отцом. А радовался за сестру оттого, что она нашла выход из безвыходного положения, так и он найдет, когда подоспеет и его пора. Саша понимал Катю, был доволен за сестру, и мать как будто согласилась с ней. Но здесь произошло нечто совершенно неожиданное. Катя, увлекшись мечтой об организации своей студенческой жизни, ничего не подозревая, не подумав, сказала:

– А потом и подработок можно найти.

– Это какой же, например? – тотчас насторожилась мать, почувствовав, как вдруг сердце ее вздрогнуло, будто на него дунул леденящий холод.

Саша опередил сестру с ответом. Не ведая о глубинах материнского сердца, но уже способный понять пагубность нравственных падений молодежи, он тотчас и наивно по-своему объяснил: смысл сказанного сестрой:

– Вот так! В компанию интердевочек подашься, об этом все время у школьников разговоры. Но ведь этих интердевочек проститутками обзывают.