Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 52 страниц)

– Мать, не трогайте вы его, он меня такой устраивает, – это означало, что любовь к рысакам уступала место практической выгоде от битюгов.

Марья Ивановна удивленно посмотрела на Софью, но промолчала и с тех пор перестала вмешиваться в семейные отношения молодых.

У Ивана, однако, дел при жене прибавилось, чему послужил один рыночный случай. Как-то в середине дня пришел он на рынок навестить жену, но не ради того, чтобы навестить жену, а потому что дома не нашел и капли водки, а у жены можно было заполучить денег на новую бутылку. Он поджидал удобного момента, но незаметно отвлекся, наблюдая за рыночной суетой, и не заметил, как с тыла к жене подобрался нештатный вымогатель, да так нагло, что Софья вынуждена была окликнуть мужа на помощь.

Иван оглянулся на голос жены, быстрым взглядом все оценил, в одно мгновение бросил свое стокилограммовое тело через стойку, с ловкостью десантника нанес удар на поражение и с такой силой, что рэкетир пополз от Софьи на карачках, выронив финку, которой грозил Софье. Иван дал ему в зад еще раз пинка, отчего тот перекувыркнулся через голову, подхватился и дал стрекача, скрываясь в рыночной толпе. Все это произошло в полном молчании, но рядом с Иваном тотчас оказался рослый сержант милиции, занося вверх резиновую дубинку. Иван с натренированной ловкостью перехватил дубинку в свои руки и шипящим голосом проговорил в лицо сержанту:

– Я за тобой давно наблюдаю, сержант, как ты устраиваешь крышу рэкетирам. Пойдем к твоему начальнику в отделение, там составишь на меня протокол, а я дам на тебя свои показания.

– Отдай дубинку, я к тебе ничего не имею, – прошептал милиционер, пугливо оглядываясь по сторонам, но все между ними было тихо, так что, возможно, никто и не заметил происходящего, занятый своими базарными делами

– Я тебя отпускаю с условием, что никто и никогда из твоих друзей к моей жене и ко мне не подойдет – сотру в порошок.

Софья смотрела на мужа с гордостью и любовью, затем оглянулась на соседей вокруг, но никто ничего не видел и не знал: на рынке существует правило – лучше, когда ничего не видишь того, что не касается торговли и цен. С этого дня у Ивана появилась еще одна обязанность при жене – обеспечивать рыночную безопасность.

Постепенно их жизнь приобрела свой новый устойчивый характер. Эта жизнь для них, молодых и здоровых, постепенно утратила цвет любви и гордости, а приобрела будничную, серую, черствую привычку совместного сожительства. Им не было скучно друг от друга, но и не было горячей страсти взаимного влечения одного к другому. Они не утомляли друг друга, но у них не было даже желания теплого душевного общения между собою, они не испытывали ни взаимного любовного волнения, ни простой семейной заботливости. Подобные содрогания ушли из их сердец. У них собралось достаточно денежных накоплений, и этого было довольно для душевной дремы. Но деньги не приносили им ощущения той человеческой радости, которая делает человека лучезарно светлым и сияюще счастливым. Просто они по-улиточному успокоились в своей кубышке-раковине и приращивали свои накопления по инерции, в силу какой-то непонятной боязливости остаться без оборотных запасов. И шла их жизнь, казалось, уже устоявшимся порядком под шелест купюр рублей и долларов. Шелест, правда, тихий, даже вкрадчивый, но ласкающий душу Софьи.

Елена Ивановна поправилась после операции настолько, что стала заниматься домашними делами и могла поухаживать за правнучкой, и Татьяна Семеновна только приводила девочку из детсада, куда она же и отводила, и передавала ее уже не Марье Сергеевне, а Елене Ивановне, это когда молодые были в отъезде. Вернувшись из Москвы, Софья попросила Татьяну Семеновну еще неделю присмотреть за Людочкой и досрочно с ней расплатилась за услугу, а сама опять засобиралась в Москву.

В один из вечеров Татьяна Семеновна, передавая Людочку бабушке, немного задержалась у Елены Ивановны в ее комнате. Дверь из комнаты была открыта, и Татьяна Семеновна стала свидетельницей любопытной сценки между молодыми Шумеевыми. Очевидно, еще днем, выпив, Иван завалился спать, а когда, к вечеру проспавшись, поднялся утолить похмельное жжение, застал жену за подсчетом денег, подошел к ней, подсел к столу, молча понаблюдал за занятием жены, потом задумчиво сказал:

– Ты точно Васса Железнова, хотя и не совсем так, но по некоторым признакам ты – Васса Железнова.

Софья молча посмотрела на мужа и ничего не сказала. В точности не зная, какая она, та Железнова, Софья только предложила Ивану:

– Иди, досыпай, завтра в Москву поедем, – и сложила в пачку купюры, которые приготовила в Москву.

А когда вернулась из Москвы, вечером специально зашла к Татьяне Семеновне и попросила книжку почитать о Вассе Железновой. Татьяна Семеновна, слышавшая разговор молодых Шумеевых, не удивилась желанию Софьи познакомиться с горьковской Вассой Железновой, но и не поняла этого желания. Через два или три дня Софья, возвращая книгу, на вопрос, как ей понравилась пьеса, ответила:

– Ну что ж, Васса – так Васса… Новая Васса!.. – и, запрокинув голову, весело рассмеялась. – Пароходов, конечно, пускать я не буду, ну а другое – чем черт не шутит…

Татьяна передала этот разговор мужу, спросила, что он об этом думает?

– А что тут думать: многих из них капитал сам заставляет строить такие планы, – и, рассмеявшись, добавил: – По доброму знакомству надо забить у нее рабочее место в строительстве или эксплуатации пароходов.

Но через несколько дней и Петру Агеевичу и Татьяне Семеновне подвернулись рабочие места и, кажется, на длительное время, если не на постоянно.

Рабочая совесть – успех мастерства

Ремонтом машины Петр увлекся до того, что не замечал, как перешел на двусменную работу. С двигателем он провозился три дня с вечерами, а потом, пока двигатель был снят, проверил механизм управления и все другие системы, обычно скрытые под двигателем. И все сделал на совесть, как он это делал когда-то в цехе завода. Цеховой конвейер был для него высоко сложный и умно организованный механизм, и каждый агрегат в нем должен быть не только отлаженным, но и подогнан к общему цеховому технологическому комплексу, и тут каждые руки имели свое строгое место, как и механизмы.

Чтобы запустить двигатель потребовался аккумулятор, при машине его не оказалось. Был ли он вообще или его кто-то воровски снял, но так или иначе, его следовало купить. Когда Галина Сидоровна слышала, что для магазина требуется дорогая покупка, ее такое известие повергало в тяжелое волнение, отчего она усиленно начинала потеть, на лбу у нее внезапно выступали светлые бусинки пота, она доставала из стола носовой платочек и осторожно промокала пот. Так было и на этот раз, когда Петр сообщил о необходимости купить аккумулятор и истратить порядочную сумму. Галина Сидоровна долго промокала пот, не глядя на Петра, потом спросила осипшим голосом:

– А без аккумулятора нельзя опробовать?

Петр услышал в ее вопросе сомнение в успехе ремонта, однако не обиделся:

– Хорошо, для опробования двигателя я приеду на своей машине и от своего аккумулятора заведу двигатель. Но потом все же покупать придется, – улыбнулся Петр на скряжнические странности Галины Сидоровны. Но эти странности ее шли от бережливости женщины, имеющей дела с общественными деньгами, которыми она жонглировала каждый день, и сберегала даже на мелочах. Но и мелочи бывают важны в экономике. Это Петр понимал по своим житейским навыкам не хуже директрисы магазина. Однако замечание по этому вопросу сделать поостерегся, все еще помня о своей временности и второстепенности в коллективе.

В этот день он поработал над коробкой передач, перебрал задний мост, проверил тормозные колодки, подкачал камеры и практически поставил машину на ход. А на другой день он приехал во двор магазина задолго до рабочего времени, залил масло, заправил своим бензином, не думая о собственных расходах, – запустить двигатель ему было важнее. С этой магазинной машиной, как это было ни странно, связывался вопрос его дальнейшей работы в магазине, и ради этого личные издержки отходили на второй план.

Как только жильцы начали выходить из дома, что указывало на то, что гул двигателя никого уже не разбудит, завел мотор. Он завелся легко, и Петр готов был прыгать от радости, внимательно его прослушивал, потом глушил и опять заводил несколько раз, и, наконец, сказал себе: Все, Петр Агеевич, победа за тобой. А жители дома, проходя мимо, задерживали шаги и смотрели на него, как на победителя. Петр дождался прихода работников магазина и перед тем, как пойдут в кафе на завтрак, еще раз завел двигатель, и все вышли посмотреть на ожившую развалюху и на того, кто вернул ее к трудовой жизни. А директриса обошла машину кругом два раза и сказала, не пряча радости:

– Спасибо, Петр Агеевич, за то, что наделил нас край нужной машиной, и за то, что снял с меня клеймо стыда за мое хозяйственное неумение, – и все другие работники радовались за новое приобретение и благодарили за его мастерство. По существу еще за одно мужское мастерство, а в женском коллективе мужское бескорыстное мастерство ценится вдвойне.

За завтраком разговор о машине продолжался, что ставило Петра Агеевича в центр жизни коллектива.

– Сколько времени, Петр Агеевич, вам еще понадобится, чтобы выехать? – спросила Галина Сидоровна, а, за ее вопросом стоял уже какой-то план, и за ее планом стоял и он, Петр Золотарев, временно вспомогательный рабочий, а потом зачисленный в постоянного шофера, и Петр с поспешной готовностью отвечал:

– По ремонтному делу за два дня управлюсь, а потом не мешает косметику навести, перед регистрацией это обязательно.

– Это что такое? – спросила Зоя Крепакова, уж ей-то машина нужна на каждый день.

– Покрасить надо кабину, кузов, который, если по-хорошему, новый бы сделать, сидение в кабине заменить, – и, улыбнувшись, добавил: – Ведь в ней вам придется ездить.

– Сколько же потребуется в итоге денег на все это? – опять с тревогой спросила директриса и очень выразительно посмотрела на Петра. И Петр понял ее выразительный взгляд и с такой же выразительностью ответил:

– Ежели купить такую новую машину, то на это потребуется близко к миллиону, впрочем, точно не знаю, может, и больше миллиона, а эта машина сколько нам стоит? Колеса еще походят, и вся машина в хороших руках послужит не меньше новой, конечно, расходов будет требовать.

Директриса помолчала, не меняя выразительности взгляда, затем спросила

– А фургоном можно ее устроить? – и залпом выпила чашку чая без сахара.

– Нет проблем, – уверенным тоном заявил Петр. – Можно заказать фургон, а дешевле будет, когда это сделаю я сам. Только уж материал прядется купить, – добавил Петр с понятной другим улыбкой.

Поднимаясь из-за стола, Галина Сидоровна позвала Петра в кабинет к себе тоном, в котором слышалось удовлетворение успехами будущего шофера в восстановлении бросовой машины. А может, и больше того – удовлетворением отношениями с рабочим человеком, обладателем руками и головой мастера. Именно такими словами хотелось Петру называться, а не ограничиться формальными деловыми отношениями. В словах деловые отношения ему слышалось нечто чуждое строю его натуры и строю его мыслей, нечто заговорщически тайное от него, рабочего человека, нечто такое, что делается за счет рабочего, но без его ведома. И вообще, какие могут быть деловые отношения между людьми, объединенными одним рабочим ритмом дыхания, одним планом действий, одной ясной целью, то есть одним объединяющим их делом, которым только и требуются взаимно понятные рабочие отношения? По его мнению, деловые отношения выдуманы людьми, которые имеют различные намерения и добиваются их исполнения за счет других. Ему эти отношения не подходят. В нем живет другая натура, воспитанная на общем деле, на общей пользе, на общем труде для общего блага.

Конечно, восстанавливая бросовую машину, он предполагал, что останется работать на ней при магазине, но восстанавливал машину в первую голову для общей пользы, уверенный, что благодаря восстановленной бесплатно машине он уже этим внесет вклад в доходы коллектива, и был беспредельно рад этому совершенному для общей пользы труду.

Когда он шел из кафе вслед за директрисой, он видел, как его провожали и доверяющие, и благодарящие взгляды продавщиц за его шоферской успех, и он радовался и своему мастерству, которое пригодилось и здесь, и не по деловым соображениям, а по своей рабочей совести. Однако не у всех рабочая совесть является началом жизни, а нынче жизнь и вовсе строится так, что рабочая совесть не только не лежит в начале жизни, а задвинута куда-то в сторону.

Но у него, у Петра Золотарева, рабочая совесть не сдвинута в сторону, она у него на первом плане и готова в любую минуту проявиться в рабочем деле на общую пользу. Да, во многом нынче дело на общую пользу отобрали, значит, и рабочую совесть выбросили на свалку, как старье, а без рабочей совести и мастерству не быть. Так вот и строится новая жизнь – без опоры на рабочую совесть, зато с опорой на глаза завидущие и на руки загребущие, и все – себе, все – себе, а рабочему с совестью – что? А рабочий бегает, гоняется хоть за каким-либо рабочим местом, ведь он – рабочий и рабочим останется всегда, только надо возвратить себе такое право – остаться всезначимым рабочим. И право на рабочую совесть возвратить, значит, – право на жизнь с рабочей совестью возвратить.

С такими мыслями он продолжал жить и в новой своей жизни. Вот подвернулось дело на общую пользу, и запела в нем рабочая совесть, и неважно, что никто не слышит этой песни, но она радует его, песня рабочей совести.

Галина Сидоровна оперлась на стол пальцами рук и, отвернувшись от Петра, минуту молча смотрела за окно, на куст жасмина. В чистом небе на голубом фоне стояли две темные, неширокие облачные полоски, а за кустом жасмина стояла автомашина, оживленная руками Петра Золотарева. Она стояла еще мирно, еще скособочившись на подставках, но уже погудевшая двигателем, уже поработавшая и дохнувшая жаром на хозяйку, подогрев в ней всякие мысли в будущее. Галина Сидоровна оторвалась от окна, повернулась к Петру и, сдерживая радость, сказала:

– Значит, машину мы запускаем… Это будет здорово, Петр Агеевич! У нас с ней связаны большие расчеты… Как мне с вами рассчитаться только – не знаю? – она смотрела на него добрыми, благодарными глазами, а через них просвечивалось и доброе сердце, о котором Петр уже знал.

Петр всегда, еще со времени своего сиротского детства, был чуток к сердечной доброте и с чувством благодарности за искренний добрый взгляд проговорил:

– Какой может быть расчет? На прокладки, кольца деньги давала бухгалтер. А ежели вы говорите о работе, так ее я произвожу в рабочее время, а то, что прихватываю вечера, так это все – по моей рабочей совести для общего дела, – и, улыбнувшись, добавил: – и по моей увлеченности, так на все это – моя добрая воля.

Галина Сидоровна села за стол и приняла СВОЮ обычную позу: локти на стол, кисти в перекрест, выдающаяся грудь скрыта за толстыми локтями – деловая поза для делового разговора. Она указала глазами Петру на стул и сказала:

– Вы подсчитайте, сколько потребуется денег на сооружение фургона… Должно быть, к тому времени возвратится Левашов, а вам за сооружение фургона обязательно заплатим, – в ее тоне Петр уловил какое-то смущение и неуверенность, даже несмелость.

Наверно, не осмелится сказать, что кончилась моя работа в магазине – мелькнула для него убийственная мысль, и он тотчас решился сказать то, что занимало его мысли все дни ремонта машины, однако спросил тоже несмело:

– А что, Галина Сидоровна, у вас нет намерений машину использовать?

– Как так нет намерений? Обязательно будем использовать, иначе, зачем ее и приобретали?

– И шофер у вас уже есть на примете?

– Вот о шофере я еще не думала и хотела попросить вас подумать, – и с какими-то загадочными мыслями поглядывала на Петра, все косила на него глазами с каким-то раздумьем.

– Тогда возьмите меня в шоферы, будете всегда в надежде, что машина будет в исправности постоянно, – пошел Петр в атаку напрямую, поняв, что директриса взвешивала мысли о нем, а по-другому от безработицы и не увернешься, и хлеб для детей другим порядком не выпросишь. И чего в такой мотивации к труду у рабочего человека больше – заинтересованности или неназываемого насилия, невидимого принуждения, или добровольного согласия на все ради куска хлеба для детей. И хотя за всем этим Петр не только почувствовал, но и наглядным образом понял свое рабское унижение. Однако он отбросил все свое самолюбие ради возможности получить постоянную работу, да и хозяйка, как он уже знал, по советскому человечная, с заботой к людям в сердце.

– Признаться, Петр Агеевич, у нас в коллективе на счет вас созрело другое мнение, – не сразу ответила директриса, на ее лице тихо бродило выражение раздумья, затем, улыбнувшись, посмотрела на него прямым и откровенным, доверчивым взглядом, что Петра обнадежило, но он все же с тревогой спросил:

– Что, неужто не угодил чем-то всем? – и смущенно покраснел от небольшой своей хитрости.

Галина Сидоровна, похоже, не заметила его смущения и спокойно ответила:

– Напротив, Петр Агеевич, успокойтесь. Вам выказано общее доверие, и все заинтересованы вас закрепить в коллективе… А вы вот, можно сказать и должность себе создали… Что ж – шофером, так шофером, это, пожалуй, не менее важно для нас всех, оформим вас на работу шофером…

– Спасибо, Галина Сидоровна, заверяю вас – не пожалеете… Кто живет с рабочей совестью, тому можно доверять, – не торопливо, а основательно поблагодарил Петр, но не спешил уходить, чувствуя, что директриса не окончила разговор с ним.

И верно, он угадал, Галина Сидоровна заговорила с ним как с человеком, с которым можно поделиться своими трудностями и мыслями.

– Это вы очень правильно на счет рабочей совести, – доверчиво глядела на него директриса, – Советская власть и держалась на рабочей совести. Жаль только, что у нас отобрали и Советскую власть и рабочую совесть, а как все это теперь вернется – трудно сказать, – говоря это, Галина Сидоровна как-то искоса, будто со стороны, с отдаления внимательно всматривалась в Петра. Петр это заметил и, будто отвечая на ее присматривание к нему, воскликнул:

– Вернется, обязательно вернется, Галина Сидоровна!

Галина Сидоровна словно приблизилась к нему взглядом, доверчиво улыбнулась и откликнулась:

– А пока вот действует не рабочая совесть, а стремление урвать, урвать у другого, возобладало одно правило – только пожива за счет других. Вот веду переговоры с художниками – обновить рекламное оформление оконных витрин, так вот они мне отвечают: восемьдесят тысяч… Интеллектуальный труд, видите ли, дорого ценится… Не могу терпеть такого нахальства, слов нет для возмущения!

Петру Агеевичу показалось, что директриса сказала длинную речь, состоящую из не связанных между собой частей. Последняя часть речи Галины Сидоровны негаданно обожгла его дерзкой надеждой, и он тут же поймал эту надежду:

– Моя жена хорошо рисует и чертит, правда, она не художник, а инженер-конструктор, но витрины она разрисует не хуже художника, и тысяч вам не будет стоить.

Галина Сидоровна живо взглянула на Петра, как ему показалось, с удовлетворением и спросила:

– И, наверняка, без работы?

– Да, уже почти два года… Так, подрабатывает кое-чем.

– Приведите как-нибудь с собой, если она возьмется, – и положила руку на телефон, что означало – Петру следовало удалиться.

Полехин не спешит

В магазине он немного поработал, кое-куда подвез про запас продукты, убрал пустые ящики и посуду. И все на него смотрели и говорили с ним ласково и дружески, и завскладом разговаривала с ним, как ему показалось, более дружественно и обстоятельно, затем не выдержала и спросила:

– О чем, Петр Агеевич, разговаривала с вами Галина Сидоровна, если не секрет?

– Какой там секрет? О машине все разговор был, и пообещала взять меня шофером на эту машину.

– А мы все желали бы вас видеть заместителем у директрисы.

– А сама она желала бы этого?

– От нее и разговор пошел.

– За такое доверие всем спасибо, – несколько польщенный, сказал Петр. – Только эта работа была бы не по мне, я вам об этом уже говорил.

– Привыкли бы, и как бы еще руководили нами, – искренно сказала кладовщица.

– Нет, не привык бы. Думаю, надо браться за дело, к которому душа прилежна.

На этом разговор о заместителе директора магазина с Петром и прекратился, как ему думалось, навсегда.

Петр еще поработал с машиной, закончил сборку коробки передач и, взглянув на часы, уверенный в том, что в магазине особенно не потребуется, пошел к заводу, к заветной скамейке.

К скамейке он подошел одновременно с Полехиным. Мартын Григорьевич встретил его с радостью, крепко пожал руку и потянул сесть. По всей аллее лежали теплые солнечные блики, круто пахло разогретым асфальтом. А в тени над скамейкой проплывала волна благовонного курения каштановых свеч, они еще цвели и густо обставили красивые зеленые кроны деревьев, просвечивая густую листву чуть розоватым и белым пламенем цветения.

– Что давно не появлялся, Петр Агеевич, или стал отвыкать от завода? – спросил Полехин, и вопрос прозвучал с серьезным беспокойством. Товарищеское участие польстило Петру.

– От завода мне не отвыкнуть, как от отцовского двора, где родился и вырос, – сказал Петр в ответ и с горечью добавил: – Хоть и отчимом для меня он стал, выгнал он меня без куска хлеба и даже без торбы.

– Образно сказано, – улыбнулся Мартын Григорьевич, – но завод тут меньше всего виноват, он сам ограблен и разорен, как разорялись и ограблялись наши дворы фашистскими оккупантами в войну, тут дело обстоит глубже.

– Да уж куда глубже? – гневно проговорил Петр, но тут же смягчился, даже повеселел взглядом и сказал: – Подвернулась работа и, кажется, надолго вот и осваиваюсь.

– Где же ты устроился?

– Да вот в этом соседнем гастрономе.

– У Красновой что ли? И кем, нечто продавцом, ларечником! – проявил живой интерес Полехин.

– У Красновой. Пока подсобным рабочим, там работает бывший наш заводской Левашов Николай (может, слышали), отпросился в отпуск сына разыскивать в армии, вот меня он и пристроил временно на свое место. Но там оказался грузовой газон неисправный, я его восстановил, директриса берет меня шофером… А вообще я присмотрелся: в магазине – советский порядок… Дружный уважительный коллектив и поддерживает Краснову, а та бережет людей, и все вместе стараются для покупателей, – Петр распространился с рассказом о своем месте работы, как бы желая убедить Полехина, да и себя, что в магазине тоже можно работать и мужику, тем более в его положении безработного.

Полехин взглянул на Петра с каким-то неясным для Петра выражением, близким к негодованию, но тут же пояснил:

– Что пристроился на работу, за тебя можно только порадоваться. А с другой стороны у меня вызывает болезненное возмущение история с тобой.

– А куда деваться, что делать? – растерянно проговорил Петр, виновато взглянув на Полехина, и вдруг расхохотался: – Расширяю по девизу Горбачева сферу обслуживания.

– Я ведь возмущаюсь в адрес тех, кто тебя выбросил с завода, а там, может, и моя очередь подходит, – отвечал Полехин, а негодование только терзало его честную и добрую душу, и сколько народного негодования скопилось в этом демократическом омуте, и каким взрывом грозило его перенакопление? Полехин это хорошо чувствовал и потому старался не допускать того, чтобы вокруг заискрило. – Ведь по существу ты был – драгоценность завода, да что там – завода! Всего общества драгоценность со своим талантом, со своей рабочей квалификацией высшей марки, и оказался ненужным обществу, выбросили тебя из самого важного общественного производственного механизма. И механизм этот развалился, так как не стало в нем внутреннего крепежа. Вот где кроется главнейшее разорение страны! Против такого уничтожения нашего духовного и материально-национального богатства и надо бороться рабочему классу, Петр Агеевич, – посмотрел проницательным взглядом на Петра и некоторое время помолчал, как бы давая возможность подумать о том, что он сказал.

Но Петру Золотареву сегодня уже не надо было думать о том, что с ним произошло, и почему произошло, и по чьей воле произошло то, что он, мастер высшей квалификации, обладающий искусством филигранности, оказался никому и ни к чему ненужным, как тот обесцененный товар, которому место на свалке или на утилизации. Сегодня он все это знал и понимал. Одно только остается неясным – с кем и как бороться за свое право и достоинство, как вернуть свою ценность для общества, а значит, и для себя? Да и кто про эту твою ценность нынче скажет тебе? Нет кому оценить твою общественную значимость, воздать общественный почет твоему труду и мастерству – нет того общества, которое воздавало почет труду, его заменили другим, где все означено ценой на рынке. А там безработному одна цена: нужен – не нужен, и, ежели окажешься нужным, то, как и для кого перецедят твою энергию в частный капитал, – не сметь рассуждать, иначе окажешься в разжигателях социальной розни. Он только еще не осознавал того, что за поиском ответа на эти свои вопросы и ходил к этой скамейке в аллее, ведущей к заводской проходной.

– Между прочим, хорошо, что ты пристроился на работу в наш магазин, – заговорил снова Полехин, – придет время, и мы превратим его в наш, рабочий магазин в полном смысле этого слова по кооперативному принципу, поддержим его, не дадим в обиду, не позволим обанкротиться. Так что ты, Петр Агеевич, волею случая оказался на будущем боевом месте – в магазине рабочей ассоциации, торгующего на основе социалистических принципов. И еще я тебе сообщу: Краснова Галина Сидоровна, ее муж директор школы Краснов Михаил Александрович и ее брат Синявин Аркадий Сидорович – это те представители интеллигенции, которые не отказались от компартии, не бросили ее, не опозорили себя и партию, не побежали из нее, а остались в ней, много сделали, чтобы собрать районную парторганизацию и сейчас активно в ней участвуют. Ты этого не заметил у Галины Сидоровны?

– Ее партийности не заметил, – раздумчиво сказал Петр. – Вот разве ее доброе отношение к людям – с одной стороны, к своим работникам, а с другой, к покупателям, с заботой о них.

– Это вот и есть коммунистическая партийность – забота о людях, – весело, с бодростью подхватил Полехин.

– А что, Мартын Григорьевич, нынче вступают люди в компартию? – неожиданно для самого себя спросил Петр. Однако неожиданным вопрос был для этой минуты, а носил он его давно и внутренне ощущал его в себе, когда беседовал со своим портретом, то есть сам с собою, да все не решался произнести его вслух. И вот, наконец, он вырвался у него наружу, этот вопрос о партии, как бы сам собою вырвался, упал, как созревшее яблоко.

Полехин проницательно посмотрел на него уголком глаза и не стал сразу подхватывать созревшее яблоко; у него достаточно накопилось мудрости для вожака партийных товарищей. Сам стойкий, убежденный коммунист и мудрый человек, он хотел и товарищей иметь стойких и убежденных, готовых постоять за свои убеждения и побороться за свою партию. Он ответил:

– Вступают, Петр Агеевич, вступают, но прямо скажу, еще мало, очень мало. В основном двинулась студенческая молодежь, несколько человек за последнее время пришли в партию из числа интеллигенции. К нашему большому огорчению, все еще присматриваются рабочие, даже те, которые раньше состояли в партии. Трудно понять, что их пугает? Много сочувствующих, одобряющих политику и позицию компартии, поддерживающих ее, как это показывают выборы, а вступать в партию боятся.

– Незащищенность пугает, Мартын Григорьевич, вы живете среди рабочих, неужели не понимаете? – воскликнул Петр, радуясь тому, что подсказал ответ на вопрос Полехина. – За коммунистами-рабочими крепко наблюдают, вы же знаете. Они не защищены от увольнений с работы, их при всяком случае, и без случая, в первую очередь сокращают. Нет защиты от притеснений и прочего произвола хозяина и его служак против коммунистов. А детей кормить надо, да и самому жить надо, не превращаться же в бомжа или, как говорят, в люмпена. Это одно взятое ими направление борьбы с коммунистической партией. А второе, – не защищены коммунисты от злостной клеветы, травли, наговоров, оскорблений везде и всюду, начиная от телевизора, радио и троллейбуса. Вот и слышу даже от честных и понимающих людей: а зачем мне все это сдалось переносить, мне жить надо, партия ведь мне не поможет, подаяний не протянет и никак не прикроет от притеснений, – высказал Петр все, что знал, что еще слышал на заводе от товарищей по работе, что слышит и наблюдает вокруг себя почти каждый день и что раньше, когда работал на заводе, и потом некоторое время позже, его как бы и не касалось, вроде как бы и не задевало.

Но вот в последнее время все это стало не просто задевать, а прямым образом касаться, интересовать и болезненно волновать, будто, когда обсуждали коммунистов, клеветали на них и незаслуженно поносили, обсуждали и его, Петра Золотарева. Вот какую коварную тактику борьбы с коммунистами избрали буржуи. И ему в этом случае хотелось спорить, драться в защиту коммунистов. И часто случалось, когда он не сдерживал себя и встревал в борьбу за них. Но и сердился на коммунистов за то, что не умеют или не хотят заступаться за себя. Такую он чувствовал в себе перемену, объяснить которую, однако, не пытался, а искал как бы этого объяснения у других.

Полехин слушал его внимательно и, возможно, догадывался о том, что происходило в мыслях Петра, но не открывал этого и не торопил события. Знал по опыту своему, что ежели человек в трудных поисках, в муках вынашивал в душе свое решение, он от него не отступится никогда. Полехин только ответил Золотареву:

– Правильно ты только что сказал, Петр Агеевич, а я отвечу тебе так: тем больше нынче коммунисту требуется мужества. Ежели человек не нашел в себе прежде всего мужества, в ряды коммунистов, где надо бороться, ему незачем становиться. Это должно быть понятно, если учесть те условия, которые ты подметил, для жизни и деятельности коммунистов. По сути, против коммунистов развязаны тайные репрессии. И заметь, что в обществе, экономической основой которого является частная собственность, эта борьба против коммунистов как противников частной собственности будет вестись бесконечно, – он посмотрел на часы, затем всмотрелся в одну и в другую сторону аллеи – нигде никого не было, но не проявил ни беспокойства, ни нетерпения и, помолчав, продолжал: