Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 52 страниц)

Мальчик, уже приучивший себя к сдерживанию при виде пищи, проглотив первые ложки и утолив чувство сосущего желания кушать, спросил:

– Папа еще не приходил обедать? Обед сегодня настоящий – вкусный!

Татьяна Семеновна хорошо поняла сына: он думал и об отце, которому тоже обед покажется настоящим. Но сердце ее сжалось не только от радости, и она ответила просто тихим голосом:

– Нет, Сашенька, еще не приходил.

– Он все еще черенки точит? А подыскать работу не удается?

– Да вот кончит работу с черенками, попытается что-то дальше искать, а черенки пока имеют спрос на рынке… – сказала мать, с трудом подавляя в горле тугой горестный комок.

– А у Кати сегодня дополнительные занятия перед экзаменами. Она говорила тебе?

– Да, говорила, – через силу улыбнулась мать. – Задержится, должно, долго, а вот не евши.

– Катя и нынче на экзаменах будет победительницей, а в будущем году бессомненно медаль завоюет, – восхищенно и любовно сказал Саша, тем временем проглатывая кашу с гуляшем.

– Конечно, Катя победит, она у нас отличница, да и ты от нее не отстаешь. Завуч мне днями сказала, что ученики Золотаревы только на радость учителям, – и пригладила ему вихор на макушке, который на радость и на счастье матери все топорщился.

Татьяна Семеновна помнила и про дочь, помнила, что и сегодня дочка отправилась в школу на целый день без денег и без бутерброда, и, с трудом сдерживая всхлип, отвернулась к окну и только через три-четыре минуты справилась с собой.

И долго ли еще придется таиться со своими слезами бессилия и безнадежности?

Саша, будто почувствовав состояние матери, стал весело рассказывать о своих успехах, о трех сегодняшних пятерках. Хотя они получены под конец учебного года, но пятерки никогда не лишние, а как еще он может утешить мать в свои тринадцать лет? Мать понимала сына, она все понимала своим материнским сердцем и глядела на сына ласково и нежно, и в глазах светилась радость, смешанная с гордостью и горечью, оттого что дети у нее очень хорошие, и все у них благополучно, но будущее у них при нынешней жизни не только в непроглядном тумане, но и в полной неизвестности. Боже праведный, как просто и легко все было у нее: с надеждой и уверенностью все решалось и обеспечивалось – школа, институт, высшее образование, работа в КБ завода, уважение от товарищей и руководства. Вот где было ее человеческое счастье и свобода – уверенность, обеспеченность, защищенность и необходимость обществу.

Такие мысли еще раз подтолкнули ее отправить письмо президенту, и, оставив сына заниматься уроками, она пошла в отделение связи: предварительно следовало купить конверт и марки. В душном, пыльном, давно не подметавшемся пропахшем сургучом и клеем помещении почты толпились со своими делами озабоченные посетители – было обеденное время. Татьяна Семеновна подошла к свободному окошку в стеклянной перегородке над высокой стойкой, за которым виднелась голова работницы в желтых кудряшках, и попросила конверт с маркой.

– По России или в зарубежье? – спросила сотрудница и поправила: – И не с маркой, а с марками.

– По России, – ответила Татьяна, не вполне понимая смысл слов о марках. Голова в желтых кудряшках с приятным лицом и улыбчивыми глазами назвала стоимость конверта с марками по России.

– Сколько? – вырвалось удивление у Татьяны. Работница повторила стоимость и хмыкнула:

– Вы что, первый раз письмо посылаете?

– Да ведь это целая буханка хлеба! – с горьким недоумением воскликнула Татьяна, вспомнив, что у нее в сумочке былo денег только на две булки хлеба, которые у нее отбирают.

Женщина за окошком, видимо, поняла Татьяну и сочувственно, как женщина женщине, только и сказала:

– А что сделаешь, гражданочка, не мы цены на конверты и марки ставим… Но ведь и без письма другой раз не обойтись.

– На сей раз, я обойдусь, – с горькой иронией проронила Татьяна и отвернулась уходить. Чем ЕМУ за такую плату письмо посылать, которое еще и бросят в мусорницу, лучше куплю зубную пасту… Катя уже давно просит, – решила про себя она.

В этот момент перед ней встал невысокий старик и полушепотом, смущаясь, предложил:

– Возьмите у меня за пять рублей два конверта… ветеранских.

Татьяна Семеновна от неожиданности вздрогнула и внимательно посмотрела на старика. Он был худой, весь показался седым, но седая бородка аккуратно подстрижена, пиджачок на нем поношен, но чистый, брюки отутюжены, туфли начищены – не бомж, не пьяница, не побирушка, которых сейчас – на каждом углу, тут что-то иное толкнуло продать даже ветеранские льготные конверты.

– А вам что, некому и письмо послать? – тоже полушепотом спросила Татьяна.

– Послать есть кому, но тут дело посерьезнее, – застенчиво прошептал старик, он, видно, не хотел, чтобы многие знали о его серьезном деле. – Старуха давно болеет, понимаете, все наши пенсии на лекарства уходят, лекарства ноне по сумасшедшему стоят, от пенсии, ежели по предписанию лечиться, на хлеб не остается, а помочь некому. Вот и приходится так-то вот… выкручиваться, – и горько так, не то чтобы униженно, а потерянно еще и улыбнулся и оглядел свой поношенный чистенький пиджак.

– А однополчане меня поймут и не осудят.

– Но вам, наверно, положены бесплатные лекарства, – предположила Татьяна, взглянув на широкую орденскую планку в разноцветных ленточках.

– Положены, а где они, бесплатные? Только разговоры, хоть бы не позорились, а жене и не сулят. Беда такая, что болезни у нас разные… – смутился старик, а рука с конвертом у него тряслась, и печально-умоляюще глядели глаза, уже давно отголубевшие. И весь он был такой беспомощно потерянный и такой горемычный, несмотря на свою гордую чистоту, что вызывал слезы.

Татьяна Семеновна поспешно открыла свою сумочку, достала одну из двух десяток и подала ему.

– Нет-нет, только не это… – сердито-испуганно отстранил руку женщины старик.

Татьяна Семеновна затолкала ему под орденскую планку десятку и бегом выскочила на улицу. За дверью остановилась, прислонилась к стене, прижала рукой стучавшее сердце, с трудом выдохнула воздух из груди.

Жарко палило на майском исходе солнце, рано оно нынче стало так крепко разогревать землю, заливая улицы города слепящим светом. И воздух, сжатый стенами, стал уже горячим и неподвижным, и листья на липах, не успевшие еще набраться соков земли, уже слегка сморщивались не то от жаркого солнца, не то от машинного газового удушья, и ели протягивая свои сонные мохнатые лапы к мимо проносившимся машинам, будто склоняясь всеми ветвями, умоляли притормозить скорость. Но тормоза отпущены к наживе до предела, машины непрерывным потоком катили по горячему асфальту, ослепляя своим блеском и пугая скоростью.

Тысячи людей стремительно двигались вперед и назад на быстрых колесах, отгороженные от улицы затененными стеклами, и нескончаемо закрученными хвостами за ними тянутся ядовитые выхлопные газы, как смертоносные продукты наживы. Нажива требует скорости – и от движений, и от мыслей, и от решений, и от действий – торопись, торопись, предприниматель, отхватить от труда наемных.

Татьяна Семеновна постояла у стены дома несколько минут, даже глаза смежила, забыв о том, что на нее смотрят проходящие мимо люди. Закрыв глаза и как бы уйдя в себя, она думала: Если бы не сдерживаться, а дать послабление себе, можно было плакать весь день от такой проклятой жизни.

А вечером Петр, найдя письмо президенту на комоде, смеялся до слез и говорил Татьяне:

– Милая ты моя простота, кому надумала письмо писать, это все равно, что глухому кричать. Все мы ему чужие и ненужные люди, не забивай пустым делом себе голову, – порвал письмо на мелкие кусочки, отнес в мусорное ведро. Вернувшись, добавил:

– Другого внимания он от нас не заслуживает, расчеты свои он ставит как раз на простаков и дураков, но мы с тобой ведь не такие, – он обнял ее за плечи и ласково, покровительственно заглянул ей в глаза. Она склонила голову ему на грудь и сказала:

– Спасибо, Петенька, что понимаешь. Позже я уж и сама сообразила, что сделала дурную и пустую работу, – а вторым своим вниманием слушала, как мерно и сильно стучит его сердце, как хорошо прильнуть к такому сильному, верному сердцу, как радостно укрыться за такое преданное, любящее сердце от всех невзгод жизни.

Фатима с Кавказа

Передав знакомому по заводу коллеге новую партию черенков для продажи, Петр Агеевич еще раз с благодарностью посмотрел на своего избавителя от мучительного дела, в порядке благодарности сильно пожал ему руку и по-товарищески признательно сказал:

– Спасибо, брат, выручаешь ты меня. Желаю удачи, а я тем временем буду заниматься этими изделиями.

– Давай, Агеевич, авось и пойдет у нас с тобой дело, – гортанным голосом хохотнул новый рыночный посредник.

Петр Агеевич неспешным шагом – спешить было некуда – пошел в сторону выхода, присматриваясь к ассортименту товара, разложенного на приспособленных стойках, и на подстилках по земле, и в шатровых палатках – и везде здоровые, молодые мужики предлагали одно и то же: скобяные изделия, другие хозяйственные предметы вплоть до топоров, одноручковых пил, напильников, брусков, особняком лежали наборы электроарматуры, вызывающе блестели всевозможные водопроводные краны, по коробкам рассыпаны разнокалиберные болтики, шурупы, гаечки.

Создавалось впечатление, что какой-то большой хозяйственный магазин привез на рынок свой товар, рассыпал его по небольшим ячейкам и препоручил их продавать целому полку продавцов. Бывало, в магазинах госторговли все эти товары продавали три-четыре продавщицы, а здесь, на свободном рынке, подле них скучает целый полк бывших заводских бойцов и командиров, бывших производителей материальных ценностей, создателей общественного продукта, экономической государственной мощи.

Петр Агеевич прошел до конца площадки между двумя рядами серых, томящихся в тоскливом ожидании продавцов, и остановился, оглянулся на этих угнетенных своим положением торговцев, занявших целую площадь рынка.

И к нему пришло некое другое сравнение: будто рыночный ураган необыкновенной силы налетел на заводы, сорвал в них ворота и двери, выдавил окна, выдрал с корнем станки, с вихревой яростью и злобой разметал их в кучи металлолома. А тех, кто стоял у сорванных станков, сгреб, как сухие листья, и вынес за заборы заводов, рассыпал их по базарным площадям, превратив их в отработанный человеческий мусор рынка.

И вот теперь они, эти торговцы, копошатся в своеобразном муравейнике, как инородные жуки и черви, в темноте своих дел, заведенных индивидуально, но удивительно однообразно. Хозяева этих своих дел, если внимательно присмотреться, внешне держат себя вызывающе равнодушно и спокойно, когда объявляют цену вещи, скрывая за безразличным отношением к покупателям страх банкротства и разорения. Неужели вот эта торговля и есть свое дело? – спрашивал себя Петр Агеевич, не замечая того, как он стал подвигаться к тому месту, где стоял его товар. Но как только нашел взглядом своего посредника, а за ним прислоненные к стене черенки, он как будто опомнился, быстро повернулся, пошел прочь, проталкиваясь сквозь глазеющих на товары покупателей.

Но вдруг представшая перед ним рыночная картина со всем своим внутренним социально-моральным содержанием, в которое он впервые проник своим сознанием, вызвала в нем другие мысли:

Нет здесь никакого своего дела. Здесь одна натужность на чем-нибудь выручить прибылишку, чтобы выжить. Дело делают те, кто делают то, чем все здесь торгуют… К такому-то делу и приспособлены мои руки. А за другое дело они и не берутся, и я не могу к тому их приневолить. Как ты меня ни принуждай, как ни души безработицей, – не могу я изменить назначение моих рук; они моей природой, моей натурой предназначены делать предметы, вещи для жизни людей, а не менять предметы чужого труда на деньги для себя.

Так он мысленно спорил с кем-то неизвестным, но и известным. Последние слова произносились им не мысленно, а энергичным бормотанием, отчего встречные люди торопливо уступали дорогу, а потом с сожалением оглядывались на него.

Он этого не замечал, уже шагая по прибазарному проулку вдоль старого тесового забора, который, соединяясь с фасадами одноэтажных домов, воротами, калитками, встроенными нишами складов для хранения овощей, фруктов и другой снеди юга, – образовал с двух сторон сплошные стены. Между этими стенами, как по коридору, ощупью, с газовой одышкой катили легковые машины, впритирку к ним молодые мужчины катили тачки в сторону рынка – с ящиками капусты, помидоров, прошлогодних яблок. Все это разгружали продавщицам и обратно тачки гнали порожняком, их где-то ждали смуглые хозяева, чтобы снова нагрузить и снова послать на рынок продавщицам. Продавщицы бойко старались под надзором тоже смуглых крепких парней. Над проулком висела тяжелая завеса пыли, редко где ее прожигали солнечные отражения от стекол машин. Листья деревьев на нижних сучьях были покрыты серым налетом пыли, они просили дождя.

Все эти базарные хлопоты и тропинки к рыночному муравейнику Петром Агеевичем были изучены, заложены в память, и теперь они его не трогали, не удивляли своими скрытыми пружинами и не рождали никаких эмоций – все было слишком буднично-суетливо, жестко и черство. А поначалу угарных рыночных реформ, когда он еще работал с полной нагрузкой на заводе, он удивлялся массовому налету этих смуглых, крепких, бойких и наглых парней и их праздному, казалось, шатанию и стоянию на базарных толкучках и возмущался тем, что расточительно и бездарно разбрасывается и транжирится здоровая производительная человеческая сила, да еще вместе, может быть с драгоценным богатством интеллекта.

Но нынче, когда невинно, по злому чужому произволу он оказался в положении безработного и в течение больше полугода не найдет ни места, ни дел, к которым мог бы приложить свои мастеровитые руки и творческий, всегда не дремлющий ум, он стал понимать этих здоровых парней, прибившихся к северной российской полосе через рынок, а другого способа встроиться в жизнь стороннему человеку и не найти, хотя если разобраться, рыночная жизнь – это беспощадная неволя, и уроки ее жестоки.

Понимает Петр Агеевич южных парней и в смысле, почему они прибились к русскому народу, почему поменяли благодатное тепло юга на суровый север: здесь больше собрано человеческого добросердечия, здесь лучше чувствуется тепло человеческого дыхания, здесь человеческое тепло можно увидеть даже в воздухе.

С такими мыслями Петр Агеевич добрел до конца забора. И вдруг наткнулся на неожиданную картину, больно поразившую его в самую глубину сердца: на тротуаре, на голом асфальте, опершись спиной на забор, сидела молодая смуглая женщина с тремя младенцами.

Она вытянула босые ноги прямо на тротуар, прикрыв их широкой юбкой неопределенного цвета, ступни ног были давно немытые, открытая голова была тоже не убрана, слипшиеся пряди волос свисали на впалые щеки, почти полностью закрывая худое изможденное, загорелое до темной коричневатости лицо. Черные глаза ее, которые в девичьи года, наверняка, ярко пламенели, сейчас были погасшие и умоляюще-беззащитно смотрели на проходивших мимо людей.

Некоторые прохожие, верно угадавшие непередаваемую трагедию молодой матери, погнавшую ее за тысячи километров спасать детей, бросали монетки в картонную коробку, выставленную на подоле между ног. Она молча смотрела на брошенную монету, не поднимая глаз, только как бы в благодарность чуть наклоняя голову. Кофта на груди ее была до конца расстегнута, обнажая худую, плоскую смуглую грудь, на которой лишь обозначались соски. Правый сосок смиренно держал во рту сонный годовалый младенец, правая ручка его лежала на материнской груди, пальчики на ней временами вздрагивали, а черная головка покойно лежала на руке матери.

По бокам матери, справа и слева, прислонясь к ее телу, сидели еще два мальчика, черноголовые, как и мать, на вид двух и трех лет. Их черные, как у матери, глаза смотрели на окружавший мир осоловело. Все четыре живые человеческие существа, казалось, были отрешены от жизни и бессознательно, покорно, молча ждали решения своей судьбы.

Кто он, вершитель их судьбы? Кто есть тот, кто бросил их под ветхий забор, как ненужный человеческий мусор, на милость посторонних людей, молча, с опущенными глазами идущих на рынок, чтобы, в конце концов, не оказаться в положении этой женщины с младенцами? От кого им ждать избавления от голодной смерти под забором? Они, должно, и не понимали, какой смерч их занес сюда, под этот старый забор, оторвав от родной земли, питавшей их и бывшей им родовой колыбелью. А главное, за что им вдруг такое уготовано? Им, существам, еще дышащим святым божьим духом и непонимающим жизни, для которой они явились на свет в образе человеков?

Вот какая-то пожилая русская женщина наклонилась над ними, вынула из своей хозяйственной сумки полиэтиленовую бутылку с желтой водой, бумажный стаканчик, белый батон и что-то тихо говоря, положила все это к голой груди женщины.

Сидевшая у забора мать троих детей первый раз подняла голову, тихо что-то проговорила, видно, благодаря за милостивое подаяние. Пожилая женщина выпрямилась, перекрестила сидящих и пошла в сторону рынка.

Петр Агеевич, увидя расхристанную женщину на асфальте с ребятишками, оторопело остановился в двух шагах от нее, подумав, что женщине было плохо. Сделав несколько шагов в сторону, он присмотрелся к ней, все понял, тотчас торопливо полез в один карман, в другой, но в карманах было пусто, в них давно не ночевала и копейка.

Петр Агеевич растерянно оглянулся вокруг, как бы ища ответ на вопрос, что ему делать? Пожилой мужчина, проходя в этот момент мимо сидящей женщины, положил ей в коробку пять рублей и, оглянувшись на Петра Агеевича, с горькой, саркастической улыбкой проговорил:

– Мадонна ельцинской эпохи, – и широким шагом, точно убегая, отошел. Скорее, как сука бездворная, голодная со своими щенками приткнулась под забором на солнцепеке, на виду у людей для милостыни, чем мадонна, подумал Петр и вдруг, осененный какой-то мыслью, почти побежал домой.

Дома он застал сына Сашу и, с волнением пройдясь по квартире, спросил у него:

– Ты свободен?

– Да, а что? – заподозривший что-то, ответил Саша, отрываясь от книги, которую читал за столом. – А фотоаппарат у тебя заряжен?

– Заряжен, я его приготовил уже с собой в деревню, – еще больше удивился Саша, заметив волнение отца, поднялся от стола.

– Очень хорошо. Три кадра для меня пожертвуешь? – и, не дожидаясь ответа, спросил: – А деньги у нас есть, ты не знаешь?

– Надо посмотреть в шкатулочке, нашей семейной кассе, – и побежал в родительскую комнату, – оттуда крикнул: – Только одна десятка.

– Не богато, – резюмировал отец, – да ладно, придется и ее взять.

– Последние десять рублей?

– А что делать?

– Конечно, если для необходимого дела, и последняя десятка его решит, то можно и последний грош употребить, – раздался из коридора голос хозяйки, которая как раз, кстати, появилась в квартире, неслышно открыв дверь своими ключами.

Тотчас все сошлись в кухне, в месте экстренных семейных советов. Петр объяснил жене, для чего ему понадобился фотоаппарат и денежка. Его намерение нашло горячий отклик у жены и сына, но у Татьяны Семеновны, как у хозяйки и женщины, родилось более рациональное предложение. Она предложила пойти к этой женщине, которая, возможно, является беженкой из какой-то горячей точки, и, если она еще сидит там, где ее оставил Петр, и согласится на их предложение, то привести ее к себе домой, здесь ее и детей накормить, узнать, чем еще можно помочь и принять в ее положении участие.

– А картошка у нас еще есть и сало, что бабушка из деревни переслала, еще есть, макароны есть, пол-литра молока для малыша найдется, – и с подъемом добавила: – Наварим картошки, макароны сварим, сала поджарим, чай сделаем, – праздничный пир устроим, а малышку молочком напоим.

И они втроем отправились за гостьей. Женщина с ребятишками оказалась на том же месте, где ее оставил Петр Агеевич, и в прежнем положении с детьми. Солнце обливало их своим жаром и слепящим светом. Иногда по забору мышью мелькала тень, но она ни на каплю не освежала ни женщину, ни детей, они и не заслонялись от палящих лучей, должно, все они были дети южного солнца и привыкли к нему с первой минуты рождения.

Саша сходу щелкнул фотоаппаратом с трех направлений, а Татьяна Семеновна присела к женщине и объяснила ей семейное намерение пригласить ее к себе в гости. Южная женщина окинула взором любезное семейство, может быть, за много дней благодарно улыбнулась, глаза ее чуть просветлели, и она без лишних слов согласилась с приглашением, встряхнула младенца у груди, закрыла кофточкой грудь, подобрала юбку и поднялась, позвала встать мальчишек. Саша тотчас взял малышей за ручки и повел за собой, ребятишки молча ему доверились.

За это время домой пришла Катя, она взяла на себя кухню. А Татьяна Семеновна занялась в ванной. Пока женщина, назвавшаяся Фатимой, отмывалась в ванной, Татьяна Семеновна перетряхнула, может быть, уже десятый раз и свой и Катин гардероб и подобрала для Фатимы комплект нижнего белья и верхней летней одежды. Затем из музейной клади извлекла подходящую детскую одежонку, а за одежонкой для малютки сходила к соседке.

Тем временем Петр Агеевич сходил в гараж за машиной и на всякий случай пригнал ее к дому, захватив из гаража по совету жены детскую ванночку.

Через три часа гости, вымытые, расчесанные, одетые в чистые одежды, сидели за столом вместе с хозяевами, и Фатима с тихим, робким сиянием в темных глазах и на отогретом человеческим теплом и лаской лице поведала, как они, жители Чечни, оказались в этом среднерусском городе в качестве нежданных беженцев и ищут приюта у русских под их большим крылом и в надежде на их милость. Так, по крайней мере, ее уверил муж, который в этой местности проходил армейскую службу.

Затем Фатима на чистом русском языке коротко рассказала о себе. Родилась она уже в Чечне, после возвращения жителей Чечни из депортации. О депортации она знает только по рассказам старших, и у нее никакого чувства на этот счет нет. Она росла нормальным советским человеком в нормальной советской стране, училась в советской школе на русском языке. После школы закончила техникум нефти, получила специальность технолога по переработке нефти на местном заводе. Она привыкла жить в стране без национальных границ, а административные границы для простых людей не имели значения. Жили в деревне близ Грозного, а работать ездила на нефтезавод, пока не рожала вот этих детей. Муж тоже жил в этой деревне, но работал механизатором в колхозе. Оба зарабатывали для приличной жизни достаточно, ни в чьей помощи не нуждались, свой дом муж построил сам с помощью колхоза. Но вот началась перестройка, пошли реформы, и все полетело кувырком. Откуда-то появился Дудаев с Масхадовым, Басаевым и другими и затеяли войну с Россией, вроде как рассорились с родной матерью, сожгли всю Чечню.

В войне гибли невинные люди, разрушались города и села, горели дома и школы, во всем виделась жестокость и беспощадность. Чеченцы в этом винили русских, хоть они были и в военной форме, но все же русские, потому все чеченцы встали для отпора, ожесточаясь и зверея. С такими чеченцами стало страшно жить самим чеченцам, а с другой стороны были русские каратели. Муж все говорил, что убивает чеченцев и сжигает их жилье не русский народ, а солдаты Ельцина и бандиты Дудаева, и что он будет искать защиты только у русских. Вот так они оказались беженцами в России, и будут искать пристанища только у русских. Сейчас муж оставил их на приемном пункте мигрантов, а сам поехал в деревню к другу по армейской службе.

Рассказ Фатимы в ее устах прозвучал спокойно и бесстрастно, но за всем этим угадывалась неумолимая фатальность судьбы простого человека, загнанного неведомыми силами в угол. Было только одно ясно, что от бешенства злых сил, потерявших разум от жадности к частной собственности, обречены страдать и гибнуть простые люди, которых черные силы не могут никак ни разделить, ни разъединить. Люди, так или иначе, сопротивляются этому разделению.

Но сопротивление это настолько вялое, слабое, бессознательное, настолько стихийное, неэффективное, что не представляет никаких препятствий для фронтального кровавого наступления капитала.

Слушая и присматриваясь к Фатиме, Татьяна Семеновна обостренным женским чувством глубоко поняла эту горянку, молодую создательницу новых жизней, которые она должна во чтобы то ни стало сохранить для продолжения существования своего племени. Татьяна Семеновна протянула руки к Фатиме, накрыла ее руки своими ладонями и тихо, с материнской лаской проговорила:

– Милая Фатима, как женщина и как мать, я тебя понимаю превосходно. Ни одна мать не может простить убийства своих детей. Кто бы эти убийцы ни были, она будет их проклинать. Эти дети – это жизнь человеческая, ради чего их рожают на свет. Убийцы, пришедшие со стороны, вдвойне заслуживают отмщения, – Татьяна Семеновна под своими ладонями ощутила, как нервно дернулись горячие руки Фатимы, значит, по крови в них проскочил живущий в ней импульс мщения, и может ли он когда-нибудь пригаснуть? А ведь известно, что то, что пульсирует в крови женщины, пульсирует в крови нации.

Татьяна Семеновна крепче прижала руки Фатимы к столу. Проникновенно вглядевшись в непроницаемые глаза Фатимы, она сказала:

– Но природа сделала нас мудрее и сильнее мужчин духом. Для этого она снабдила нас неистощимым источником слез и повелела нам слезами нашими заливать в душах наших пламень мщения и тем самым охлаждать рассудок наш, чтобы мы могли с холодной головой вглядеться в жизнь подальше от нас и вернее оценить все, что делается вокруг, и сделать правильный вывод для себя и для других.

– Простите, Татьяна Семеновна, дерзость мою, – с своей горской горячностью, сверкнув пылкими глазами, возразила Фатима, – что же я должна увидеть из своей разрушенной и разбитой бомбами и ракетами Чечни сквозь дым?

Атмосфера за столом во время обеда установилась доверительная, теплая, любовно-дружественная и побуждала к откровению в мыслях и чувствах.

Катя и Саша увели детей Фатимы в свою комнату и заняли их еще хранившимися детскими игрушками. Тут же сонно сопел малыш. Так что взрослым была создана домашняя обстановка для неторопливой доверчивой беседы.

Пока беседовали женщины, Петр Агеевич только присутствовал молчаливым свидетелем, но он внимательно следил за высказываниями жены и с восхищением одобрял их. Он даже любовался тем, как жена искусно накладывала на свои мысли женский свет и тем входила в доверие пылкого сердца горянки.

Татьяна Семеновна минуту помолчала, погладила кисти рук Фатимы и, широко раскрыв свои небесные глаза, приблизила их к непроницаемым глазам горянки, проникновенно все-таки заглянула в ее темные глаза через потаенные искорки, светящиеся из женской души, и ласково заговорила:

– Милая моя Фатима, ты нас спрашиваешь, что ты должна увидеть из своей горной республики? В таком случае позволь тебе сказать все откровенно и открыть все так, как мы, русские люди, его видим и понимаем. Первое, что мы тебя просили бы или советовали, подтверждая наше с тобой абсолютное равенство, мысленно взойти на вершину самой высокой Кавказской горы, чтобы другие окружающие горы не заслоняли дальнее пространство, и оттуда внимательным взглядом окинуть всю нашу общую с тобой Россию, проникая во все дали и расщелины. И если твой взгляд будет достаточно зорким, то он заметит, что во всей России уже главенствует частный капитал, так как быстро и хищнически прибрал в свои руки всю экономику и финансы, и всю власть в государстве, отодвинув в сторону от них трудовой народ. А свое хищное мурло прикрыл от глаз народа легким цветным зонтиком под названием демократические выборы. Так что, все теперь в нашей стране, милая моя Фатима, делается по велению и под контролем тех или иных владельцев крупного частного капитала. А всякие войны они от веку затевались как внутренняя грызня между владельцами капитала. А всегда гибли в этих войнах с обеих сторон только простые люди, умножая своей кровью и жизнью вседержавный капитал. Не исключением является и нынешняя война на Кавказе, независимо оттого, кто и как ее называет, только не так, как какая она есть. Так что не русский народ ее ведет, хотя как всегда, гибнут в ней русские ребята. Да, от войны в Чечне невинно погибли многие тысячи человек. И в то же время во всей России в год по различным причинам прежде времени умирает и гибнет по миллиону человек таких же невинных людей. И в будущем году столько же людей погибнет, и в последующем году тоже. Так что война в Чечне – только кровавый, наиболее яркий эпизод уничтожения российских людей в колониальной, антинародной кампании по уменьшению населения Российской земли, в первую очередь русских. И еще заметь, умирают-то простые трудовые люди, а не владельцы капиталов. Им в случае чего и за границу дорога открыта, чтобы укрыться от преследований как озлобившихся конкурентов, так и от закона… Так за что же ты должна предъявлять счет простым русским людям?

Татьяна Семеновна ощутила, как сильно задрожали руки Фатимы, и в ту же минуту увидела, каким яростным огнем воспламенились ее черные глаза. Черный огонь! Им может воспламениться только черная душа человека. Татьяна Семеновна даже вздрогнула от такой мысли и, не понимая, отчего испугалась.

Фатима, видимо, заметила испуг Татьяны Семеновны, догадалась, что испугала хорошую русскую женщину огнем своей души, схватила руки Татьяны Семеновны, крепко стиснула ее пальцы своими сухими костлявыми пальцами, а глаза ее мгновенно приобрели теплый цвет спелой черешни, и умоляющим тоном быстро проговорила:

– Простите меня, пожалуйста, Татьяна Семеновна, я чем-то напугала вас. Я ничего плохого против русских не имею… У меня самые лучшие подруги были русские девушки… Мы с мужем даже нашим детям дали русские имена… Мы только за одно упрекаем русских: зачем вы выбираете президентом такого плохого Ельцина? Для всех народов России выставляете его во власть.

– Я не испугалась тебя, Фатима, мне страшно стало за тебя, за всех горцев ваших. Не дай Бог, Фатима, по ложности чувства своей обиды на русских вы откачнетесь от русского народа, от России, – погибните вы без русских в нынешнем страшном мире, который лицемерно называют демократическим и свободным. Россия ведь прикрывает вас, как курица-наседка, от всесветной напасти на трудовой люд малых народов. А то, что вы, кавказцы переживаете, так это не от русских, как кажется всем малым народам, а от нашего общего врага – возвращенного в Россию капитализма. Приглядитесь более пристальным взглядом – вся страна, все народы ее в таком разоре, как и Чечня: десятки городов вымирают, обезлюдиваются, тысячи деревень и сел стерты с лица земли, тысячи заводов, фабрик, шахт, колхозов, совхозов разорены, разрушены, разграблены, десятки миллионов гектаров земли брошены в одичание, изничтожаются леса, загрязняются реки и озера. Так что, я еще раз повторю тебе, милая Фатима, Чечня – это наиболее яркий пример издевательства над людьми озверевшего в своей хищной ярости наживы капитализма. А чтобы быстрее извести все народы России, частный капитал поверг всех нас в страшное нищенство, не дает нам возможности трудиться, лечиться, загнал в резервацию наркомании, алкоголизма, заразных болезней. Детей обрек на неграмотность, невежество, беспризорность, молодежь и здоровых, способных к производству людей – на безработицу. Стала зрима картина, где миллионы людей от детей и подростков до стариков бродят по стране в поисках работы или недоеденного кусочка хлеба. Если бы они собрались все вместе, это была бы гигантская толпа беспросветно обездоленных, униженных и обреченных. Обреченные на вымирание люди спасаются бегством за границу. В кошмарный сон погружена вся страна…