Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 52 страниц)

Костырин это рассказал с воодушевлением, с нескрываемой радостью и хотел заразить этой радостью и Золотарева, сделать его, если не участником, то свидетелем их добрых и необходимых дел. Петр начинал понимать, что эти добрые дела совершались простыми рабочими, такими же, как он, не для себя лично, – в их делах нуждались рабочие всего завода, и они, осознав это, делали все на добровольных началах, с некоторой личной товарищеской жертвенностью, как, и достойно делать товарищам по классу. И Петр понял, что единственно, чего хотелось партийцам от рабочих, – понимания и поддержки. Ему захотелось как-то поблагодарить этих партийных товарищей своих, одобрить их дела, и он сказал:

– Это вы очень здорово и правильно придумали, и рабочие должны поддержать вас, – и как бы уже видел дела товарищей в более широком развороте, добавил: – Может, так и получится спасти завод, ежели взять его в свои руки.

– А ты что, Петр Агеевич, себя рабочим уже не числишь? – насмешливо спросил Полейкин.

Петр на минуту задержался с ответом, потом с сожалением проговорил:

– Не так ты меня спросил, Кирилл Сафронович, поэтому должен тебя поправить: считал и буду всю жизнь считать себя заводским, а вот числить себя рабочим – это, как видишь, не от меня зависит, тут уж меня лишили такого права, можно сказать, насильно, без моего на то согласия, – и в его голосе невольно прорвалась не только злая обида, а еще какое-то слезное бессилие, – и это у рабочего, поднявшегося в своем рабочем деле до высшего достижения.

– Не робей, Петр Агеевич, – откликнулся Сергутин, – придет момент, и ты обязательно будешь в числе рабочих завода со своей знатной квалификацией. Думаем мы, как возродить завод, всякие зацепки ищем, с рабочими по цехам, по бригадам толкуем – на все готовы. А начнем заводы спасать – спасем рабочий класс. А иначе и жить нельзя, потому как рабочий класс – становой хребет общества, как тот костяк, на котором мясо нарастает.

– Так же, как индустрия – становой хребет экономики и всего технического прогресса, – вставил Костырин по своему инженерному убеждению, но по его выражению можно было понять, что время подталкивает изменить направление разговора в сторону того, для чего собрались, однако он связал начавшийся разговор с продолжением другой темы: – А что касается поддержки нас со стороны рабочих, вдумайтесь, Петр Агеевич, в нашу победу по сохранению завода. Когда на заводе увидели, как из закрытых цехов началось растаскивание и разукомплектование оборудования, словом, пошло сплошное разграбление, мы распространили обращение с предложением взять завод под рабочую охрану, создать отряды дружинников, установить посты. Рабочие с энтузиазмом поддержали, сами сколотили цеховые дружины, добровольцев нашлось, хоть отбавляй, наметили 21 пост, на них – по три дружинника на круглые сутки. На второй же день попросили в помощь милицию на случай задержания воров. Сначала мы думали – идет ночное воровство, оказалось – дневное, вроде как официальное. В первые два дня задержали шесть машин, нагруженных демонтированными станками, оборудованием, металлом, вернули на место, взяли под охрану остановленные цеха, чтобы на месте не дать сделать демонтаж и разукомплектование. Милицейское патрулирование по территории очень помогло. Представьте, грабеж прекратился, теперь милиция получила возможность пройти по следам грабежа. В нашей операции помог районный администратор, – тут Костырин лукаво улыбнулся и продолжал: – Вот что, значит, иметь администратора своего человека, выдвинутого и избранного от нашей партии. Когда я рассказал ему о затее рабочих, он прямо-таки воспламенился, тут же позвал начальника милиции и приказал не только нас поддержать, а включиться в проведение нашей операции. В итоге у нас получилось большое дело, весь завод встал на дыбы. И в центре всего – партбюро, это не афишируется, но все догадываются, за эти дни восемь заявлений подано о вступлении в партию. Это как на фронте было – стремление сознательно отдать себя большому делу. Вот сегодня мы суммируем информацию. Пожалуйста, товарищи.

Полейкин и Сергутин поочередно рассказали, что и как охраняется, какой боевой дух у рабочих дружинников, после установления рабочей охраны дирекция грабеж приостановила, демонтаж в цехах прекратился. По отношению к рабочим администрация завода реакции своей не показывает, видно, притаилась, похоже, обдумывает новую тактику, чтобы применить обходный маневр. Хорошо было бы, чтобы глава администрации района или города посетили завод и высказали свое отношение к принятым мерам со стороны рабочих. Может, дирекция завода спрятала бы свои клыки по отношению к рабочим, а рабочие взяли бы нас под свою защиту.

– Ну что же, товарищи, можно сказать, что наши операции оказались верными, – подытожил Костырин. – Так и запишем: по первому вопросу о деятельности нашей делегации в Москве принять к сведению и поручить ей довести первые успехи до конца. По второму вопросу запишем, – делал пометки в своей книжке-календаре Костырин, – что операция наша по охране завода правильная, принесла положительные результаты, поддержана рабочими. Задача – не дать ей затухнуть, а сплачивать вокруг нее рабочих, разоблачать антирабочий курс администрации завода. А проследить и дальше за всеми проделками дирекции придется вам, товарищи, – посмотрел он на Полейкина и Сергутина, те согласно кивнули головами и в один голос проговорили:

– Вокруг нас уже появились сознательные активисты, сами подталкивают к действиям.

– Всем членам партии скажите, чтобы использовали момент для укрепления связи с рабочими, пусть каждый из них сплачивает вокруг себя свой актив, и надо использовать ситуацию для отбора людей в партию, не вербовать, а умно вести беседы о партии, и у кого проявится интерес, – помочь понять товарищу на какой шаг он решается. Поручить Костырину поговорить обо всем с главой райадминистрации и просить его посетить завод. А для информации и поддержания инициативы рабочих надо вот эту листовку размножить и распространить. В ней будет обращение обкома партии, в котором рассказывается об успехах нашей операций по охране завода. Успех обеспечения охраны завода, пример работы нашей делегации в Москве и ряд других инициатив инженерно-технического персонала и рабочих должен наводить рабочих на мысль, что трудовой коллектив может самостоятельно справиться с управлением производственным процессом и распорядиться заводом в интересах трудового коллектива, если завод превратить в народное предприятие. Обком обращается к рабочим с пожеланием обсудить идею реорганизовать завод в народное предприятие во главе с советом трудового коллектива. Размножение листовки договоритесь по нашим каналам, а раздачу листовок проведите за проходной. Это понятно? Вот теперь все*.

– Что ж тут непонятного, коли все нами организовано, – ответил Сергутин.

– Вот и превосходно, – дружественно улыбнулся Костырин, – благодарю вас, товарищи мои. Будем считать, все вопросы обсуждены, – он захлопнул свою книжку. – Для вашего сведения сообщение о прошлом мне поручении – договориться о том, чтобы начать политучебу с рабочими. Я встретился с нашим профессором, он воспринял наше предложение с готовностью, пообещал вопрос продумать и на ближайшем заседании предложить свой план. Стало быть, на следующее заседание партбюро вносим вопрос об организации политучебы, так? Решено… Костырин говорил торопливо, чуть ли не скороговоркой, писал или помечал в своей книжке с быстротой стенографиста, взгляды его на товарищей были молниеносные, и товарищи смотрели на него понимающе и тут же соглашались, подтверждая решение.

Петру показалось, что сегодня заседание партбюро проводилось быстрее, чем всегда, и не только с торопливостью, но и с опаской. Как только Костырин произнес: решено, рабочие тотчас поднялись, распрощались и торопливо пошли, еще раз приветливо махнув Золотареву, а что они хотели сказать своим прощальным приветствием, Петру не надо было долго думать, чтобы понять.

– Нам не следует здесь долго засиживаться, – пояснил Костырин торопливость и свою, и товарищей и добавил: – И мне пора на свою трудовую вахту. А вы куда, Петр Агеевич?

– А я – никуда, спешить некуда, но пойдемте вместе.

– Я вам обещал место слесаря в ЖЭУ. Есть у меня одна задумка, на этой неделе я предложу ее начальнику, если удастся продвинуть, я буду вас рекомендовать. Вы не против? – сказал Костырин.

– Я нынче готов ухватиться за что угодно, – ответил Петр, в тайне надеясь и не надеясь на удачу.

Они неспешно шли по аллее, то, заходя в тень, то, высвечиваясь на солнце, и Костырин заговорил о другом, о чем, вероятно, не раз думал:

– Понимаете, Петр Агеевич, рабочие в свое время попали, как говорится, в цейтнот, им некогда было проверить то, что предлагали реформаторы. Это позволило демократам увлечь, рабочий класс на путь ложных рыночных реформ, которые на практике оказались реформами разграбления народной, социалистической собственности с передачей ее в частное владение быстро народившимся капиталистам. Рабочие еще не в полной мере чувствуют на себе ярмо эксплуатации, медленно осознают свое бесправие и очень, робко, с приглядкой тянуться к Коммунистической партии. Рабочие в основной массе своей не вникли в суть буржуазной демократии, провозглашаемой либерал-реформаторами. Однако у нас есть основания сказать, что мышление рабочих о капитализме все более заметно стало меняться. Лед ломается, а значит, сдвинется… Нам надо помочь этому сдвигу, в том числе и такой мерой, как рабочее политпросвещение… Ну, пока, Петр Агеевич, до встречи, – сильно тряхнул руку Петра и быстро пошел по тротуару с поднятой головой. А почему, собственно, ему вешать голову, коль все в жизни ему понятно, понятна и цель, за которую ему приходится бороться. Только, жаль, что рабочие еще не видят этой своей цели. Но они непременно поймут эту цель.

Такое чувство Костырин оставил в душе Петра, и Петр какой-то частью своего сознания начинал понимать, где ему надо быть, в составе какой команды и под управлением какого капитана. Он все больше начинал чувствовать, что жизнь его без этой команды не может состояться как жизнь рабочего, свободного от того, чтобы его кто-то не покупал для своей выгоды на рынке. А рынок взвешивает его труд опять же только для выгоды покупателя, то есть частного капитала, а не для выгоды рабочего, как продавца своего труда. Петр уже глубоко понял, это положение наемного труженика в капиталистическом мире. В этом мире и свой рынок, который отбирает товар по частным интересам, с хорошим товарным видом. Значит ясно, что против такого частного отбора товара под названием рабочая сила рабочим надо самоорганизовываться, чтобы трудовой товар свой выставлять коллективно. Но для самоорганизации необходимо живое ядро, как для пчел нужна матка. Петр уже более отчетливее начинал прозревать то, что собою представляет это ядро рабочей самоорганизации, и ему все чаще стали являться представления о его месте в рабочей организации.

Негаданная удача

Петр только было изготовился подняться в троллейбус, как вдруг его громко окликнули:

– Петр Агеевич, Золотарев, погоди!

Петр оглянулся с удивлением, отступил от троллейбуса и увидел спешащего к нему Левашова Николая Михеевича, бывшего рабочего одного с Петром цеха. Это был человек лет под сорок пять, уволенный с завода прошлым летом при первом сокращении, в самой рабочей силе. Петр с тех пор не видел его и не знал, где он, чем занимается. Взглянув на Левашова, Петр заметил поредевшую шевелюру и крепко поседевшие виски, серые глаза его смотрели беспокойно, будто сквозь туман, худоба и жилистость его, сильно бросались в глаза. Петр заметил, с первого взгляда, что старый знакомый, отличавшийся степенностью, был переполнен суетливой поспешностью. Левашов позвал:

– Давай-ка присядем, если не торопишься, – и потянул Петра к скамейке под козырьком на остановке. Усадив, тут же допросил, давно ли Петр уволен, имеет ли какую работу. Вызнав все, что ему требовалось, неожиданно предложил:

– Я несколько дней прицеливался тебя повидать по старой дружбе. Растолкала нас безработица друг от друга, живите, дескать, индивидуально кто как может. Я вот и работаю подсобником в гастрономе, заработок по нонешним порядкам приличный, иногда перепадает, чуть ли не целых два лимона. Но вот сейчас надо край в отпуск, а не отпускают без замены. Ты без работы – не выручишь?

Петр в тайне обрадовался случаю и был благодарен Левашову и за то, что припомнил его и за приглашение заменить на работе, а перебирать работу в его положении – не до жиру, и он сказал, сдерживая готовность:

– Спасибо, коль помнишь о заводской дружбе, а мне сейчас – хоть какая работа с руки.

– Вот и славно! Выходит, верный у меня был прицел. А заводская дружба, это все равно, что фронтовая – не одно сражение выдержала, – усмехнулся Левашов и по знакомой Петру привычке потер кончик своего носа проржавленной ладонью.

– Значит, согласен? Правильное решение принимаешь для себя и меня выручаешь.

– Здесь не понять, кто кого выручает, – улыбнулся Петр и пожал Левашову руку. – Однако, как я понимаю, тебе отпуск будет не оплаченный, раз на твое место становится другой работник? Что, так уж приспичило?

– Да, конечно, отпуск без оплаты. Но ты на этот счет не беспокойся, мне окажут помощь: у нас магазин – как советский словно, поработаешь, сам увидишь. А мне очень надо в отпуск, действительно, приспичило. Понимаешь, поеду искать сына в армии, год как служит, и вдруг не стало писем, вот уже четвертый месяц. Куда ни писал, ни откуда нет вразумительного ответа. Жена совсем извелась, то и гляди, сляжет, да и у меня все из рук валится. Поеду в само военное Министерство. Вот отпуск и нужен. Директриса магазина понимает, сочувствует – сама мать – и даже обещает денежную помощь, только требует найти замену честным человеком, забулдыг, пьяниц страшно боится. Вот я и вспомнил тебя, спасибо, что выручишь, – Левашов, говоря все это, то сникал от тяжелого родительского чувства, может, от предчувствия беды с сыном, то оживлялся, возможно, от другого родительского чувства, от радости удачи в поисках сына. Но обо всех своих чувствах рабочий, трудовой человек не то что не умеет, а непривычен говорить – все его чувства любви и ненависти, радости и горя – в труде.

– Когда может решиться дело с твоим отпуском? – спросил Петр со стыдливым опасением.

– Да вот сейчас и решится! Гастроном – вон он, пойдем прямо сейчас, – с радостным настроением поднялся Левашов и потянул за руку Золотарева.

Они вошли в магазин со двора дома, где не было видно привычного завала ящиков, минули внутренние подсобки и вошли в кабинет директора, маленькую комнату с одним окном, в которой половину площади занимали стол и вертящееся кресло за ним. За столом сидела и поворачивалась вместе с креслом из стороны в сторону, держа телефонную трубку у уха, полная женщина с большой грудью, крупным скуластым лицом, которое венчала корона богатых волос цвета пшеничной соломы, собранных в толстую косу, венком уложенную на голове. Лицо женщины было уже в легком загаре, но веснушки все равно виднелись на лбу и под глазами, по сторонам прямого, тонкого носа. Большие карие глаза с искорками в зрачках, точно веснушки и туда пробрались, пока она говорила в трубку, весело блестели какой-то озорной игрой. Она, будто на расстоянии, в телефонную трубку, видела и слышала, как прыгали ее партнеры под игру ее лицедейства, и сама с собою смеялась над своей игрой.

Она кивнула вошедшим на стулья и продолжала телефонный разговор. Петр с интересом наблюдал телефонную игру директрисы. Глядя на женскую властную манеру, думал, что именно такими он и представлял невидимых воротил торговли и рыночной реформы. Директриса больше всего говорила явно не своим, елейным голосом, употребляя, к случаю, слова: милочка, милый друг, дружочек, ласковый мой, дорогой, мне приятно с тобой говорить, мы всегда понимали друг друга, нам нет нужды объясняться и другие слова, употребляемые для обольщения, лицемерия, обмана, привлечения, выяснения чужих слабостей и возможностей подавления воли оппонента.

Петр не старался с первого взгляда распознавать свою будущую начальницу и воспринимал ее такой, какой она предстала при телефонных переговорах – хитрой, лукавой, напористой, с игривой волей и знающей, чего хочет добиться.

Она положила трубку, минуту помолчала, с усталостью и с насмешливостью глядя на телефон, а потом с довольной улыбкой проговорила, обращаясь к сидящим в ожидании мужчинам:

– Так, на завтра-послезавтра программа прояснена… Ну что, Николай Михеевич? – спросила директриса Левашова, а глядела на Золотарева.

Левашов потер кончик носа и несмело сказал: – Вот, Галина Сидоровна, подмену себе нашел – слесарь высшего класса и неподкупный гражданин-безработный.

Директриса выложила на стол толстые, с надутыми круглыми локтями руки и еще более проницательно посмотрела на Петра.

– Что-то ваше лицо мне знакомо, где я вас видела?.. Да! Большой портрет на заводской Доске почета, Золотарев Петр Агеевич?

– Да, был там мой портрет, – смущенно проговорил Петр.

– Да, и портрет был… – задумчиво произнесла директриса.

– Так вы соглашаетесь подменить Николая Михеевича? Ну, и я согласна. Он вас введет в курс дела подробнее, – и тут же сама стала рассказывать об обязанности подсобного рабочего, а с таким подсобным рабочим магазин обходится без приглашения со стороны слесарей, электриков и разных других аварийщиков, и еще работа Петра Агеевича будет без нормы по времени и по объему. Но Золотарев согласен был на всякую работу без условий с его стороны, а директриса его не обидит, на этом и порешили, что Петр Агеевич зачисляется на работу с понедельника. Мужчины в один голос согласились, а она добавила:

– Вы, Петр Агеевич, напишите заявление о приеме на временную работу подсобным рабочим, с условием работы которого ознакомлены.

За окном директорского кабинета буйствовал в густом цветении жасмин, и его ветки, доходившие до половины высокого окна, дышали в открытую форточку жасминовой свежестью, и на подоконнике густо цвели белые и голубые комнатные фиалки, скромные, но щедрые цветоносы. В комнате, однако, плотно стоял запах женских духов.

Выходя из кабинета, Петр заметил, что они с Левашовым сидели под портретом В. И. Ленина. Ильич, чуть скосив глаза, хитро смотрел на директрису, она, должно быть, постоянно своим взглядом, встречается с его мудрыми глазами. Интересно, что она при этом думает, мелькнула мысль у Петра, а может, она советуется с ним, ведь он учил торговать с капиталистами. Левашов вывел Петра на улицу и вдруг предложил:

– Зайдем в кафе, пива выпьем, обмоем твое назначение и мой отпуск, – кафе было в этом же доме, через стену с магазином.

– Кафе тоже наше, магазинное, – добавил, вводя Золотарева в небольшой зал с двумя рядами столов с белыми скатертями.

– Директриса наша – разворотливая коммерсантка, – а когда сели за столик в углу, уточнил: – Между прочим, наш магазин относится к числу преуспевающих предпринимательских предприятий благодаря ловкости и торговой образованности Галины Сидоровны.

Петру показалось, будто Левашов немного бравирует знанием профессиональных слов из торгового обихода. К ним подошла румяная девушка, демонстрируя фирменный костюм из легкой серой ткани и белизну накрахмаленного фартучка, и спросила по-свойски, как у своего сотрудника:

– Что вам, Николай Михеевич?

– Две бутылки пива и по одной тараночке, Валечка, – а когда девушка принесла две керамические кружки, а на тарелочках по тараночке, сказал: – Вот, Валюша, co мной Петр Агеевич, который будет у вас трудиться за меня, пока я буду в отпуске, скажи всем девушкам кафе.

Потягивая оттопыренными губами пиво, исподволь демонстрируя керамическую кружку, Левашов сказал:

– Ты оглянись в кафе – не питейное заведение, а будто аптека или больничная приемная: все белое, чистое, стены отделаны под тон березы, березовая роща на стене, это же уют природного уголка. И ветерок гуляет, как на опушке рощи, не зря здесь выпивают две-три бочки пива за день. Между прочим, заносить сюда ящики с пивом – твое дело будет. Во всем городе одна пивная, где всегда холодное пиво, как свежее, это все старание нашей Галины Сидоровны, – о директрисе он сказал не то чтобы с похвалой – с некоторым удовлетворением за работу под ее началом.

Но Золотарев это уловил и сказал:

– Мне показалось, по тому, как она разговаривала по телефону, что она – как бы это сказать? – широкого легкого общения… – высказал свое первое впечатление о директрисе Петр.

Левашов, разгрызая тараночку, смотрел на Петра насмешливо, а потом рассмеялся и поправил:

– Послушать ее разговоры, не знаючи ее, можно так и подумать, – дипломатия женская. Нет, ты ошибаешься, это очень строгих правил женщина и, знаешь, довольно порядочная, с ней работать – одно удовольствие. Ты заметил в кабинете на стене портрет Владимира Ильича? По одному этому в наше время можешь судить, какая это должна быть женщина. А это кафе? Тут ни один пьянчуга или какой-либо шалопай-бродяга не появляется – она сразу их отвадила… Ну, да ты сам увидишь, однако, сразу настраивайся, что директриса – женщина строгих правил и порядочная как человек и начальник.

В кафе между тем заходили редкие посетители, в основном молодые люди, выпивали – по бутылке – две пива, разговаривали негромко и так же негромко уходили. Как-то все было по-деловому, с соблюдением знакомых правил. Левашов и Золотарев еще посидели и с полчаса поговорили. Разговор их, конечно, перекинулся на завод, а об этом им можно было говорить без конца. Но Левашов не стал тратить время, и они разошлись, условившись о встрече на завтра, когда должны будут поработать для практики и для знакомства вместе.

Домой Петр ехал с чувством детской радости. От этой радости он даже потерял ощущение собственного веса, и мнилось, словно он невесомый, как на крыльях, летит к своему дому по-над землей, над всеми домами, деревьями, садами, над всем городом. Он не думал, он чувствовал всем существом своим, как, заручившись возможностью получить работу, пусть даже временную; а может быть, и постоянную, он стал обладателем радости большей, чем бывают радости у других людей. Сегодня он стал обладателем радости, которой реально, а не призрачно, можно радоваться по-мужски, по-супружески, по-отцовски. Вот сколько радостей он внесет в семью. У него было предчувствие, что с работой он определится надолго, значит, и радость определится так, что он и перестанет ее считать радостью.

Когда-то, когда он был первейшим и почетнейшим слесарем на заводе, у него, конечно, было довольно радостей. Они шли чередой, одна за другой, заранее угадывались, предопределялись его трудом, иногда творческой удачей. Они наполняли и его, и Танину жизнь ощущением счастья. И ни одна из былых радостей в советское время не несла в себе знака спасения от безработицы, от безысходности, от семейной нищеты, от супружеского, отцовского позора, как это несла сегодняшняя радость. В сегодняшней радости не было наслаждения жизнью, а было ощущение спасения от жуткого унижения. Он уже представлял себе, как погружает и разгружает ящики с пивом, маслом, конфетами, апельсинами, мешки с сахаром, крупами, как ремонтирует водопровод, канализацию, меняет лампочки, выключатели в электросети, как устраняет неисправности в холодильниках и в весах. Представлял, что его зовут мастером на все руки и не могут с ним расстаться из-за его мастерства, силы и сноровки и оставляют в магазине вторым разнорабочим сверх штата, по желанию всего коллектива работников.

С такими мыслями он вошел в квартиру, и все увидели, что у него произошло что-то хорошее и радостное для всех. Его усадили на диван по семейному обычаю для лучшего понимания и обсуждения семейного события. Татьяна села по левую руку, а дети – рядом по правую руку,

Надежда Савельевна стояла напротив, сложив руки на груди, И он рассказал, как все с ним произошло, и какая у него будет немудрящая работа, и как он с ней вполне справится по своему здоровью и по своей сообразительности. А Левашов рассказал, что в месяц у него иногда выходил заработок почти в целых два лимоНа, и что ему самое главное зацепиться за какую-то работу, а дальше его увидят в деле, оценят и не захотят отпускать.

И всем за его удачу было радостно. Не за лимон было радостно, а за него самого все радовались, что он не будет больше изводиться в поисках работы. Татьяна нежно погладила его руку и почти шепотом сказала:

– Вот и все у нас налаживается, и дальше будет ладиться. Петр все понял, что еще не сказала жена, и был счастлив этой минутой счастья жены.

А Катя, дочка, уже много понимающая и умеющая много чувствовать в свои шестнадцать лет, обняла его другую руку, молча прижалась к ней щекой. И Саша глядел на отца с гордостью. Лишь бабушка Надежда Савельевна слегка качала головой и смотрела на детей и радостно и горестно и лишь спросила:

– А что такое лимон?

Даже для Саши это был не вопрос, и он серьезно объяснил бабушке:

– Лимоном, бабушка, у богатых называется тысяча или миллион рублей.

– Во-о-он оно что, и откуда ты все это знаешь? – неподдельно удивилась бабушка.

– У нас в школе это и первоклассники знают и очень хорошо обсуждают.

А бабушка опять сказала:

– Это очень хорошо, Петя, что ты определился с работой, сначала временно, пусть, а дальше оно будет цепляться одно за другое, – переступила с ноги на ногу, опустив руки, улыбнулась, но невеселой улыбкой и еще сказала: – Господи, до чего же, дети, вы дожили: работе грузчиком так радуетесь, будто в космонавты Петя поступил.

– Не мы дожили, а нас довели до этого, – поспешила ответить Таня. – Ну, все же и за это, слава Богу… Пойдемте обедать, – она уже начала хозяйничать, но Надежда Савельевна опередила дочку.

Женщины и Саша пошли на кухню, а Петр остался один и прошелся по комнате, как бы стряхивая с себя все, что пережил за день, потом, облегченный, остановился против своего портрета, не облокачиваясь на комод, сказал:

– Вот так-то, Петр Агеевич… – и вспомнил почему-то портрет Владимира Ильича Ленина в кабинете директрисы, но об этом ничего не сказал своему портрету, а только вспомнил о портрете Ильича, и все же догадался, к чему вспомнил, догадался для себя: так почему-то потребовалось его душе.

За железной дверью

Распрощавшись с Золотаревым, Костырин пошел продолжать обход своих рабочих точек. Первой на этом его пути была квартира какого-то банковcкого клерка, как выразился начальник ЖЭУ, подписывая наряд на аварийно-ремонтные работы, и добавил:

– Имейте в виду, Андрей Федорович, хозяин этой квартиры чересчур крикливый, так что особенно не цепляйтесь, – он, начальник ЖЭУ, думал, как бы бывшего инженера завода бестактные, а иногда и оскорбительные выходки квартирных владельцев не унизили Костырина, а то без оглядки могут больно и ранить самолюбие культурного, воспитанного человека, которого реформы подбросили управлению, как находку.

А пожилой слесарь Мотовилин, повидавший, дай Бог, сколько заказчиков и учивший молодых слесарей житейской мудрости и терпимости к хозяевам, сказал:

– Не боится волк собаки, а не хочет звяги.

Андрей Федорович замечал, что в ЖЭУ все работники, в том числе и слесаря, относились к нему с ненавязчивым, тактичным почтением и бережливостью.

Костырин поднялся на второй этаж и нажал кнопку звонка указанной ему квартиры. В ответ сначала заскрипели замки, потом с тяжелой медлительностью на него надвинулась железная дверь, и за это время он должен был представиться: Из домоуправления. Во внутрь распахивалась крепкая деревянная дверь – через такие двери с ходу не рванешь.

Хозяин – мужчина средних лет, умеренно упитанный, белобрысый, с тонким хрящеватым носом, с серыми глазами под бесцветными пушистыми бровями был, оказалось, знаком Костырину своим невыразительным, но запоминающимся лицом. Бросив вправо-влево по квартире косой взгляд, Костырин отметил мещанскую шикарность квартиры, даже в прихожей, отделанной деревом, лежал дорогой ковер. Костырин механически сбросил туфли и спросил:

– Что у вас не исправно?

– Да вот вентиль не держит воду, – хозяин провел слесаря к туалету.

Осмотрев вентиль, Костырин заключил:

– Менять надо, износился, есть у вас такой вентиль?

– Нет у меня никакого вентиля, откуда он у меня будет?

– Предусмотрительные хозяева нынче про запас всем обзаводятся.

– Может, вы свой поставите, то есть жэковский, – смиренно проговорил хозяин, со значением взглянув на дипломат слесаря.

Костырин, перехватив взгляд хозяина, понял намек и открыл чемоданчик. Было время, когда инженер носил в нем техническую документацию, чертежи, служебные инструкции и книги, теперь в дипломате лежали ключи, отвертки, плоскогубцы, пакля – и еще кое-что из слесарных потребностей, но вентилей не было.

– И вообще их нет в жэковских запасах, – посетовал слесарь, – безденежье. Придется вам сходить на рынок – полчаса дела. У рыночных сидельцев многое, что можно найти: нынче к ним перешли все складские запасы.

– Спасибо за совет, но… – не решился на откровение хозяин.

– Я подожду во дворе, – тут же выручил его слесарь, а догадаться о том, чего опасался хозяин, живущий за железной дверью, Костырину было не трудно.

Сидя на скамейке во дворе, Костырин легко вспомнил, кем был хозяин в недалеком, а по сути уже в далеком, в очень далеком прошлом, потому что этот хозяин уже тогда своей совестью жил и в далеком и в нынешнем времени лжи, приспособления и предательства по отношению к людям труда. В хозяине квартиры Костырин узнал человека, который одно время, в силу какой-то коварной ошибки, командовал райкомом компартии. И на всеобщую беду, эти ошибки в подборе ответственных командиров поразили всю партию. В таком огромнейшем, широчайшем распространении этих ошибок не могло обойтись без злой силы, вкоренившейся в людей под личиной оттепели, разрядки, перестройки. Андрей Федорович с трудом удержал себя от желания подняться и уйти – такое отвращение вызвал в нем хозяин квартиры, наверняка, уже хозяин, а не квартиросъемщик.

Костырин работал, а хозяин сидел рядом у двери и молча наблюдал за его работой. Дело свое слесарь делал ловко, со знанием, была видна высокая квалификация мастера.

– А я вас знаю, – вдруг сказал слесарь, наматывая паклю на конец трубы, работа подходила к концу, и Костырин подумал, что надо бы сказать хозяину все, что тот заслужил в глазах инженера и слесаря, а для этого другого такого случая может и не подвернуться.

– Меня многие в районе знают, – сказал хозяин, и на его лице мелькнуло что-то подобное то ли гордости, то ли удовольствия.