Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 52 страниц)

– Ой, Михаил Александрович, вы мне такую задачу задали!.. Я, разумеется, вашу будущую диссертацию с удовольствием, с большим интересом прочту, но искать критических посылок я не способна, откровенно вам признаюсь.

Михаил Александрович молча слушал Татьяну Семеновну, а взглядом он был не согласен с ней, даже поднял руки от стола, как бы намереваясь преградить дальнейший поток ее самонедооценки.

– Вы явно недооцениваете из-за скромности или из-за робости потенциала своего интеллекта, – искренно заметил он. – Поверьте мне, как человеку, много лет работающему по изучению и оценке способностей, людей.

– А вы мне поверьте, Михаил Александрович, что я даже никогда не задумывалась о своем интеллекте, – горячо воскликнула Татьяна Семеновна, – даже о своей интеллигентности не задумывалась и никакой склонности к теоретическим занятиям не замечала за собой.

Директор школы, но больше педагог по призванию и профессиональной практике и психолог по научным занятиям весело и заразительно рассмеялся:

– Не пришлось мне встретить человека, который бы, выпятив большой купеческий живот, толкался среди людей и громко возглашал всем: смотрите, какой у меня интеллектик, какой я интеллигент. Интеллигентность, милая Татьяна Семеновна, по моим наблюдениям, хотя и имеет в некоторой части генетические начала, впитывается в кровь вместе с тем, что усваивает человек от образования и воспитания.

Татьяна Семеновна улыбнулась шутке директора, двумя руками погладила подлокотники кресла, покачиваясь телом назад-вперед, и ответила:

– Если я и могу причислить себя к интеллигенции, так только к инженерно-технической, я – интеллигент рабочих, а интеллигент рабочих, согласитесь, отличается от интеллигента-гуманитария.

– Чем же? – скосил глаза Михаил Александрович.

– Своей технократичностью, – не задумываясь, ответила Татьяна Семеновна как о давно проясненном вопросе.

– Так – отлично! – остался удовлетворенным ее ответом директор. – Надеюсь, что технократия не отрицает значения трудового коллектива в освоении новых технологических процессов и вообще в организации производства?

– Напротив, – живо откликнулась Татьяна Семеновна, – она накладывает особую моральную спайку на производственные взаимоотношения людей. Более того, скажу, что такие коллективные моральные спайки отличают и характеры рабочих, словно накладывая на них электро– или газосварные швы коллективизма, которые сохраняются у них на всю жизнь и наделяют их натуры вроде как врожденным чувством рабочей солидарности.

Заговорив о рабочем коллективизме, Татьяна Семеновна воодушевилась, ее щеки вдруг стали пунцовыми, а глаза загорелись каким-то молодым задорным светом, и она увлеченно стала рассказывать, с какими замечательными трудовыми коллективами ей доводилось работать и как они вместе выполняли производственные планы и решали интересные и важные технические задания, которые были под силу только слаженным, дружным коллективам, а сами государственные, общие задачи становились как бы объединительным ядром коллективной творческой мысли и воли. И все это выплескивалось за ворота завода, и там – на улице, дома, в кинотеатре, в профилактории, на вечернем факультете – над людьми витал дух коллективизма, дух общей заботы, общего коллективного дела.

– И как это было замечательно, какая это была прекрасная жизнь – жизнь с чувством коллектива, где ты была нужна, где тебя ценили, где от тебя чего-то ждали и вознаграждали вниманием и заботой, – закончила она свой вдохновенный рассказ и вдруг отчего-то смутилась, застеснялась, опустила глаза.

Но через минуту подняла голову, и взгляд ее обратился к Михаилу Александровичу с выражением тихой, бессильной печали, а синева глаз ее, казалось, наливалась из бездонной небесной глубины. Она с грустью сказала:

– И все эти величайшие духовные завоевания социалистического общества демократы сожгли в синем пламени либеральных рыночных реформ, где вечным двигателем являются индивидуалистические страсти.

Она замолчала и продолжала смотреть на Михаила Александровича с грустью, в которой тихо и откровенно просвечивалась ее душа.

Михаил Александрович слушал ее страстную речь, глядел в ее синие грустные глаза, угадывал боль ее души и думал: Вырастил вас, дорогая Татьяна Семеновна, трудовой заводской коллектив, зарядил чувством коллективизма, с которым вы живете и сегодня и который будете носить в душе до конца жизни как духовную основу своей натуры. И он с радостью сказал ей:

– Неистребимо у вас чувство коллективизма, Татьяна Семеновна, два года вы не работаете на заводе, а душа ваша там – в коллективе рабочих, выходит, я не ошибся, предлагая вам для оценки свои мысли и наблюдения о детском коллективе.

Она с робким чувством признательности посмотрела на директора, но, сцепив пальцы рук, подняла их к груди и, тихо улыбаясь, сказала:

– Я с удовольствием познакомлюсь с вашими трудами, но боюсь, что не смогу что-то вам посоветовать – нет у меня склонности к теоретическим обобщениям и выводам, – она опустила руки, выпрямилась, словно решаясь на какую-то смелость, и добавила: – А потом, Михаил Александрович, вы уверены, что вашу диссертацию нынче примут к защите на такую социалистическую тему? Ведь тема коллективизма противоречит идеологии нынешних либерал-реформаторов.

– Да, вполне резонное ваше замечание, – откликнулся Михаил Александрович, взял папку со своими заметками на тему о детском чувстве коллективности, поворочал ее в руках с одной стороны на другую и бережно положил перед собой на стол, а не спрятал в дальний ящик ни от себя, ни от людей – мысли о жизни людской с ее главной основой, с ее естественным строем не могут спрятаться в глухой ящик, так как рождаются они, по его убеждению, от чувства души. – Да, верно вы сказали об идеологии либерал-демократов, – повторил он, – они в противопоставление коллективности социалистического общества провозгласили лозунг индивидуализма – заведи свое дело – банковское, спекулятивное, посредническое, воровское, мафиозное, вымогательское, – любое частное дело.

Татьяна Семеновна перехватила его мысль:

– Только не производственное, потому что производственное не заводится, а создается на основе артельно-коллективной организации, где труд кооперируется и как-то, пусть частично, но коллективно контролируется, что частнику невыгодно и накладно.

Он раздумчиво посмотрел на Татьяну Семеновну, согласно покивал головой, продолжил:

– Совершенно вы правы, они боятся, как черт ладана, показа даже маленькой частицы социализма… Но я рассчитываю на здравый смысл научно мыслящих людей. Некоторые из них мне сами рассказывали, например, о том, что в Германии, Франции и других странах классического капитализма пользуются широкой популярностью книги Антона Семеновича Макаренко, этого самозабвенного певца детско-юношеского коллектива как силы и средства воспитания морально-нравственных, основ достойной цельной личности.

– Такая личность не может жить без общественнозначимой идеи, – снова Татьяна Семеновна как бы продолжила высказывание директора, но тут же спохватилась, смутилась, извинилась, и глаза ее заблестели детской невинной синевой.

– Видите, мы уже мыслим в общем ключе, – с довольным, радостным выражением воскликнул Михаил Александрович, поднялся из-за стола перед ней с папкой в руке, говоря с улыбкой:

– Потому читайте мой скромный труд и ищите в нем претворение ваших мыслей в моей идее, – и он громко рассмеялся над своей просьбой. – А когда подойдет пора защиты диссертации, думаю, мне удастся обзавестись не только оппонентами, но и сторонниками, которые помогут мне доказать, что общество в своей воспитательной деятельности не может игнорировать роль коллектива.

Татьяна Семеновна поднялась, взяла папку из руки Михаила Александровича прижала ее к груди, но, оглянувшись вокруг, растерянно сказала:

– У меня нет с собою никакой сумочки, а так я боюсь папку нести, тем более, я хочу побыть на митинге.

– Ну, с этим мы выйдем из положения, – он шагнул за стол, наклонился и достал из тумбы стола небольшую сумку, схожую с портфелем, и сам вложил в нее папку, показал, как ее можно нести, и передал Татьяне Семеновне:

– Вот, пожалуйста, даже на плечо можно повесить.

Татьяна Семеновна взяла сумочку за ручку, помахала ею вроде как для верности, взглянула на Михаила Александровича с улыбкой согласия и обещания исполнить его просьбу – прочесть и оценить его рукопись. Но в тот же момент, как она ощутила в руке вес рукописи, ее охватило чувство ответственности за выполнение просьбы и за качество и цену того, что она должна будет сделать.

Это чувство ответственности вдруг припорхнуло к ней из того времени, когда она работала в конструкторском отделе завода и когда во власти этого чувства совесть ее находилась под постоянным напряжением. Она и сейчас была уверена, что именно то время в какой-то момент сделало ее зрелым человеком и позволило ей глубже осознать то, что чувства ответственности и совести существуют вместе и во взаимной связи. Она думала, что ответственный человек не может быть бессовестным и, напротив, человек с чувством совести обязательно наделен и чувством ответственности.

Но вот сейчас у нее ярко вспыхнула странная мысль. Ей вдруг подумалось о том, что, когда она работала конструктором, ей не надо было выбирать между правильным и неправильным: за нее этот выбор делали объективные непреложные законы математики, физики или химии. А Михаил Александрович неожиданно предложил ей задачу из социальной сферы и просит дать правильный ответ. И какой ответ ее может быть правильный, а какой неправильный в этой социальной сфере, она и сама себе не может сказать. И есть ли здесь непреложный закон, она никогда не задавалась таким вопросом.

Татьяна Семеновна не посмела, однако, спросить об этом Михаила Александровича и, взглянув на него и раз и второй, лишь робко молвила:

– А если я найду в рукописи что-то такое, что, на мой взгляд, по-другому должно толковаться, вы не обидитесь?

Михаил Александрович с восторгом вскинулся, поднял руки вверх и воскликнул:

– Ради Бога, Татьяна Семеновна, это мне будет не только интересно, но будет подкреплять меня в моей позиции при ее защите. Так что вы, пожалуйста, не смущайтесь.

– Постараюсь, – улыбнулась Татьяна Семеновна. – Сроками вы меня не ограничиваете?

– Надеюсь, больше года вам не потребуется, – отшутился Михаил Александрович.

А Татьяну Семеновну он уже узнал как человека обязательного, требовательного к себе и нравственно подготовленного к выполнению высоких требований, поэтому он не посмел указать какой-то срок на исполнение своей просьбы. Он был уверен, что любой срок ею будет перевыполнен. Иметь в своем деле рядом такого человека – большой подарок жизни. А может, это вознаграждение за умение распознавать людей? И, как бы завершая тему разговора, спросил:

– Так вы пойдете на митинг?

– Да, мне очень необходимо.

– Тогда пойдемте вместе, мне тоже надо поприсутствовать, – потом, отойдя к столу, сказал: – Сегодня мы не только будем бороться за спасение больницы, но должны услышать и увидеть, как просыпается классовая идеология рабочих нашего города, и другое – как спадает с глаз пелена мещанского заблуждения у нашей интеллигенции. Так что идемте на митинг – там будет что почерпнуть для дальнейших размышлений.

В то же раннее утро, до начала работы, в гастрономе Галины Сидоровны при закрытых еще дверях так же шел разговор об участии в митинге. Продавцы магазина формально не имели прямого отношения ни к заводской больнице, ни к заводу, но трудящиеся на заводе рабочие и трудившиеся на нем безработные и пенсионеры составляют основную массу покупателей магазина и окружили и наполнили его своей, заводской рабочей атмосферой, так что этот магазин по праву слывет рабочим магазином, а работники его причисляют себя к заводчанам и считают себя обязанными откликаться на заводские события.

И сегодня, по заведенному порядку, вроде как для морально-духовной зарядки, все собрались в зале кафе. Здесь уже скопилось кухонное тепло, и окна, поутру смотревшие на затененную сторону, успели запотеть и туманились сквозь тюлевые шторы.

Петр Агеевич стоял у двери, доставая головой притолоку, смотрел на запотевшие окна, слушал спокойный, негромкий разговор по производственным делам, а прислушивался к своему внутреннему ощущению какой-то странной тишины. Это ощущение росло, набухало в его груди и, казалось, должно было взорваться призывным криком: Надо сегодня говорить о митинге.

Но Галина Сидоровна, словно угадав его состояние, предупредила его. Закончив с предстоящими производственными делами, она сказала:

– Как я вас поняла, все вы имеете желание принять участив в митинге, так? – и услышав очень дружный ответ об общем желании сходить на митинг, тут же поощрительно распорядилась: – Очень хорошо, что мы дружно и согласно откликаемся на намерение рабочих завода побороться за себя, а за одно и за нас. Мы собирали подписи под обращением медиков, этим подали пример солидарности, а может, подталкивали рабочих на этот митинг. Значит, и поучаствовать в митинге нам очень личит. Мы сегодня должны будем увидеть, как общая борьба за всех оборачивается борьбой за жизнь каждого.

Она на секунду остановилась, быстрым взглядом окинула всех женщин, вскользь коснулась этим взглядом и Петра Агеевича. И он тотчас почувствовал, как набухавший в нем пузырь напряженной взрывной тишины, будто проткнутый словами Галины Сидоровны, в миг испустил дух, и Петр Агеевич подумал: Вон, какая вы, Галина Сидоровна, – не сразу себя открываете, а вслух поддержал директрису:

– Это здорово и правильно будет, ежели все, вместе с рабочим классом, народную спайку составим – крепче слитность будет, попробуй, раздроби ее!

На него все дружно и согласно посмотрели, но Галина Сидоровна продолжила:

– Не исключено, что вокруг митинга все может быть. Демократы по-своему воспримут массовый рабочий митинг, а дружки директора и провокацию какую-нибудь подстроить могут. Ко всему надо быть готовыми. В таких случаях объектами провокаций всегда становятся магазины. Наш магазин как раз для этого является подходящим объектом. Значит, нам надо принять все меры охраны. Придется на время митинга магазин закрыть на санитарный час, оставить по одному человеку от каждого отдела на охрану – сами выделите таких девчат. Возглавит охрану Аксана Герасимовна…

– Оборону обеспечить, – кто-то уточнил, и все засмеялись.

– Будет мало для смеха, – вставила бухгалтер, – если подкупленная и подпоенная шантрапа возьмется бить витрины и грабить магазин.

– Вот почему я и затеяла этот разговор, – продолжала с серьезным видом директриса. – Для помощи нам я договорилась, что нам дадут двух работников из вневедомственной охраны милиции. И парторганизация завода выставит к нам пяток рабочих дружинников из числа активных парней, – она улыбнулась с веселым, задорным взглядом и добавила: – Как говорится, береженых и Бог бережет.

– А можно, я приведу своего Полкана? Самый надежный охранник будет, – смеясь и с озорством блестя глазами, сказала полнощекая Валентина из кондитерского отдела, всегда веселая, живая на язык, а задорная дерзость, не сходя, играла на ее лице.

– А что? Собаку, да еще такую, как Полкан, в помощь – хорошая мысль. Пусть Валя этот час прогуляется с Полканом подле магазина, – поддержала Валентину Аксана Герасимовна, как ответственная за охрану магазина, выжидательно глядя на директрису.

Несколько голосов бойко поддержали Валю и кладовщицу. И Галина Сидоровна согласилась, предупредив, однако, об осторожном, предусмотрительном использовании охранной помощи собаки. Было решено придти на митинг к назначенному времени.

Теплое любовное чувство переполняло сердце Петра Агеевича, когда он увидел искреннее, товарищеское отношение к рабочим завода со стороны всех сотрудниц магазина. Он радовался тому, что его новые товарищи, вроде бы стоящие от завода в стороне, относились к рабочим не только сочувственно и с пониманием, но считали себя частью большого рабочего коллектива и жили в ритме его жизни. Да и как могло быть иначе, если все, жившие вокруг завода, имели общее происхождение, источником крови которого является труд рабочего человека. Петр Агеевич ловил себя на том, что мысли его и чувства все еще исходили от рабочего завода, от человека заводской природы, а что еще есть более постоянное и неистребимое, кроме природы? И он не стал отгонять от себя этого ощущения. И с нетерпением торопил время к часу митинга, отчего его работа по магазину необычайно ладилась и спорилась.

Петр все утро с каким-то необычным рвением занимался магазинными делами, и некоторое время не замечал этого своего нервного напряжения. Потом он стал думать о том, чего он ждет от митинга, чего такого, что должно повлиять на его дальнейшую жизнь. И его охватило чувство тревоги от мысли, что митинг не соберется, и все надежды рабочих на победу над директором завода рухнут.

Он боялся, что рабочие и сегодня повторят свою ошибку, когда по своей рабочей честности поверили демократам и отдали им государственный завод. И сегодня по простой советской доверчивости сдадут свои классовые интересы послушным поднятием рук, как те предатели перед сдачей в плен своим врагам. И больше того, вдруг и сегодня впадут в низкое раболепие и откажутся от своего гражданского достоинства и отдадут больницу в руки хапуги, что будет означать добровольный отказ от нормального существования.

Он несколько раз без всякой цели и необходимости заходил в свою мастерскую в углу под лестничным маршем, – пытался что-то искать и, не находя брал в руку ключ, ударял им по тискам или по верстаку, бросал ключ, так брал и бросал молоток, затем останавливался и прямым взглядом смотрел на темную стену. Но глухая темная стена слепо молчала, его волнения, метущиеся в груди, до глухой стены не доходили. И он, разочарованный и огорченный сам собою, уходил из мастерской и широкими шагами и раз и другой измерял двор. Потом зашел в склад к кладовщице, к этой простой, пожилой женщине он заходил не только по делам, но и в тех случаях, когда его душу смущало волнение или непонятная пустота. Он сел на платформу весов и, сам, понимая ненужность своего вопроса, спросил, что сегодня еще требуется в магазине?

Аксана Герасимовна недоуменно посмотрела на него и тихо ответила:

– Сегодня пока ничего не требуют, – на день всего в отделах в достатке.

Посидев несколько минут, он молча ушел, оставив, кладовщицу в недоумении: опытный глаз Аксаны Герасимовны уловил внутреннее волнение Петра Агеевича, но она, догадываясь о причине его волнения, отнеслась к этому спокойно.

Наконец, он задержался во дворе перед входом в магазин, оглянулся вокруг, не найдя, на чем остановить свой взгляд, мысленно сказал сам себе:

Да ведь это мечется и кровоточит моя рабочая совесть. Мне больно сердцем за наших рабочих, за всех рабочих – и заводских и не заводских, за всех рабочих и медиков больницы, за всех больных и страждущих… Черт возьми, больно за всех наших советских людей, что добровольно сдали себя в рабство капиталистам… И за себя тоже больно. Да и то сказать, ведь все мы и не могли предположить, что за всем этим пресловутым демократизмом и либерализмом скрывается коварный обман, злой замысел сдачи всего народа в плен капитализму… Власовщина какая-то.

Он поискал по двору глазами, к чему приложить взгляд и на чем остановить мысль, и, не найдя такого предмета, повернулся, взмахнул рукой, пошел в магазин. Прошелся по торговому залу, спросил в отделах, в чем потребность, за одно отметил, что сегодня с утра больше, чем обычно, набралось покупателей, и догадался, почему люди на всякий случай перестраховываются в связи с предстоящим по соседству митингом, привычка жить настороже стала чертой характера.

Он, однако, облегченно вздохнул – люди ожидают митинга – и вышел на улицу, посмотрел на часы, было одиннадцать, решительно направился к заводу, к бывшей своей проходной. Волнение в груди улеглось: впереди было место предстоящих действий.

На подходе к заводу он увидел, что в одном с ним направлении шли по одному, по двое-трое взрослые мужчины, а на аллее к проходной на всех десяти или двенадцати скамейках уже сидели люди, и подле них стояли группами мужчины, оживленно беседуя. Это были бывшие рабочие завода – пенсионеры или безработные, лишенные бесплатной лечебной помощи. Аллея наполнилась их голосами, головы людей обращались в сторону проходной.

Петр Агеевич увидел, что подле проходной, закрывая ворота, поперек въезда стояла грузовая автомашина с открытым задним бортом, а боковой борт, обращенный к толпе, украшал лозунг на зеленом полотнище Наша сила – в сплочении и организованности! Петр прочитал его почти по буквам и ощутил в груди щемящее торжество и радостное биение сердца. Чуть в стороне стояла специальная автомашина с радиотрансляционными громкоговорителями наверху кабины. От них был проброшен провод по сучьям деревьев вдоль аллеи к репродуктору на крайнем дереве. К проведению митинга, похоже, все было подготовлено.

Петр Агеевич, не задерживаясь, направился мимо сидевших и стоявших мужчин к машинам с намерением увидеть кого-то из организаторов митинга. Он не сомневался, что такими организаторами будут члены заводского партбюро, ибо кто еще может взять на себя такое дело, как проведение митинга, созываемого для борьбы по защите прав трудящихся от хищных хапуг труда рабочего человека.

Из группы мужчин, – толпившихся у предпоследней скамейки, его окликнул веселый задорный голос:

– Золотарев, Петр Агеевич! Что проходишь мимо своих? Присоединяйся к своим одноцеховцам, – к нему шагнул человек с протянутой рукой и доброжелательной улыбкой на круглом, с виду здоровым лицом.

Они обменялись крепким рукопожатием, и Петр Агеевич оказался в тесной толпе бывших заводчан механо-экспериментального цеха и тотчас с праздничным волнением в груди ощутил упругое, горячее дыхание бывших своих товарищей и лишь радостно поворачивался то на один, то на другой голос или толчок под ребро.

– Что-то ты, наш бывший заводской бунтовщик где-то защемился в мышиную нору?

– Клубнику на даче, видно, сторожит…

– Не только! Часто по рынку утром прохаживается – поручение, должно, жены выполняет.

– А может, он там уже свои торговые палатки расставил! – толкнул Петра в бок невысокий, щупленький, с большими карими глазами, похожий на подростка человек лет под сорок. Он заставил Петра отшутиться. Улыбчиво оглядев бывших товарищей по работе, он сказал:

– Палатки – не палатки, а в магазин-гастроном встрял.

– Нечто конфеты продаешь? – подхихикнул кареглазый.

– Нет, для такой деликатной работы с моими лапами, – он показал, поворачивая, свои большие кисти, как бы подчеркивая неизменность рабочего положения, – в кондитеры я не гожусь. Слесарничаю-монтёрничаю пока Левашов Николай сына из плена в Чечне высвобождал. Но за это время газон магазинный восстановил, на котором щофёрничаю тоже… А что делать, коли цех заводской без боя сдали?..

– Да разве только – цех? – весь завод сдали! А сами на улицу подались подметайлами, вот с такими-то рабочими руками, – и крепко, зло выругался неизвестно на кого молодой еще, скуластый мужчина, показав свои сильные рабочие руки. – А кому завод сдали? Жулику! Он даже эксплуатацию не может, как следует, поставить. А мы пришли упрашивать больницу не продавать под фармафабрику… Вот они идут с главврачом во главе плакаться… Тьфу, – и выругался, показывая на колонну медработников в белых халатах, выступившую на аллее.

Колонна, не задерживаясь, направилась прямо к проходной белой, чистой стеной, над ней алели и струились, как лужицы крови, два красных стяга. Впереди колонны вожатым строго и непреклонно шагал главврач Корневой Юрий Ильич. Колонна за ним двигалась в суровом молчании ровными, уплотненными рядами, в ее стройном движении чувствовалась упрямая решительность. Люди на аллее уважительно уступали медикам место и молча ПООЩРяли их напористое движение, их упрямую решимость. И как бы там ни было, а именно они первые подняли голос протеста против обуржуазивания жизни, против всесилия капитала. И их упрямость была всеми понята: ведь медики есть стражи жизни людей труда. А их нынешний протест, проявившийся в призыве к митингу, возбуждал в людях уважение как к праведным бунтарям и борцам против произвола и насилия.

На некотором расстоянии впереди колонны медиков поспешно, почти с подбегом появился Костырин. Поравнявшись с группой рабочих, где стоял Золотарев, Костырин встретился с ним взглядом и позвал его:

– Петр Агеевич, – пойдемте со мной.

Петр, как бы извиняясь, кивнул товарищам головой, послушно, быстро пошел за Костыриным. Его проводили молчаливыми, любопытными взглядами, а рабочее чутье подсказывало, что за этим приглашением у Золотарева стояло что-то связанное с проведением митинга, и эта его причастность к необычному рабочему делу возбуждало уважение. И Петр, поспешая за Костыриным, смутно чувствовал маленькую гордость за себя.

Подойдя к бортовой машине, Костырин сказал парню, стоявшему на машине у микрофона:

– Проверь счетом.

Парень согласно кивнул головой и в микрофон негромко посчитал: раз, два, три… Его голос внятно отозвался в репродукторах, развешанных на деревьях вдоль аллеи.

– Молодцы связисты – помогли нам всем этим радиотрансляцию устроить для озвучивания митинга и запишут на пленку весь ход митинга, – радостно сообщил Костырин Петру Агеевичу.

Потом окинул собравшуюся толпу взглядом, вгляделся в колонну медиков, заполнивших половину аллеи, а другие люди, массами прибывающие к месту митинга, уже вышли из аллеи на обе стороны. Костырин сиял глазами, и всем лицом сиял, и, казалось, всей фигурой радостно реагировал на прибытие людей. Подхватил Петра Агеевича под руку, сказал, заглядывая в лицо:

– Идут и идут к нам люди, а?.. Я вот зачем вас отозвал, Петр Агеевич, видите, люди с красными флагами приходят. Им никто об этом не говорил, по собственной инициативе красные флаги выносят. Что это означает?

– И объяснять не надо, – заметил Петр.

– Верно! Сердце о том велит, живет в нем, в сердце народном, не только память, а чувство социализма, вот… Так я о чем вас хочу просить… Заводские товарищи – Полехин Мартын Григорьевич и другие, возможно, сумеют вынести Красное Знамя, – помните, – вручалось когда-то заводу за победу во Всесоюзном соревновании? Так я прошу вас постоять с ним на машине.

– Я с готовностью, – тотчас, не раздумывая, согласился Петр и тут же поспешил добавить: – И еще – я хотел бы выступить. У меня есть, о чем сказать товарищам рабочим, на счет этого не сомневайтесь, будьте спокойны.

– Я и другие товарищи в вас не сомневаются, ваше выступление – это очень хорошо: вас знают заводчане с большим доверием… Значит, не отходите от машины, чтобы вас не искать, а я отлучусь, – и хлопотливо шагнул за машину. Было видно, что радость от массового сбора людей его переполняла.

Петр Агеевич понял, что у Костырина митинг был первым успехом его организаторской деятельности, первая удача работы с людьми в таком масштабе, первая проверка своих партийных сил. А красные флаги, пусть не многочисленные, но тем более значимые. Волнуемые, легким ветерком, сквозившим в аллее, флаги то поднимались и струились, трепетали над головами людей, то, отяжелевшие, опускались и повисали вниз, то вновь оживлялись и поднимались на встречу чистому полуденному небу. Петр по-дружески радовался за Костырина, и за всех собравшихся людей радовался, за рабочее сознание радовался.

Толпа людей все росла, плотнее к машинам придвигая расплывшуюся колонну медиков. Люди обступали машины с трех сторон, четвертой стороной была стена завода с воротами на запоре. Толпа сжималась все плотнее, начинали работать плечи и локти, особенно энергично действовали женщины, отбирая себе места ближе машинам, их было больше мужчин. Кое-где появились еще флаги, их держали молодые парни – молодая кровь легче подвергается нагреву организованности, массовому народному противостоянию произволу и насилию, молодежь проще вливается в поток и круговорот протеста и сложнее из него выходит.

Привычное напряженное дыхание завода и слитный шум рабочей возни станков и двигателей погасли в говоре толпы, главенствовали женские голоса. Они выкрикивали возмущенное негодование безработицей, угнетением, доведенным до лишения права на жизнь. Разобщенные нынешним порядком бытия, разведенные друг от друга обвалившимся на их головы тяжелым, отравляющим сознание духом индивидуализма и эгоизма, тайно от других занятые гонкой за местом работы и куском хлеба, они быстро забыли или вдруг бессознательно отказались от широкого общения даже с бывшими товарищами, разве только исключая случаи необходимости попросить о помощи и поддержке.

И вот, собравшись в многотысячную толпу, сплачиваясь в ней в плотную человеческую массу, повинуясь непреодолимой силе объединения, они все разом, плохо слыша один другого, громко заговорили. Смешанное с озлоблением раздражение, возбужденное непроницаемой туманностью верховной политики, бессилием и беспомощностью государства, бестолковостью и злокозненностью президентского правления, темной мрачностью будущего, грозящего выморочностью России, – вдруг проснулось в стесненных грудях и потребовало объединения воли, проявления силы.

Это смешанное чувство воспарило над головами людей, запалило их лица, горячим блеском воспламенило глаза и, все крепче властвуя над людьми, вело их к цели коллективной, общей борьбы, смутно рисуя перед ними торжество возможной победы рабочего сплочения. В общем дыхании и слитном говоре толпы чувствовалось, что все пришли сюда с решимостью победы.

К Петру Агеевичу подошел главврач больницы Юрий Ильич. Его глаза через очки сияли радостью. Он возбужденно сказал:

– Состоится митинг, Петр Агеевич! Больше десяти тысяч собралось людей с этой стороны ворот, да с той стороны заводчане обещали подойти, – он от радостного волнения не мог стоять спокойно и все время переступал на месте и топал ногами. – И флаги! Красные флаги принесли люди! Красные флаги – символ победы рабочего класса, а? Петр Агеевич? Я верю людям с красными флагами… И мои медики нашли красные флаги. А демократы говорят, что медики вне политики.

– Это они, демократы, желали бы такого, – заметил Золотарев. – Только сама жизнь подвигает к политике ту же интеллигенцию. Жаль, что не все за красный флаг держатся, отравлены буржуазным ядом.

Из двери проходной вышел знакомый Петру рабочий Сергутин Николай, член партбюро, в руках он нес зачехленное заводское знамя и вручил его Золотареву.