Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 52 страниц)

– И еще один важный аспект, – вздохнув, сказал Михаил Александрович как бы в заключение. – Несмотря на прямое и косвенное оскорбление и унижение школы как государственного института и учителя как его подвижника со стороны нынешних либерал-реформаторских властей, общественно-моральный авторитет учителя остается высоким и непререкаемым, а школа находится под крепостной защитой общественности. Между прочим, это есть замечательная традиция России и русских людей – оберегать школу, помогать ей, как гаранту своего будущего. И то, – как еще повлиять на свое будущее в условиях, когда оно прожигается сегодняшним режимом? – он пообдувал лицо веточкой сирени, потом добавил: – Наконец, со школой связан сегодня и впредь будет связан один важнейший общественного значения вопрос. Буржуазно-реформаторские власти гнетут школу политически, душат идеологически, однако школа остается, и будет оставаться дальше зерном, которое хранит в себе зародыш социализма, как бы ни стремились буржуазные власти обесплодить его. Нам с вами, Татьяна Семеновна, это тоже надо иметь в виду. Или я ошибаюсь? – задал он вопрос как будто сам себе и взглядом ушел в себя, а на губах была лукавая улыбка.

Татьяна Семеновна, однако, поняла, кому задавался этот вопрос и почему он задавался, и что он должен был прояснить для Михаила Александровича, она тоже поняла и поспешно ответила:

– Нет, вы не ошибаетесь, Михаил Александрович, – и живо, энергично подтвердила: – Не ошибаетесь… Хорошо, я согласна с вашим предложением, только вы должны мне помочь в оформлении поступления на работу и дальше помогать в процессе работы.

– Вот и превосходно, вот и чудесно! – с искренней радостью воскликнул Михаил Александрович. – А свои рекламные рисунки в магазине вы дорисуете, и дальше будете рисовать в порядке подработки. Что касается помощи, так недостатка в ней не будет, это я вам гарантирую. А начнем вот с чего. По моим подсчетам, и не только моим, ваш бывший завод может начать собирать своих бывших инженеров не раньше, как через десять-пятнадцать лет. Из этого выходит, что возврата на завод у вас практически не произойдет, край, в течение этого времени. Значит, вам надо менять профессию, в том числе по образованию. С учетом ваших способностей и склонностей стоит приобретать специальность педагога, что не представит трудностей, если поступите на физико-математический факультет заочного отделения пединститута Согласны?

– При вашей поддержке – согласна, – и улыбнулась растерянной улыбкой. – Удивительно, как раньше не пришла мне в голову такая мысль?

– Это вот как раз тот случай не уметь оценить своих прирожденных способностей… Ну, если дело делать, то не будем терять время. На улице стоит моя машина, поедемте за вашими документами для пединститута, а рекламу свою отложите на день-два.

Татьяна только вечером сказала мужу, куда привлек ее Михаил Александрович, муж Галины Сидоровны, и какая открылась перспектива для нее иметь постоянную работу. Петр очень обрадовался тому, что Татьяна будет иметь не только постоянную, но и важную, почетную работу и лишь спросил:

– А ты справишься, Танюша? Ведь это так ответственно – учить детей.

– Справлюсь, Петя, я справлюсь!

– В таком разе поздравляю тебя, – он крепко ее обнял и расцеловал в щеки. – Считай, что наши мытарства без работы закончились.

– Детям об этом скажем, когда я получу на руки приказ, – как ты? – предложила Татьяна.

Петр согласился и с улыбкой произнес:

– Вот как Красновы стали нашими крестными. Вот уж, действительно, мир не без добрых людей.

– Они еще и бескорыстные люди, – добавила Татьяна, достала угол скатерти на столе (они сидели на диване в зале), и стала зачем-то теребить скатерть. – С ними надо подружиться, а в дружбе можно исподволь и отблагодарить.

Петр некоторое время помолчал, затем с решительностью сказал:

– Самая лучшая наша благодарность им будет, ежели мы будем вместе с ними, Танюша, а они, я подозреваю, – оба коммунисты.

Татьяна порывисто охватила мужа за шею:

– Петенька, мы ведь с тобой этот вопрос уже обсудили окончательно…

В эту ночь сон в квартире Золотаревых был наполнен таким миром, покоем и таким счастьем, каких не было в этой квартире с дореформенных времен.

Дальше события в семье Золотаревых пошли спокойной доброй чередой. Петр уверенно, даже увлеченно, хотя и перегружено, работал шофером, а потом к этой должности его прибавилось второе слово – экспедитор. Татьяна поступила заочницей в пединститут, официально по приказу назначена учительницей школы номер сорок и на трудовом юбилее старой учительницы вдохновенно поиграла на пианино и с достоинством вошла в коллектив школы.

Раненая душа

Как-то, когда Петр приехал из очередного рейса и разгрузил привезенные продукты, кладовщица послала его в кабинет к директрисе. Галина Сидоровна внимательно, как всегда выслушала его доклад о поездке, наклоном головы дала знак, что она довольна. Осведомилась, где осталась товаровед Зоя Крепакова, которая ездила с ним сделать заказ на будущее, потом сказала:

– Сегодня поездок у вас не предвидится, пусть пока машина постоит во дворе, а вас, Петр Агеевич, попрошу сходить навестить жену Левашова Николая Михеевича, – и сама перед ним смутилась, виновато улыбнулась, подошла из-за стола к нему и, глядя в глаза, добавила: – За будничной суматохой мы часто забываем о нашей простой человеческой обязанности – помнить о беде ближних.

Она больше ничего не сказала ни ему, ни сама себе, повернулась, шагнула к крайнему стулу, за которым стояла кошелка, наполненная кульками и пакетами, и, будто от смущения, стала суетливо раскладывать их по другим стульям. Петр смотрел на эти пакеты и с чувством стыда думал: А я ни разу не вспомнил о Левашове и о том, что делается в его семье, не подумал. А ведь это я должен был в первую очередь навестить его жену. Дуб! Не хватило соображения и чувства человеческой благодарности. И хотя бы узнать, где он, как и что у него получается с поиском сына. Почему же я такой бесчувственный оказался, что со мной случилось? Ведь я не был таким! Неужели эта проклятая жизнь наша меня извратила?

Галина Сидоровна показывала ему каждый пакет, укладывала их снова в кошелку и говорила:

– Все я вам показываю, чтобы вы там не растерялись при передаче жене Левашова. Ее зовут Людмила Георгиевна, – и, подняв голову, повторила с улыбкой: – Людмила Георгиевна, очень милая женщина, но гордая, вы это имейте в виду, чтобы как-нибудь не обидеть ее раненую душу, некоторые люди в ее положении болезненно самолюбивы.

Петр слушал Галину Сидоровну, ощущая в глазах страшное жжение от чувства стыда. Он отворачивал от директрисы лицо, пряча глаза, и говорил:

– Все понял, все понял, – взял из рук директрисы бумажечку, где она написала адрес, поднял кошелку и торопливо, чтобы не утерять боль совести, широкими шагами вышел во двор.

На улице он приостановился, прочел адрес, прикинул, в какую сторону ему направляться, вычислил троллейбусные остановки и решил пройти пешком, надеясь за это время привести в равновесие свое душевное состояние.

Он оглядывался на проходивших мимо него пешеходов: не замечают ли на его лице печати стыда, так глубоко и больно поразившего его сердце.

Он медленно пошел по тротуару, с осторожностью неся кошелку и предусмотрительно обходя встречных людей: он будто опасался запачкать людей тем нехорошим, противным его природному существу, что как-то незаметно, помимо его воли поселилось в нем и отравило его холодным равнодушием, сделало безразличным и неблагодарным к другим людям, даже к тем, которых он хорошо знал и был им чем-то обязан, как, например, к Левашову.

Несколько минут Петр как бы со стороны рассматривал себя, с усилием пытаясь разобраться в своем моральном извращении, которое оказалось настолько сильным и враждебным, что перевернуло его душу. Он ставил себе вопросы: как, когда, в силу чего произошло такое глубокое извращение его натуры, что он и сам не заметил того, как разум и сердце его оказались неспособными прислушаться к таким внутренним душевным переменам в нем?

В своем прошлом с его атмосферой (а это было советское время и советская атмосфера) он не знал за собой такого отвратительного свойства. Не знал потому, что не надо было по-эгоистически, по-индивидуалистически думать о себе. Эти отвратительные чувства не липли к нему, они не носились в советском воздухе, не толклись перед лицом по комариному, не зудели над ухом, их относило в сторону от него свежим ветром социалистической морали.

Обратив свой внутренний взор назад, в прошлое своей жизни, своего бывшего морального облика, он увидел там совершенно иного человека, нежели он был сейчас. Тот, прошлый человек умел жить с товарищами по работе, с соседями и вообще с людьми по какому-то особенному порядку жизни – сообща, по долгу и чести. Тот, прежний, человек, угадывая в людях потребность в посторонней поддержке и без всякой оглядки, шел на помощь, не требуя никакой ответной благодарности. В жизни того человека было много товарищей и друзей, близких и дальних знакомых, вернее так, – по своему нравственному строю, он был товарищ и друг всем, даже случайным попутчикам в троллейбусе. Тот знатный заводской слесарь был открытым и доступным носителем рабочей дружбы и солидарности, бескорыстного сотрудничества и всяческого содействия успеху, всегда был готов протянуть крепкую руку товарищества и разделить свои знания и трудовые навыки. Горящая внутри общинностью и артельностью жизни и труда щедрость не имела предела во всем.

И вот сегодня, придумав ему поручение посетить жену Левашова, Галина Сидоровна, словно обрызгала его свежей родниковой струей воды, он жадно хлебнул живительной влаги и вскинулся своим задремавшим сознанием и чувством долга перед по-товарищески отозвавшимся к нему человеком. В нем вдруг произошло какое-то большое человеческое просветление, оживление чего-то давнего, что жило в нем раньше и что, выходит, сама жизнь еще берегла в нем.

Он подходил к дому Левашова с такой душевной легкостью, будто у него появились крылья для высокого нравственного подъема. На лестничной площадке он с бодростью нажал кнопку звонка и в это время позади услышал слабый женский голос:

– Вы к кому звоните?

Он поспешно оглянулся – перед ним стояла седая, но еще нестарая женщина среднего роста, с синими блеклыми глазами на исхудалом, но удивительно сохранившем доброжелательную симпатию лице.

– К Левашовым звоню… я не ошибся? – с некоторым смущением и суетливостью со своей кошелкой отвечал Петр, чем подал женщине знак своего доброго намерения.

– Я как раз хозяйка этой квартиры, что вы хотите? – все еще с отчужденной настороженностью спросила женщина.

Петр обрадовался такому сообщению и запросто происшедшей встрече, живо сказал:

– Значит, вы есть Людмила Георгиевна? А я – Золотарев Петр Агеевич, заместивший Николая Михеевича на время его отпуска, пришел к вам от работников магазина и от самой Галины Сидоровны, директрисы магазина.

Пока он говорил, Людмила Георгиевна отмыкала дверь, толкнула ее и доверчивым жестом пригласила Петра в квартиру.

Они переступили порог и оказались в весьма просторной, непривычной для Петра прихожей с живописной картиной, с которой охотники своими иронически оживленными лицами приглашали к участию в веселой беседе. Картина была как бы знаком радушного гостеприимства хозяев, но Петр постеснялся задерживать взгляд на картине и вообще – на обследовании квартиры, хотя она заслуживала того своей, казалось, доисторической планировкой в сравнении с нынешними квартирами, своей просторностью, высотой потолков, ощущением легкого уюта и дыхания.

– Проходите, Петр Агеевич, – любезно пригласила Людмила Георгиевна, указывая на одну из трех дверей, ведущих в комнаты.

– Спасибо, Людмила Георгиевна, но сперва распорядитесь, пожалуйста, содержимым вот этой кошелочки, – подал Петр кошелку, которую держал в руке. – Это вам от всего коллектива магазина.

Людмила Георгиевна выразительно посмотрела на Петра, молча взяла кошелку из его руки и молча пошла на кухню, через пару минут вернулась с опустошенной кошелкой и, возвращая ее, признательно-благодарными, повлажневшими глазами глядя на Петра, тихим, напряженным, чтоб не расплакаться, голосом произнесла:

– Большое, большое спасибо всем вашим работникам. А Галина Сидоровна – золотой человек, как мать родная… Зайдите, посидите несколько минуток, – и через высокую дверь провела Петра в большую комнату, очевидно, служившую залом, с тахтой под ковром, двумя простыми креслами и со столом посреди под кружевной скатертью. На столе – узкая вазочка со стебельками тронутых увяданием белых нарцисс.

Уют комнаты напоминал что-то отдаленное народно-простое, но близкое и трогательное. И две картины на противоположных стенах, передававших тишину широкого ржаного поля и солнечной поляны на краю могучего соснового бора, тоже были из того далекого, родного сердцу мира, который чьей-то злой волей был так грубо отодвинут от нынешней жизни людей со своим мирным простором, ярким солнцем, пронзительным голубым небом с подзолоченными облаками, с красочно расцвеченными лесными полянами под бронзово-светящимися колоннами вековых сосен.

Непривычный теплый, слегка затененный тюлевыми занавесями уют комнаты так подействовал на Петра, что он невольно пристально взглянул на лицо Людмилы Георгиевны, словно желая найти связь между этим необычным комнатным уютом и ее душою. А то, что теплота домашнего уюта создается теплотой женской души, об этом редко задумываются даже гости этого дома: так это стало высокой нравственной нормой русского образа жизни.

Пришла беда – растворяй ворота

Вкрадчиво вглядевшись в лицо Людмилы Георгиевны, Петр заметил, что по ее исхудалому с обострившимися скулами лицу были густо рассыпаны веснушки, а под глазами, где веснушки собирались особенно густо, резко обозначились темные круги, и было понятно, что эти круги легли, чтобы указать на страдания выплаканных глаз, и не надо было что-либо спрашивать, чтобы узнать, какую боль в сердце носила мать по безвести пропавшему сыну.

Петр, глядя на измученное душевными страданиями лицо Людмилы Георгиевны, не мог утаить от нее своей вины в силу ненамеренной забывчивости и, виновато смущаясь, проговорил:

– Собственно говоря, я должен перед вами, Людмила Георгиевна, повиниться за то, что до сегодня не собрался вас навестить, хотя я очень обязан Николаю Минеевичу. По существу, он избавил меня, да, кажется, и жену мою от безработицы и нищенского прозябания, – пока он говорил эту свою трудную речь, он все более чувствовал стыд за свою недогадливость о долге расплачиваться хотя бы благодарением за помощь и все более краснел.

Людмила Георгиевна внимательно слушала, видела его смущение, понимала его и потому так возразила:

– Вам, Петр Агеевич, не за что виниться передо мной, спасибо вам, что подменили мужа, а ваша безработность ко времени нам оказалась, – она даже улыбнулась накрашенными губами, но улыбка эта была такая слабая, что по ней Петр отчетливо видел печать боли души, а крашеные губы были для улицы, которой хватало своей боли. Но и через эту свою боль она нашла в себе силы сказать еще:

– Потом, вас так закружила незнакомая для вас работа, что некогда было думать о чем-то другом, а к тому же вы и машиной занялись.

Упоминание о машине обрадовало Петра в том смысле, что он теперь не занимал места Николая Минеевича и исполнял его работу по совместительству, как дополнительную нагрузку, не требуя никакого возмещения. Не скрывая радости, он живо спросил:

– Вы и про машину знаете?

– Ну, как же! Я почти каждый день кого-нибудь из ваших встречаю и разговариваю, а потом, ко мне уже четыре раза заходили девчата вот так же, как вы, с кошелочкой. Галина Сидоровна, спасибо ей, взяла меня на содержание за счет магазина. Правда, Коля оставил мне сколько-то денег, но Галина Сидоровна платы за продукты не берет, Коля начнет снова работать – рассчитается. А я ведь, хоть и состою на работе, но зарплату уже почти год не получаю, как и все. Так, по сотне-две дают за месяц – да это только на хлеб.

– А где и кем вы работаете? – участливо поинтересовался Петр и хотел было добавить, что его жена Татьяна Семеновна уже почти два года безработная и не может найти работу, и что и он до сих пор жил без перспективы найти работу, а на руках двое детей, но воздержался от такого признания Людмиле Георгиевне, вспомнив о ее материнском горе, которое никаким сравнением не облегчить. А боль души, что выступила серыми полукружьями под ее глазами, так и вовсе не залечить. И вообще, присоединение к одному горю другого разве может облегчить хоть одно из них? Горе – останется горем, если рядом с ним станет другое такое же.

– В нашей заводской больнице числюсь на работе, – печально улыбнулась одними губами, а глаза, подернутые непреходящей грустью, оставались неподвижными. – Больница наша, видать, заводу чистой нахабой стала. Половина персонала уже уволена, кто по сокращению, а кто сам, а оставшиеся врачи и сестринский персонал в таком подвешенном состоянии, что и не понять, то ли ты на работе, то ли нет, а последние дни и вовсе заговорили о закрытии больницы… Да вот наши врачи письмо написали в городскую газету о положении в больнице. Не читали? Покажу, я ее из больницы принесла, – она поднялась, принесла газету, дала ее Петру. Петр нашел письмо, прочитал его, вспомнил разговор с главврачом на заседании у Полехина и подумал, что письмо в газету есть начало открытой борьбы народа за спасение больницы, за свое право на жизнь. Газета, значит, поддержала крик работников больницы, да вот рядом и ее обращение с просьбой прислать отклики на письмо работников больницы. Петр вернул газету и с некоторой тайной гордостью сказал:

– Я был свидетелем, когда ваш главный врач обращался в партбюро и просил помощи в защите больницы.

– Спасибо, хоть есть к кому обратиться за помощью и поддержкой. Вчера в больнице побывал от партбюро Костырин Андрей Федорович и принес кипу бланков с обращением собрать подписи людей в защиту больницы от закрытия. Потом с этими подписями пойдут к директору завода, а нет – к городскому и областному начальству. Вот я уже сегодня походила и больше сотни подписей собрала. Люди даже довольны такой придумкой, а кое-кто и свою помощь предлагает в сборе подписей. Я раздала сотни две листов.

Затем она рассказала, как мечутся все работники больницы от слухов, а теперь и признаков ликвидации больницы, так как заводское начальство не дает никаких денег, отчего ни оперировать, ни лечить, ни кормить больных нечем. А больные идут и идут, плачут, стонут, мучаются. И медработники вместе с ними мучаются душой, и все в них соединилось в одно: страх за себя, за безработность и безысходность, страх за больных, которые умирают на глазах без медпомощи. А заводские хозяева, будто специально избрали способ умерщвлять рабочих. Вот работники больницы и хватаются за малейшие предложения по спасению больницы, значит, и больных людей. Все побежали собирать подписи. Так она, старшая медсестра, разве может остаться в стороне от такого важнейшего дела?

То, что рассказала о себе Людмила Георгиевна, удивило и обрадовало Петра тем, что работники больницы дружно, коллективно поднялись на общее дело, хотя оно и было связано с самозащитой. Он взглянул внимательно в лицо Людмилы Георгиевны, хотел, было как-то поддержать ее участие в таком общем деле, но встретил столь глубоко печальные глаза, что оробел перед ее душевной болью и только сказал:

– У вас еще есть бланки списков? Я бы мог помочь вам собрать подписи. Или чем-нибудь еще помочь вам – вы скажите.

– Спасибо, Петр Агеевич, нынче мне ничего не надо… Спасибо, девчата магазина не оставляют меня одну в моем горе… Мне бы только весточку получить хоть какую-ничто, – что же случилось с моим сыном? – и спазмы рыданий прорвались сквозь все ее усилия, и глаза ее тотчас потухли за навернувшимися слезами. Слезы крупными каплями покатились по ее впалым щекам.

Петр, глядя на Людмилу Георгиевну, вдруг почувствовал болезненный укол в своем сердце и жар в глазах, но сумел сдержаться и, чтобы не выдать себя дрожью голоса, полушепотом спросил:

– А что, Николай Минеевич какие-либо вести подает о себе, где он сейчас?

Людмила Георгиевна стерла произвольно катившиеся слезы, минуту помолчала, опустив голову, затем сказала потухшим голосом:

– Коля знает мое состояние душевное, поэтому он сообщает мне постоянно о себе, три дня назад вот звонил по телефону. В Чечне он сейчас ищет или рыщет, туда его привели следы сына, – она еще раз вытерла все катившиеся слезы, а серые полукружья под глазами еще более потускнели, как захмаренное небо в ненастный день, но она собрала силы и подняла седую голову. – Он не сам поехал в розыски, с ним поехал зять. Дочка наша замужем за бывшим военным. Когда-то одноклассниками были, видно, еще тогда полюбили друг друга и поженились. Он окончил военное училище, служил под Москвой. Все было хорошо, все шло счастливо, но вот попал под сокращение, его часть закрыли, видно, не нужна охрана Москве. Зять первое время пожил под Москвой, устроился на работу в какую-то охранную службу, с этим перебрались в Москву, получает хорошую зарплату, не утратил свои старые знакомства по военной службе, друзья помогают. Друг по военной службе взялся помогать Коле искать нашего сына, по его следу приехали в Чечню.

– А сын, оказывается, туда был назначен на войну. Война-то уже год как замирилась, а сына нашего так след и пропал. Последний раз муж звонил из Чечни, сказал, что на помощь к ним приехал друг зятя, чеченец, который взялся помогать искать, может, могила отыщется сына.

Людмила Георгиевна рассказывала тихим голосом, не поднимая головы. Но Петр видел, как лицо ее все больше морщилось, собираясь в кулачок, и глубоко понимал, что женщина, до предела изнуренная материнскими думами и чувствами по безвестно пропавшему в своей стране по злой воле президента, уже не в силах сдерживаться от слез, и что слезы, безудержно льющиеся из обесцветившихся глаз, стали единственной защитной силой для ее изболевшегося сердца.

Петр почувствовал, как болезненно защемило его сердце от жалости к этой беспомощной, убитой тяжелейшим несчастьем женщине, и что самое горькое для него было то, что он сознавал, что был бессилен чем-нибудь помочь ей. У него возникло желание взять ее за руку и увести куда-то от ее горя. Но куда? Где можно найти такой защитный уголок в стране, сплошь затопленной народным лихолетьем? Он лишь горько поморщился и сочувственно покачал головой.

– Я понимаю, что мужу с ребятами там нелегко, что они тоже извелись и от трудностей и от опасности среди чеченцев. Все мне кажется, что сын мой их ждет, что просит меня: Мама, помоги мне, я жив, вызволи меня. Когда муж звонил мне, так и хотелось ему об этом крикнуть. Но не могу этого сделать, знаю, сознаю, что у него тоже душа терзается.

У нее по щекам уже не катились, а струились слезы, она не пыталась их остановить и даже не вытирала. Она была сейчас в том состоянии, когда ей для облегчения сердца хотелось выговориться, благо, подвернулся слушатель, понимавший ее, и молча, сочувственно, внимал ее рассказу. Людмила Георгиевна приподняла заплаканное лицо и даже чуть тронула губы свои движением, похожим на улыбку, но глаза ее оставались в сумраке серых, мокрых полукружьев. Она доверчиво продолжала:

– Днем я стараюсь как-то отвлечься от своих мыслей и переживаний, то в больницу пройду помочь чем-то, а помощь моя в замирающей больнице состоит только в том, что послушаю об угрозе закрытия и погорюю сообща; то знакомого кого встречу и поговорю и, хотя разговоры одни и те же – невеселые, все об общем горе народном, но все же – развлечение; то в магазин ваш зайду, здесь уж душой немного отойдешь: будто на прежнее наше, на советское, посмотришь, и что-то отрадное в душе шевельнется – а может, люди опамятуются и вернут свое, прежнее, которое, действительно светлое было. Да и вернусь домой словно с облегчением. Но ближе к вечеру начинаю бояться ночного одиночества, и эта большая квартира начинает страшить…

– Квартира эта нам от родителей Колиных досталась, о сталинских временах напоминает, когда даже после войны строили с расчетом на будущую жизнь трудовых людей. Колин отец был первым строителем на восстановлении завода и жилья после освобождения города и получил эту квартиру на большую семью… В то сталинское время такая квартира, конечно, тоже радость людям была: и квартира просторная, а квартплата – мизерная. А нынче эта квартира – полный семейный финансовый разор, на квартплату и коммунальные услуги вся моя зарплата уходит.

– Говорят, что это пока только половина стоимости, – добавил Петр, – Сделают увеличение еще на столько.

– Вот видите, – как жить? Тут не пороскошествуешь при теперешней моей сестринской зарплате. Волей-неволей в хрущевку полезешь. Да, так вот, житейская давняя радость для меня превращается по ночам в ужасную душевную тяжесть. Только приложу голову, только смежатся веки, и вот он, Сашенька мой, передо мной, и потекли слезы мои в подушку… Я человек неверующий, но мысли нет-нет, да и обращаются к Господу Богу и попросишь: Господи, если же ты есть на свете, то услышь меня и помоги мне, верни сына моего. И тут же приходят другие мысли: нет никакого Господа, потому что даже утешения нет мне. И вообще, будь какой-то Верховный Спаситель человеческий, разве он мог бы допустить такую беду на православных российских людей, разве Господь может допустить такое бездушие к целому большому народу? Разве он мог наставить несколько каких-то иродов в образе человеческом на такое злое дело, какое они творят для трудовых людей России, святой христианской страны? Разве мог бы он допустить в этой стране, раскинувшегося на полнеба обиталища господнего, такого злого, дурного, необузданного совестью руководителя как Ельцин? Разве мог бы он, Господь наш, будь он на свете, не отвернуть людей российских от дьявола в образе Ельцина? Не нахожу ответов на свои вопросы. Значит, нет никакого Бога – одни вымыслы, фантазии для утешения души страждущих. Но в таком горе, как мое, они, вымыслы, от болезни душевной не становятся утешением и облегчением. Но все равно, уже по народной привычке – обращение к Высшим силам, вот и шепчу по ночам: Господи, если за какие-то прегрешения ты возводишь на людей свой божий гнев, так пощади страждущих и возгневись в ярости громовой, и обрати весь свой обжигающий гнев на этого человека, навлекшего на миллионы невинных людей по злой прихоти своей или по уродливой глупости своей всесветное горе и несчастье… Так вот ночные душевные муки свои возводишь в гнев против опостылевшего правителя нашего. А может, в этом и есть божье наставление нам? В возмущении общего гнева на злого бесчеловечного правителя?

Она подняла голову и устремила взгляд на Петра. И он увидел просохшие и чуть просветлевшие глаза ее, устремленные на него с немым вопросом, и он вдруг понял, что только гнев духа человеческого и может дать силу сердцу людскому и поднять его на бунтарское возмущение или еще на большее свершение. Но он еще не думал над тем возмущением, которое где-то вызревало, да и не мог думать, что для его вызревания необходимо объединение разрозненного гнева в единый общенародный гневный порыв, способный взметнуться на самый высокий гребень волны моря народного возмущения. Он чувствовал, что сознание его не освободилось из какого-то старого пленения, что оно еще мечется в поисках способа этого освобождения.

Людмила Георгиевна не стала ждать ответа Петра Агеевича на ее вопросы и саркастически проговорила:

– Но поутру поднимаешься с постели только потому, что жизнь не велит залеживаться на кровати, и возвращаешься все к тому же: к покорному согласию с ходом жизни, к заколдованному терпению, – и пошла с одуревшей головой по привычному кругу, зажимаешь стонущую душу и плетешься неведомо куда… А куда? Все к той же тяжелой ночи со слезами и стонами… Да и то сказать: а что сделаешь?

Ее последний вопрос в понятии Золотарева прозвучал как проклятие терпению народному, как проклятие всему тому согласию и всей той обреченности, на которые трудовые люди по бесовскому безволию своему обрекли себя, заслоняясь от всего и везде безответно звучащим вопросом: а что сделаешь? И чтобы не воспалить себя возмущением перед этой несчастной, убитой материнским горем женщиной, он сказал:

– Чем можно в вашем горе помочь? И как возможно вас утешить? Простите меня за то, что не могу дать вам ответы на эти вопросы. Могу только посоветовать вам собраться с силами и дождаться последних вестей от Николая Минеевича.

– Да, да, я понимаю, – тихо произнесла Людмила Георгиевна. – Спасибо вам всем, магазинным работникам, что не оставили меня одну с моим горем… Это самая большая помощь для меня, – она благодарно посмотрела на Петра Агеевича, и в уголках ее глаз снова задрожали незваные капельки слез. А Петр вновь почувствовал острый укол совести за свою непричастность к той помощи, о которой сказала эта плачущая женщина.

Людмила Георгиевна на некоторое время задумалась, согнутым пальцем протерла уголки глаз и опустила в тяжелом молчании голову. Петр хотел было попросить разрешения распрощаться, даже задвигался на тахте, но, внимательно посмотрев на хозяйку, по ее выражению лица, понял, что Людмила Георгиевна еще не все сказала, что у нее накопилось в мыслях за время болезненного, одинокого переживания. Петр задержался, ожидая нового откровения.

Помолчав, Людмила Георгиевна подняла просохшие глаза на Петра и снова заговорила тихим, ровным голосом, но это не означало для нее изменения гнетущих чувств от безнадежности жизни:

– Вот так вот лягу, на ночь глядя, и пошли мои мысли кругом – и все о сыне: где он, что он, какую мученическую смерть принял и за что, за кого? Очень уж хороший парень у нас был: скромный, порядочный, внимательный и по всей своей жизни – добросовестный, и служить в армию пошел по своей добросовестности и честности. Бывало, говорил: Исполнение своего гражданского, государственного долга начну со службы в армии, отдам первый свой долг народу и государству, как мужчина, как это сделал в свое время отец. Вот такой он был у нас. И мы были согласны с ним, от армии не отговаривали, хотя и можно было, имела я возможности отвратить его от призыва… А теперь вот в своей же стране надо его разыскивать или самого, или могилку его… Вот и думаешь, ночи напролет – какой большой грех перед ним я приняла на свою душу?.. От этого и заливаешься слезами по ночам.