Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 52 страниц)

Разом с этим Петр Агеевич постигал суть либерально-буржуазной демократии, свободы и права, которая состоит в том, что все ценности буржуазного общества стали беспрепятственно доступны владельцам крупной частной собственности, так называемой недвижимости, крупного частного финансового капитала и практически стали недоступны абсолютному большинству трудового народа.

Выходит, что когда по телевидению и по радио дикторы или ведущие программ, или комментаторы, или политологи и психологи, – думал Петр Агеевич, – вещают о демократии и свободе в буржуазном государстве, так речь идет не о большинстве народа, а о ничтожном меньшинстве богатых, не о трудовых людях, а о тех, кто наживается на труде рабочих и крестьян. Богатым все: и демократия, и свобода, и право, и само государство с его конституцией, и сладкая жизнь. Для этого им есть резон и потратить капитал, чтобы нанять холуев, стараниями которых трудягам, мне подобным, задурить, запудрить мозги и держать в смирении и терпимости, – думал Петр Агеевич.

Под воздействием этих мыслей и чувств свою воинственность в разговорах с одним из чиновников горздрава Петр Агеевич довел до высокого накала и, когда служащий допустил некорректность и сказал вроде того, что делегаты ничего с ним, чиновником от здравоохранения не смогут сделать, Петр Агеевич, не советуясь с делегацией зло и горячо сказал:

– Нет, уважаемый чиновник, не знаю, как вас величать, мы можем кое-что сделать, – и, показав на пакет с подписными листами в защиту больницы, ядовито проговорил: Потребуется, мы призовем сюда десять, пятнадцать, двадцать тысяч рабочих. Они сотрут в порошок весь этот ваш шикарный офис и вас вышвырнут в окно! – сказано было резко, угрожающе, однако, правильно, и товарищи его взглянули на него в смущении.

Когда вышли из кабинета, Щигров, смеясь, сказал Золотареву:

– А ловко ты, Петр Агеевич, присмирил инспектора, сразу у него и такт появился.

Главврач Юрий Ильич при этом тоже с удовлетворением потер руки и поддержал Золотарева:

– Как ни странно, а именно слова Петра Агеевича привели в чувства и смирение строптивого чиновника. Он тотчас заговорил смиренным тоном, – Юрий Ильич с удовольствием засмеялся, – и принялся советовать, как правильно исправить документы, хотя его совет не стоит ломаного гроша, но такое бывает только перед рабочей делегацией.

– Вот я ему так-то по-рабочему дал понять, что мы пришли не просить, а требовать. Пусть знают, что еще существует рабочий класс, который их, по сути, кормит, – отшутился Петр.

– Правильно, Петр Агеевич, только так и можно заставить буржуазного чиновника уважать простого рабочего человека.

Они стояли в коридоре, чтобы дать возможность курильщикам отвести душу.

– Вообще-то правильно, конечно, что надо заставить уважать человека труда, – откликнулся Полехин. – Однако делать это надо тактично, в пределах вежливости. Припирать чиновников к стене необходимо своей спокойной правотой, опираясь на законы, которые все же еще признаются законами. Нам нельзя перешагивать законы, защищая свою правоту, наша сила в правоте и ею надо пользоваться, а не грубостью.

Ему никто не возразил, все промолчали – о чем?

Поход делегации завершился в областной администрации, у заместителя губернатора, ведающего здравоохранением. К самому губернатору идти не потребовалось, да, кстати, его и не было на месте. А его заместитель только и ждал такую делегацию. Она помогла ему в получении здания больницы и в решении вопроса создания в области центра нейрохирургии, потребность в котором ужасно обострила всколыхнувшаяся волна травматизма. А заводская больница по сути дела имела свободные площади исходя из ее мощности, и он давно, как опытный хозяйственник, зарился на свободные мощности больницы завода, но на пути стоял директор.

Хождения делегации закончились полным успехом. Были даже изготовлены проекты документов о передаче больницы завода горздавотделу, среди которых заглавным был проект письма директора завода с просьбой решить вопрос о приеме заводской больницы с баланса завода на баланс городской или областной администрации и в кратчайший срок снять ее финансирование и материальное обеспечение с завода.

Тем временем, пока делегация ходила из одного кабинета в другой, от одного чиновника к другому, осведомители директора завода из числа госчиновников, которые за определенную мзду негласно содержались директором, донесли ему о действиях рабочей делегации с подписными листами. Директор, разумеется, перетрусил, так что, забыв о существовании телефонной связи, сразу бросился на своем Опель-блиц, полученном в порядке благодарности подношения от фирмы, с которой затевал сделку по больнице, к главе областной администрации, полагая, что тот еще не осведомлен о сборе подписей и рабочей делегации в чиновничьи ведомства.

Но на этот час ему не повезло: глава администрации был в Москве. Директор сменил негодование на огорчение и растерялся. С кем-нибудь другим, кроме главы области, он не привык решать свои деликатные дела. У него тотчас созрел план поехать в Москву и там переговорить обо всем с главой области. Но пока он возвращался на завод, у него созрел другой план – переговорить с руководителем немецкой фирмы о продаже ему больницы. Представители фирмы уже бывали в больнице на предмет определения возможности переоборудования больницы под расфасовочную фабрику фармацевтической продукции.

Но директор фирмы в корректной форме очень вежливо уклонился от прямого ответа. Он ответил, что фирма заинтересована в открытии на базе больницы, которую он сам смотрел, филиала одной из фармафабрик, но надо еще более детально изучить все стороны дела, а потом необходимо устроить аукцион по торгу больницы, иначе все будет походить на сделку, поскольку объект имеет социальное назначение, а он не желает иметь неприятностей. Разговор поверг директора в уныние, тем более он решил ехать в Москву на переговоры с главой области. Он искал причины оттянуть переговоры с рабочими, надеясь, что за это время у него что-нибудь созреет. Больницу, вернее, ее здания и сооружения ему никак не хотелось упускать из рук. И вместе с тем объект был настолько большой и значительный, что его было трудно сохранить за собой. Голова его разрывалась, но, кроме того, чтобы немедленно ехать в Москву, она ничего больше не придумала.

Но выехать в Москву ему было не суждено. На очистных сооружениях предприятия вдруг произошла большая авария. Это грозило не только заводу, но и директору лично большими неприятностями и штрафами. Об этом директор хорошо знал, так как по его вине технический надзор за очистными сооружениями был почти весь снят по случаю сокращения специалистов до непозволительного количества. Органы экологического контроля его предупреждали и были настроены к нему агрессивно.

При возвращении обратно в район члены рабочей делегации договорились, что решение вопроса, который в проекте практически предрешен, не следует откладывать. Волков взял на себя обязательство организовать встречу с директором и проинформировать его о подготовленности вопроса по передаче больницы городу.

Петр Агеевич вернулся из делегации с ощущением того, что он приобрел какое-то новое, еще не осознанное гражданское возвышение, которое привнесло в него душевное утверждение и поднимало его голову. Он думал, что, если удастся отстоять больницу, если удастся вырвать ее у директора еще не в бросовом состоянии, то в общей заслуге рабочей делегации будет и его доля.

Еще он понял, что ощущение гражданского возвышения позволяет ему не только в приподнятом состоянии держать голову, но и гордиться своим гражданским и человеческим достоинством, по-настоящему видеть себя независимым, свободным в своем душевном состоянии. А не угнетенность души, легкость сердца, гордость духа и есть первое, что требуется для осознания личной гражданской свободы и понимания своих прав на звание Человека.

Уличное знакомство

После того, как Петр Агеевич стал систематически наведываться на рынок, он подходил несколько раз к кассе магазина перед его закрытием и просил разменять ему десятирублевку на монетную мелочь – сначала рублевыми монетами, а потом два-три рубля – на десятикопеечную мелочь. Кассирше эта его странность показалась загадочно забавной, и она однажды, смеясь, отсчитала ему монетную мелочь, подозрительно перекосила подкрашенные брови и, с лукавством играя серыми, кошачьими глазами, спросила:

– Зачем это вы, Петр Агеевич, уже который раз меняете десятки на монетную мелочь? Должно быть, с кем-то в какую-то игру играете?

Петр Агеевич предполагал, что кассирша обязательно заподозрит в его обмене денег что-нибудь странное, и не стал играть с ней в загадки, а серьезно ответил:

– Видите ли, Зиночка, с некоторых пор я почти через день должен посещать наш рынок с целью изучения на нем розничных цен, чтобы потом проставлять их на этом щите для сравнения с магазинными ценами и наглядно убеждать наших покупателей в нашей любви к ним.

– Так, а мелочь копеечная тут причем? – все еще насмешничала Зина.

– А вот зачем, – со всей серьезностью продолжал разъяснять Петр. – На рынок я прохожу по восточному или по южному подходу, в зависимости от того, каким троллейбусом подъезжаю. А эти проулки сплошь заняты попрошайками, то черномазыми малышами, то изможденными стариками. Проходить мимо и видеть, как к тебе тянутся грязные ладошки: помогите Христа ради – равнодушно не могу. Как можно пройти мимо такой картины без отклика в душе? Не отвернешься же с видом, что ты не заметил эту черномазую головку и грязную ложечку ладошки, протянутую к тебе с мольбой о копеечке. Рублей, конечно, у меня не хватит.

– Это правда, Петр Агеевич, – горестно сложила накрашенные губы Зина. – Особенно жалко малышей. И откуда, и кто их разбрасывает по предрыночным улицам и научает взывать о милостыне? И кто их матери – видно: то ли цыганки, то ли беженки откуда-то с юга? – и серые кошачьи глаза ее сделались большими и наполнились неподдельной грустью. – Детки-попрошайки – еще совсем малыши и похожи друг на дружку, точно от одной матери, но ведь много их.

– Верно, они от одной матери – от нищей, разоренной России, она разбросала их, голодных и раздетых. И главное, что эти детки еще ничем не провинились ни перед Россией, ни перед ее людьми. А их, если разобраться, выбросили на улицу как нечеловеческие существа. Так хоть сочувствие должно кому-то высказать, хоть кто-то должен за Россию нашу стыд ее на себя принять. Хоть вот копейками откупимся за этот позор, а больше нечем у простых людей, – со злым сарказмом сказал Петр Агеевич и с болью в сердце отошел от кассы. Но, выходя из зала магазина, он мысленно сказал сам себе: Однако, как говорят, все это больше нечем – относительное поНятие, если вспомнить советскую власть, которая умела и ответственность и стыд принимать на себя.

И все последующие дни своего хождения на рынок Петр Агеевич по дороге к рынку рассовывал свои монетки в протянутые ладошки. А на самом рынке он по-прежнему присматривался к базару, изучал, а вернее, регистрировал цены, невольно научался их запоминать и сравнивать их посуточные колебания, как правило, в сторону увеличения и улавливать их тенденции. Он вывел наблюдение, что цены кем-то невидимо, тонко все-таки регулируются и монопольно удерживаются на общерыночном уровне.

Так, ему бросилось в глаза, что растительное масло имеет знак сообщения, что оно изготавливается в различных краях: и краснодарское, и ростовское, и воронежское, и украинское, то есть не только разносортное, но даже разное по дальности привозки, а цены выставляются одинаковые. Не может быть такого, чтобы в разных местах, в разное время, по разным условиям закупал один и тот же предприниматель, думал Петр Агеевич, на разное расстояние доставлял на этот рынок и, в конце концов, продавал его по одной и той же цене. Значит, продает он по высшей цене и не дает другому держать цену ниже.

В этом он однажды убедился. Как-то он застал продажу масла на отдельной стойке по сниженной цене на три рубля. В этом месте собрались все покупательницы масла, а у стойки, где обычно торговали маслом, было пусто. Здесь две продавщицы бойко и расторопно разливали масло, черпая его из тут же стоящего металлического блестящего бочонка, рядом стоял второй такой же бочонок. Кто-то им дал место на стойке, продавцы торопились, они конкурировали и знали свой грех. Петр стоял подле толпившихся покупательниц и размышлял, с какой продажи списывать цены.

Неожиданно к продавщицам этого масла подлетели три продавщицы с той стойки, где масло продавалось по согласованной цене, и что называется с базарной руганью, накинулись на этих продавщиц за то, что те посмели отбить у них покупательниц скидкой с цены аж на три рубля. Продавщицы здесь оправдывались тем, что цену им указал хозяин, а они к ценам не имеют отношения, их дело продавать. А покупателям и масло нравится, и цены приемлемые. Покупательницы дружным хором встали в поддержку своих продавщиц. Тогда конкурентки, защищая свой монопольный порядок и свои уравнительные ставки заработка, пригрозили загрязнить масло в бочонке и сделали к этому попытку. Покупательницы заскочили за стойку, загородили своих продавщиц с их бочонком и подняли такой базарный гвалт, что на них обратили внимание со всех прилегающих рядов. Неизвестно чем бы кончился конфликт, если бы не вмешался в него дюжий молодой человек с лоснившимся, холеным лицом. Он оттеснил разъяренных конкурентниц почти силой, а своим продавщицам создал условия для торговли.

Петр Агеевич еще постоял несколько минут подле конфликтной торговой точки, понаблюдал, как бойко шла торговля под охраной молодого человека. Но тут неожиданно и властно подошла рослая молодая женщина в белом халате, с раскрашенным, как у матрешки, пухлым, надменным лицом, видно, владеющая на рынке административной властью. Она с ходу обратилась к молодому человеку с вопросом, кто позволил нарушать монопольную цену на рынке, согласованную советом рынка. Молодой человек что-то, не расслышанное Петром отвечал женщине. Они поговорили в полголоса между собой, после чего женщина громко разрешила допродать завезенное масло по заниженной цене.

Она повернулась от молодого человека и тут встретилась взглядом с Петром Агеевичем, поняла, что он узнал ее, вздрогнула пухлыми щеками, улыбнулась и вежливо поздоровалась с ним. Затем, скорее, для вежливости, чем по обязанности, приосанилась и спросила:

– За подсолнечным маслом, Петр Агеевич?

– Да, хотелось подешевле купить, да вы эту лавочку закрываете.

– Так уж получается, Петр Агеевич, – и пошла в сторону павильона.

Молодой человек пошел с ней рядом, и Петр Агеевич заметил, как он быстро притронулся к карману на халате женщины. Женщина так же быстро опустила свою руку в карман и держала ее там до двери в павильон. Молодой человек вернулся к своим продавщицам, в полголоса проговорил:

– Продавайте, как продавали, а я буду наблюдать за вами.

Петр Агеевич знал женщину, с которой поздоровался и перебросился несколькими словами. Это была соседка по подъезду из однокомнатной квартиры, которую она купила два года назад. Она всегда в дом проходила бойко, твердой походкой, с уверенным в своем положении видом, расфуфыренная, с вызовом разодетая и раскрашенная, и обязательно с полными сумками в обеих руках. Похоже, перед нуждающимися соседями она жила с вызовом базарной бабы, умела извлекать выгоду из своей рыночной службы, первым итогом которой была покупка квартиры.

Уходя с рынка, Петр Агеевич все думал о рыночных ценах, и не мог понять, каким здравым смыслом руководствуются устроители рыночной торговой суеты. Наблюдение этой суеты нагоняло на Петра Агеевича тоску, потому что за базарной толчеей он чувствовал тягостное напряжение и озлобление борьбы.

Как было просто, думал он, понятно, отлажено в советском прошлом на этом же рынке. Конкуренция в ценах была спокойная, открытая, можно было поторговаться и сделать выбор и по качеству, и по цене. Нынче же никакой возможности нет, чтобы поторговаться, цены стоят сплошной монопольной стеной под вывеской: не нравится – не покупай. Выбор товара допустим лишь по его виду, а не по качеству и цене.

На выходе с рынка Петр Агеевич почувствовал облегчающее дуновение какой-то свободы от рыночного гнета. Но на душе не было облегчения, и это душевное угнетение рождало озлобление против всего окружающего строя, и возникла мысль: Нет, господин президент-разрушитель, от тебя нам не дождаться ни согласия, ни примирения, хоть ты и нагнетаешь его под видом праздника, потому что твой рыночно-буржуазный строй зиждится на непримиримых противоречиях и на борьбе противостояния. А против природы никуда не попрешь…

Южные рыночные ворота выходили в широкий проулок. Его образовывали индивидуальные одноэтажные дома с их обветшалыми заборами, за которыми скрывались небольшие дворы. Они давно приспособлены для складского приюта завозных на рынок фруктов, овощей, картофеля, даже ягод. А дома обросли прилепленными или надстроенными пристройками для заезжих постояльцев – поставщиков южных товаров.

В базарные часы в проулке было тесно от автомашин и пешеходов. Этим проулком люди шли от и на троллейбусные и автобусные остановки главных маршрутов. Впрочем, и основной проход к рынку был многолюден, но здесь его теснили торговые палатки, которые уже до ворот создавали толкучку и суету, так что до территории рынка можно было натолкаться, вот уж во истину, с благословения Б. Ельцина, люди торговали где хотели и чем хотели, не доставало только покупателей.

Петр Агеевич, выйдя с рынка, пошел проулком, и на этот раз на привычном месте, как всегда, встретил сидельца под забором. Он облюбовал себе место в тени старого забора как раз у самого тротуара, так что люди чуть ли не спотыкались об него.

Он приходил рано, почти к открытию рынка. На облюбованном месте, сбочь тротуара расстилал ветхую подстилку и садился на нее, скрещенные ноги поджимал плотнее к себе, чтобы не мешать прохожим, клал на колени истрепанную шапку, осенял крестом облысевший лоб, склонял в покорности голову и почтительно ждал, когда в шапку станут падать монетки. При каждой падавшей монетке он неистово крестился и чистым голосом произносил слова: Да поможет вам Бог.

Петр Агеевич клал в шапку ему из рабочего сочувствия рублевую монету и за несколько раз пригляделся к нему: он не крепко был стар, как желал представиться. Живые, светлые глаза, чистый, бодрый голос, недряблый цвет кожи на лице и шее не свидетельствовали преклонности лет. А неухоженная борода, неопрятные космы, обрамлявшие поцарапанную лысину, были явно для маскарада. Вообще в его образе было много противоречивого: все внешние признаки неопровержимо указывали на его стариковское нищенство, и вместе с тем проглядывалось что-то напускное в неопрятном виде и какая-то комическая артистичность в его благодарениях и крестоналожениях. Все это заставляло думать о нем: какой нравственный надлом должен был произойти в этом человеке, чтобы решиться на столь унизительный ежедневный маскарад? Для этого надо, чтобы в нем сломался его внутренний человеческий стержень, а может быть, он у него не только сломался, а рассыпался в щепки, да так, что теперь не собрать.

Петр Агеевич и на этот раз опустил в шапку монету и решился полюбопытствовать: должно, он верующий, потому как очень искренно крестится и призывает Бога на помощь подавшим милостыню?

– А как же иначе я могу отблагодарить доброго человека? Я молюсь, что бы сделать людям приятное за их щедрость, жалость ко мне, пусть у них появится надежда, что Бог, то есть судьба к ним станет благосклоннее еще более.

Петр стал уходить, но старик, очевидно обрадованный тем, что с ним по человечески заговорили, удержал его с желанием поведать свои философические рассуждения:

– Нынешние богато имущие считают, что все, что они приобрели, все от Бога. А нищие, вроде меня, верят, что все от людей. Это, как больные, верят в доктора.

Ему бросили монетку, он отвлекся к Богу, и Петр ушел с мыслью, что за милостыней под забором сидит не такой уж простой человек, и хотя с надломленным внутренним стержнем, но еще с живой совестью.

Следующие встречи стали, как встречи знакомых людей. Однажды Петр не удержался от распространенного предубеждения к уличным попрошайкам и, увидев, что старик сосет дешевую сигарету, спросил:

– Курите?

– Понемногу.

– И пьете, – указал Петр на монетки в шапке.

Старик не обиделся на его намек, улыбнулся бескровными губами.

– За эти? Нет, не пью ни за эти, ни вообще. Как за воротами завода оказался – завязал. Когда работал, с получки позволял с товарищами.

По его выражению Петр видел, что говорил он честно, не для баловства вымаливал он милостыню. И Петр спросил:

– Много ли удается собрать?

– Когда как: и 20, и 30 рублей.

Монетки, хоть и редко, но бросали в шапку, и старик отвлекался от разговора на благодарения.

– Безработный я, – продолжал старик. – Жить-то надо… Станешь и попрошайничать, да этак честнее – не воровство.

Петр поддержал разговор старика и спросил его, где и кем работал, какую получает пенсию, есть ли семья? На сей раз старик обидчиво промолчал, глядел в сторону рынка с сердитым выражением, как будто там и был виновник его положения. Петру Агеевичу показалось, что он чем-то обидел старика, и простился. Старик и на прощанье не ответил.

Петр Агеевич шел в сторону от рынка и думал: Сознательно ли этот человек напустил на себя это притворство или нужда заставила? По всему видно, он, кажется, не пьяница. А жульничество его невинное, распространилось только на прикосновение к Богу. Но видно, безвыходность положения заставила его взять грех на душу, впасть в маленькое юродство. И вдруг мысли Петра Агеевича обратились к самому себе: Нет, я бы не устал искать другой выход. Я никогда не откажусь от своего рабочего положения. Оно для меня святое. В крайнем случае, пережил бы время в деревне у родителей Тани. У них в деревне нашел бы себе дело по слесарному опыту. Под самой страшной угрозой я не сяду под забор. Но эта мысль показалась ему слишком трагической, и он не мог за нее никакой власти простить. Я только временно подержусь магазина, пока что-нибудь изменится. Я – рабочий! И волна горделивого чувства поднялась в его груди.

С неделю старика не было на своем месте, и появился вновь он не в свое время – с опозданием, сидел в прежней позе, наклоня голову. Петра Агеевича он заметил боковым зрением, узнал издали. Петр Агеевич поздоровался и заговорил, как со знакомым:

– Вы, вероятно, новое место облюбовали или приболели?

– Места нового у меня нет – более подходящего не подберешь, и, слава Богу, не приболел, хоть и сижу под забором… А вы за мной вроде как надзираете, – недовольно хихикнул старик, подняв глаза, похожие на маленькие речные омуты.

Петр Агеевич заметил, что с лица старик стал опрятнее, а по одежде и по манере сидеть оставался очень нищим.

– Да нет, просто мне приходится часто здесь проходить, а мы стали уже как бы знакомыми, – оправдался Петр за свое любопытство.

– К детям и внукам ездил. В Калужской области живут: зять инженером работает, дочка – фельдшером, двое детей-школьников, а зарплату почти не получают. Вот сколько соберу – отвезу, этим и поддерживаю. А что я побирушка – не знают.

– Себе-то что оставляете на жизнь? – поддержал Петр Агеевич дальнейший разговор, уловив склонность старика поговорить.

– Самую малость. Живу я один: жена почти два года тому умерла, тоже безработной сделали, не выдержала нищенской тоски, раньше-то мы жили припеваючи. Так что одному мне много ли надо? Вот и отвожу все детям.

– А с работой как у них, у детей?

– На работе пока держатся, да работа, получается, беззарплатная.

– Значит, и у соседей положение похоже на наше?

– А какое оно еще может быть, коли всю Россию в болото повалили? – он вдруг сбросил с себя напускной вид нищего, выпрямил спину от согбенности и, сверкнув на Петра Агеевича запылавшими глазами, сердито заговорил: – Вот я тут сижу под ногами прохожих нищим, – вы думаете у меня душа с падалью? Я все вижу и понимаю. Мимо меня тысячи людей проходят, а монетку редко-редко кто бросит. Многие, глядя на меня, думают: на выпивку клянчит старик, опустился, дескать, человек в болото гнилое.

– Но ведь и такое случается, – возразил Петр Агеевич.

– Не спорю: бывает и такое. Но такие не чувствуют стыда. Я же стыд в себе придушил, чтобы мои зять и дочка, не получающие зарплату месяцами, не сели под забор наподобие моего, не упали бы в пакостное болото: ради детей на что не решишься. Потом скажу вам: еще не все нищие под заборами сидят, потому их не видно на улицах – вроде как их и нет, а они есть. Сосчитай-ка, сколько их, нищих по России. И в газетах даже пишут: нищие, нищие, нищие – улицы заполонили!

– Так это действительно так, – согласился Петр Агеевич, вспомнив про свое недавнее прошлое. – А газеты что ж, они информацию дают нам.

– На кой ляд мне такая информация, от которой ноль пользы и которую я на себе испытываю.

– Газеты по-другому не могут, они только факты выставляют на общественное обозрение.

– Вот-вот!.. А коли ты влияешь на это общественное мнение, то и объясни честно людям: откуда в России полезло столько нищих, где причина скрыта, и кто виноват в нищенстве всего трудового народа?

– Вы вопросы ставите, но уже, наверняка, знаете ответы на них.

– Да, знаю, – все дело в свержении нашего народного строя… Но я о другом. Видите, сколько мимо меня идет людей, и, может быть, половина из них смотрит на меня с недоверием, а то и вовсе с презрением, отчего я и сижу с опущенной головой, чтобы не видеть их презрения. Вот им надо объяснить, кого надо презирать за то, что скрючил меня и бросил под этот старый забор, – он произнес эти слова с озлобленностью и на Петра Агеевича посмотрел сердито, но спохватился и добавил: – Извините.

– Однако вы мне не ответили, кого вы обвиняете в своем нищенстве?

– Я вам скажу: все мы, нищие и безработные – из ельцинских буржуазных реформ. Это он, Ельцин, вместе со своими демократами-гайдарами бросил меня на дно, и не только меня, а всех людей труда. Это они вырвали из наших рук то, для чего, они, руки наши, Богом предназначены, – работу. Так что не сам я опустился на дно, а потому не меня надо презирать, а тех, кто бросил меня сюда, под забор, причем сознательно, заведомо зная, что я окажусь под забором, как шваль для капиталистов. За каждым капиталистом стоят тысячи таких, как я нищих и безработных. – 0ни все время разговаривали в полголоса. Но с последними словами старик разгорячился и проговорил довольно громко. На них стали обращать внимание прохожие. И Петр Агеевич возразил старику негромко:

– Сказать только об этом – будет не полный ответ на все вопросы. А в чем выход?

Старик отозвался тотчас, не задумываясь:

– Выход сам собою появится, ежели вы мне ответите: почему, зачем отняли у трудовых людей все, что они имели? Вот вам и выход: верните людям труда все до грамма, что у них было, а одним словом можно сказать так: верни мне социализм, Советскую власть. И я верну себе способность стать рабочим, способность выпрямиться по-советски и сказать: Человек – это звучит гордо!

Старик снова заговорил громко, горячо, Петр Агеевич понял, что ему лучше распрощаться. Уходя, он думал с удовлетворением: Нет, не рассыпался в щепки в этом старике человеческий стержень. Он может еще выпрямить этого человека.

Некоторое время Петру Агеевичу не выпадало проходить мимо старика, а когда пошел к нему, то увидел его при исполнении необычной для него роли.

Впереди Петра Агеевича шел мужчина с мальчиком лет восьми. Не доходя до нищего, он дал мальчику монету и указал на старика. Мальчик подбежал к старику, робко посмотрел на него и положил монету в шапку. Старик по обыкновению стал креститься и благодарить, но, когда отец с сыном сделали шаг от него, вдруг отложил шапку, вскочил, взял мальчика за руку и принялся горячо благодарить на этот раз простыми словами, без упоминания Бога. Затем, притопывая одной ногой, запел тем веселым, ласковым голосом, каким поют детям: Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам…

Он, все притопывая и весело улыбаясь, пропел до конца эту песенку, как подарок, как благодарение за милостыню. И день как раз был непогожий, и ручьи по асфальту. Мальчик улыбчиво и смущенно слушал необычного певца. Отец мальчика дал еще большую монету старику и поблагодарил за неожиданное перевоплощение, а старик в свою очередь, уже крестясь, благодарил отца и сына.

Заметив Петра Агеевича, он взволнованно проговорил:

– Не стану больше садиться сегодня: душа с места стронулась. Радостно было когда-то эту песенку петь внукам, да отнята радость, – он надел свою потрепанную шапку, так потрепанную, что трудно было представить, где он мог ее найти, свернул подстилку и пошел к троллейбусной остановке.

Проводив старика взглядом, Петр Агеевич вновь подумал, что человеческий стержень в нем не только сохранился, но еще способен и расцвечиваться, знать, не запросто умирает русский человек. И ему стало приятно и радостно на душе. Но он не удивился своей радости, навеянной уличным нищим, однако сохранившим в себе человеческий стержень.

И все же Петра Агеевича стало донимать любопытство, кто же такой этот нищий старик, и при следующей встрече он опросил его, где и кем он раньше работал, какую получает пенсию. На этот раз старик охотно рассказал:

– В молодости я маленько поглупил, за что два года посидел. После все время на заводе работал лекальщиком.

– Важная и редкая специальность, однако, на заводе не задержали. Утратите, наверно, свою квалификацию, – посочувствовал Петр Агеевич.

– Чего уж говорить – целые тысячи рабочих высокой квалификации под зад получили, кто о нашей судьбе поболел? Демократы да либералы не почешутся… Третий год безработный. За это время жена умерла… оставила меня одного бедовать… А до пенсии на сегодняшний день два года не хватает.

– На работу не пытались устраиваться?

– Как не пытался? Первым делом попытался на рынке приспособиться: собрал домашние запасы, да кое-где еще раздобыл скобянку, разную электроарматуру, гвозди-шурупы и прочее, вынес на рынок… да много нас таких оказалось, не пошла выручка.

– Это мне знакомо, – печально улыбнулся Петр, вспомнив свои рыночные мытарства.

– Потом устроился, было, сторожем – сократили, дворником тоже сократили. Тогда снял свои советские накопления – обувью стал торговать, тут и вовсе прогорел, мои сбережения – тю-тю. Затем, правда, подвезло по второй своей специальности столяра. Фирма подряжалась коттеджи строить – под ключ, даже в Подмосковье подряды имела. Но и здесь заказы кончились – меня на выкинштейн. Тем более, я у них и покалечился – упал из окна, руку сломал, – ни тебе больничного, ни комиссии на инвалидность. Вот так-то, – это он рассказывал между благодарениями за поданные монетки, рассказывал с веселой иронией, без уныния: пока он приспособился собирать монетки. Надолго ли? Петр Агеевич так и спросил: