Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 52 страниц)

Но, по общему мнению, для начала это было неплохо, окутывало духом торжественности, главное – бесплатное предоставление зала, значит, не все люди чураются собраний коммунистов. Есть, есть и такие представители народа, какие понимают смысл и значение для простых тружеников и истории трудящегося народа возрождения коммунистического движения и стараются помогать ему и поддерживать его во всех практических проявлениях. Петр испытывал какую-то важную для себя значительность от присутствия на этом собрании. Всматриваясь в участников и вслушиваясь в их речи, он ощущал в себе такое нравственное состояние, что здесь он нашел то, к чему стремился весь строй его натуры, что последнее время мучительно искал своим сознанием, вокруг чего ходил со своими мыслями, и не мог предметно, как бы в руки свои поймать это нечто. И вот сегодня в эти минуты, в этом небольшом, тихом зале кафе он взял это нечто в руки и почувствовал, что никогда отныне и вовеки не выпустит из своих рук, не уронит силу своего духа с той высоты, на которую она взметнулась, когда он вместе со всеми произнес Присягаю!.

Петр с пылающими щеками оглянулся на своих соседей Красновых. Михаил Александрович улыбнулся ему, поняв его состояние, незаметно взял его правую руку и крепко пожал. Петр ответил ему тоже горячим, сильным, как только могут это делать рабочие люди, рукопожатием. Петр понял так, что подачей руки Михаил Александрович не только пригласил его в свою организацию, но уже и принял его к себе в товарищи.

Когда Аркадий Сидорович сказал, что вопросы, которые предлагались совещанию, получили практическое решение и что совещание на этом можно закончить, подскочил Станислав Алешин и со своей горячей напористостью предложил:

– Нет, не стоит так кончать наше совещание: коль мы уж собрались, я вношу предложение обменяться информацией, что у кого в парторганизации получается. Например, как проводит партийные дела товарищ Полехин на своем Станкомашстрое. Когда-то это была ведущая парторганизация во всем городе, не только в районе.

Аркадий Сидорович принял это предложение в согласии со своим скрытым намерением распространиться о партийной жизни, в которой не только раскрывается способность вожаков первичек, а в целом активность общественной жизни, и спросил:

– Предложение Станислава Алешина я считаю полезным, если товарищи не имеют ничего против. Как? – этот вопрос он сначала обратил к Костырину и Полехину, инициаторам проведения совещания, а потом ко всем остальным.

– Предложение дельное и полезное, – отозвался Костырин, а Полехин кивнул головой. – Потратим еще минут тридцать-сорок. Вы, Галина Сидоровна, не будете возражать, как хозяйка кафе?

– Нет, разумеется, убытка мы не понесем, а понесем – наверстаем, – живо откликнулась Галина Сидоровна.

– Ты, Станислав, внес предложение, так и начни первый, а мы послушаем, да еще, может, и покритикуем, – пробасил горновой.

– Я не возражаю и первым высказаться. Разобщены мы пока, потому полезно будет узнать друг о друге, если, конечно, мы все с политическим интересом и с личной совестливостью и ответственностью, сознательно взялись вожательствовать среди коммунистов, – поднялся и горячо заговорил Алешин, качая своей стриженой головой.

Петр отметил, что Алешин, этот, наверно, не больше, как тридцатилетний, по-молодому крепкий человек, стриженный модно под бритоголовых, вел себя бойко и уверенно и вызывал к себе интерес, и было любопытно, как он оказался среди секретарей парторганизаций, сохранившихся в условиях запрета и преследования со стороны верховной власти, а о позиции верховной власти постоянно, хотя и стыдливо, напоминали и местные власти. Петр уловил его слова и о политическом интересе к вожатости коммунистов, и к личной совестливой ответственности, и к сознательности за взятое на себя дело и подумал, что не случайно Станислав Алешин взялся за руководство какой-то парторганизацией, и с любопытством стал слушать, видать, ершистого и напористого парня.

– Наша парторганизация будет для всех вас нетипичная по современному положению, – продолжал Алешин, словно с удовольствием оттого, что он скажет. – Во-первых, потому, что сохранила половину дозапретного состава, во-вторых, потому что практически не прекращала своей партийно-политической деятельности, в-третьих, наш директор АТП, то есть автотранспортного предприятия Трофимов Роман Андреевич не выходил из партии, не запретил на предприятии парторганизацию и сам остался в ее составе, правда, не демонстрирует этого, в-четвертых, у меня четыре беспартийных товарища уже спрашивали, когда они могут вступить в коммунистическую партию, – бойко, весело, с живым подъемом говорил Алешин, поблескивая смелыми, правдивыми глазами. – Но вы не подумайте, что все у нас идет без пробуксовки, как по асфальту без колдобин, и наши члены партии не охмурялись демократами. А они и у нас кричали до одурения, зарились растащить хозяйство по кускам. Да коммунисты, оставшиеся верными идее партии, не дали развалить предприятие. На этом и произошло первоначальное сплочение парторганизации. Теперь у нас 21 член партии, а было 53. Даже сам бывший парторг сбежал и несколько человек увлек ненавистью к компартии, не станем этого скрывать. От этого мы не ослабеем, а, напротив, в нашей борьбе за социализм. Другие бывшие члены партии остались на предприятии, от парторганизации не шарахаются, но смотрят на нее вроде со стороны. Секретарем меня сагитировал сам директор, говорил: Ты у нас – забияка, тебе и быть секретарем, как безоглядно смелый и дерзкий. Вот какую мне характеристику дал на партсобрании, но коммунисты его поддержали, и теперь все бывшие у нас демократы от меня и сбежали, как побитые собаки. Правда, по началу и мы собрания проводили в специальном автобусе за пределом предприятия. А теперь собрания наши (все больше открытые) проводим прямо в административном зале. Не буду рассказывать про то, как директор с нами работает по производственным вопросам, а мы с ним, у нас обоюдное понимание и взаимоподдержка, а полезность предложений и начинаний обсуждаем коллективно всем составом работников.

Станислав разговорился, голос его стал спокойным и доверительно-товарищеским, даже дружественным, а у молодых людей так всегда и бывает – дружественное отношение легко появляется, коль скоро они убеждаются во взаимном доверии при общем коллективном деле.

– Что же у нас с предприятием? Оно стало, практически, народным, управляемым коллективно. К нам пожелали вернуться четыре водителя со своими автобусами, которые в начале приватизации купили автобусы и попробовали быть самостоятельными, независимыми извозчиками. Предприятие работает без сбоев и безубыточно. В этих условиях все поняли, значение партийной организации, как организатора людей и контролера производственной технологии, за нами, как за каменной стеной, и директор АТП спокойно живет в смысле производственного порядка. Так что вот такая у нас парторганизация. Я же говорил, что наша парторганизация нетипичная, пусть расскажет о себе товарищ Полехин. Его организация в прошлом возглавляла нашего флагмана индустрии. Я кончил, – и сел, не с торжеством, но с довольным видом.

Было такое впечатление, что Станислав Алешин взял свой рассказ большей частью из прошлого или, лучше сказать, из возможного будущего, которым должна будет увенчаться борьба коммунистических организаций. И потому все несколько минут помолчали, потом профессор, не став комментировать рассказ Алешина, сказал:

– Ну что ж, Мартын Григорьевич, вам, видно придется поделиться своим опытом, тем более, о делах вашей организации в районе кое-что известно.

Полехин с готовностью поднялся: он имел в виду и без этого обменяться мыслями с товарищами. Он начал говорить и смотрел на сидящих перед ним таких же мужественных людей, как он сам, с улыбкой, которая, однако, ничего легкого и сладкого не обещала:

– Мне лично интересно было послушать товарища Алешина. Он поскромничал сказать о своей роли в преобразовании своего АТП в народное предприятие, в быстрое развитие его производственной базы, или точнее можно сказать так: ремонтно-производственной базы, в боевом, принципиальном очищении рядов парторганизации и в сплочении трудового коллектива на коллективистско-социалистических принципах. Правда, кое-кто его обвиняет в партизанских и большевистских замашках. Но нам иногда и нужен боевой и наступательный прием нашей борьбы.

Пётр наблюдал за Алешиным и видел, как на слова Полехина он стал лицом пунцоветь – сначала уши, потом шея, затем и лицо, и Петр подумал: Значит, ты только снаружи задира, а нутром – скромный, придержанный стыдливостью.

И другие увидели замешательство и смущение Алешина, и все поняли, что он борется за парторганизацию коммунистов не для славы своей, а для пользы людской, для защиты людей труда от беды, накликанной на них темной злонамеренной силой.

– Откуда вы все это знаете обо мне, Мартын Григорьевич? – несколько визгливо выкрикнул Алешин.

Полехин улыбнулся на вопрос Алешина, с легким прищуром посмотрел на него и ответил:

– Есть у меня знакомые водители из ваших, приходится с ними иногда разговаривать. Между прочим, они подали мысль о том, чтобы в нашем цехе моторном ремонтировать ваши двигатели.

– Нет, это будет накладно нам, – сразу возразил Алешин, – вот если бы помогли нам оснастить наш новый цех.

– Этот вопрос требует отдельного разговора, а сейчас у нас другая тема, – сказал Полехин и повернул разговор в нужном направлении. – Наш опыт партийной работы нарождается в других условиях, чем в АТП, нашему заводу до народного предприятия нынче так же далеко, как теперь нам до социализма. Капитализм в стране набрал силу, овладел всеми базовыми отраслями экономики, финансовыми источниками, командует Кремлем, Белым домом, манипулирует сознанием большинства людей в своих интересах, предал национальную независимость мировому капиталу, на который рассчитывает опереться в нужный момент в подавлении своего народа…

– Уже и форму нашли – натовские миротворцы, – вставил своим басом горновой.

– Да, у них это не заржавеет, – прозвучал звонкий голос в поддержку.

– Так что на пути нашей, народной, борьбы наш капитализм в первую очередь воздвиг крепкую и высокую стену, – продолжил Полехин. – Но нам все равно надо бороться с капиталом, иначе он нас, а потом и наших детей и внуков сожрет с потрохами. На крупных предприятиях, таких, как наш завод, борьбу вести и легче и труднее. Легче потому, что есть возможность в большой массе замешаться от глаз начальства, от нюха хозяина, а с другой стороны, и хозяева боятся большой массы рабочих. А труднее потому, что на большом предприятии хозяевам легче вести наступление на права рабочих. Здесь всегда есть резерв рабочих кадров и, стало быть, есть возможность без потерь выгнать неугодного человека, найти и подкупить осведомителя, штрейкбрехера, в основном из числа выпивох, что держит рабочих в страхе перед угрозой потерять работу, в рабской послушности в силу зависимости, заставляет остерегаться тех, против кого настроена администрация, то есть против коммунистов, шарахаться в сторону от наших призывов и разъяснений. Таким образом демократы изнутри, а либералы-администраторы сверху отсекают основную массу рабочих от коммунистов. Подлую роль играют у нас на заводе руководители профкома, которых подмяла под себя дирекция. Но рабочие завода знают, что в городе, то есть на другой стороне ворот все же существует заводская парторганизация, состоящая из рабочих, как сохранившаяся часть бывшей заводской организации, значит, не искусственно она народилась, а по какому-то закону, по закону пролетарского существования. От этого чувства рабочим никуда не уйти. Нам удалось восстановить популярность нашей парторганизации, создать ей определенный авторитет. К сожалению, от бывшей заводской организации сохранилась официально лишь небольшая часть, но, как говорится, нас мало, но мы в тельняшках, это стойкие, убежденные коммунисты, уверенные в том, что явление коммунистов есть предназначение истории человечества. Почти все наши коммунисты пока работают на заводе, в том числе и я, и положение мое в этом отношении, я считаю, прочное. Генеральный меня терпит как ведущего специалиста в моторостроении, единственное производство, которое дает заводу кислород. Наш авторитет и доверие к нам держатся и укрепляются, или будем говорить так: восстанавливаются благодаря нашим практическим делам. На заводе сейчас парторганизации нет, как организации, контролирующей и ответственной за производство, за социальное обеспечение рабочих. Но на заводе есть коммунисты и им сочувствующие и помогающие, которые отслеживают деятельность дирекции, разоблачают ее антирабочие действия и поднимают протест рабочих против таких действий. Начали мы с того, что принудили профсоюзных руководителей при заключении колдоговора включить все пункты в защиту рабочих, потом следим за их выполнением… Потом отстояли от продажи здания пионерских лагерей, добились передачи комплекса профилактория под санаторий федерации профсоюзов, отстояли сохранение шести детских садов, финансирования Дворца культуры, не допустили ликвидации моторного производства. Тут мне лично пришлось поработать, в том числе выбить расчет за выполнение заказав в министерствах. Практические наши дела придают коммунистам авторитет, воскрешают доверие и надежду, к нам обращаются за советом, за поддержкой, а это означает, что наша заворотная парторганизация обрастает рабочей плотью. Сейчас мы взялись отстоять заводскую больницу, думаем, что и здесь мы одержим победу, – Полехин помолчал минуту, опустив голову и глядя в стол. Молчали и другие, и было очевидно, что все понимали, что он еще не закончил свою речь, и все ждали, когда он продолжит говорить.

И Петр ждал от Полехина какого-то важного, значительного завершения его речи и даже волновался за Полехина оттого, что, как показалось, он затягивал свое молчание. Пока Полехин говорил, Петр в какой-то степени гордился им не только как представителем его завода, где возродилась парторганизация, но и тем, как парторганизация заявляет о своей активности.

Помолчав минуту, Полехин поднял голову, улыбнулся вроде, как сам себе, своим мыслям, окинул улыбчивым взглядом сидевших товарищей и заговорил снова:

– Мы, парторганизация, проверили и себя, и возможность нашего влияния на рабочих в смысле объединения вокруг нас. А дело было такое. Наши хозяева так называемого акционерного общества так распоясались, что, не спрашивая никого, стали вывозить из цехов оборудование – станки и другое – за ворота завода. Открытый наглый грабеж вызвал ропот по всему заводу. Мы решили такой бандитизм пресечь. Предварительно я побывал у начальника райотдела милиции и у прокурора, проинформировал их и попросил у них поддержки. Они охотно вызвались помочь коллективу, прислали следователя, выделили нам в помощь несколько работников милиции для участия в наших постах из числа рабочих, которых мы поставили на проходных, и таким образом предотвратили разграбление завода. Выходит, что рабочие как бы ударили начальство по рукам. Наша общая победа стала событием, которое среди рабочих получило серьезный резонанс, повлияло на их сознание в том смысле, что можно противостоять самоуправству дирекции, если встать по-боевому и сплоченно всей силой коллектива. А следом вот должны провести серьезную акцию вокруг больницы, не допустить ее закрытия и продажи зданий и сооружений, в чем призываем вас оказать нам помощь – привести людей на митинг. Если он нам удастся, то все поймут, в чем состоит наша сила. А сила уже сама по себе выбирает направление действия, вот тогда, может и мы учредим народное предприятие по вашему примеру, товарищ Алешин, – и широкая улыбка светло озарила его полное круглое лицо, согнав тень усталости. Он шумно вздохнул и продолжил тихим голосом: – А пока нам предстоит нелегкое накопление сил парторганизации. Но мы отбираем только тех, кто приходит к нам сам в силу своего самостоятельного убеждения и уверенности в крепости своего духа. Перед нами укором стоит идейно-моральный позор нашей бывшей большой организации, и мы не можем из этого позора не извлечь урока… А рабочий класс, он что ж? Он всегда несет в себе свое классовое ядро, надо только уметь поджечь его…

В это время порывисто открылась дверь и на пороге ее встала возбужденная и раскрасневшаяся Татьяна Семеновна. Но, увидев в зале незнакомое собрание, она растерянно охнула, извинилась и шагнула было назад. Однако Галина Сидоровна успела, как и Петра, схватить ее за руку и задержала, объявив собранию:

– Это наша работница, Золотарева Татьяна Семеновна, жена вот Петра Агеевича, – и, увидя в ее руке папку, спросила: – Какие это у вас бумаги?

Пока Татьяна Семеновна стала отвечать, Полехин ее представил по-своему:

– Это тоже представительница нашего завода, бывший инженер-конструктор, а ныне вместе с мужем безработная. Стали не нужны ни высоко квалифицированные рабочие, ни инженеры-конструкторы.

Татьяна Семеновна освободилась от растерянности, грациозно наклонила голову в знак приветствия и ответила Галине Сидоровне:

– Я думала, что здесь собрались наши, магазинные, поэтому так смело вошла… А принесла я списки с подписями в защиту больницы… Пятьсот подписей собрали мне женщины из конструкторского буквально за два часа, пробежались по цехам и вот… Рабочие дружно отозвались с решимостью отстоять больницу, – Татьяна Семеновна была явно возбуждена и не сдерживала радостного волнения. Ее переполняла радость оттого, что сначала в конструкторском отделе, а потом и в цехах дружно был поддержан призыв больничных работников отстоять существование заводской больницы, и она так легко и быстро собрала пятьсот подписей, а на каждом листе остался отпечаток ее участия в общем, большом деле, и ее сердце какими-то емкими и радостными ударами отмечало это участие ее в общественном движении, а то, что еще недавно сердце дало сбой, забылось, и сегодня оно, сердце ее, замиравшее от радости, вдруг взметнулось вверх, как на бурной волне морского прибоя.

Татьяну Семеновну оставили присутствовать на собрании и усадили рядом с мужем, присутствие которого она заметила тотчас, как только перешагнула порог, а потом и чувствовала его физически, и в сердце ее нашлось место для радости от его присутствия на этом собрании.

– Вот вам пример того, как парторганизация может обрастать рабочей плотью – практическим проведением общезначимого дела, – сказал Полехин. – Спасибо, Татьяна Семеновна, за участие в проведении в действие решения нашего партбюро.

– Извините, Мартын Григорьевич, что прерываю вас, – возразила Золотарева с детской наивностью, – я очень рада за мою помощь парторганизации бывшего своего завода. Но подсказала мне такое поручение секретарь нашей магазинной партячейки Зоя Сергеевна Крепакова. Сбором таких подписей занимались все работники магазина.

– В таком случае, – воскликнул Полехин, – вам всем и Зое Сергеевне наше большое спасибо и за помощь, и за солидарность с нами и с работниками больницы… Ну, я кончил, – обратился он к профессору.

Аркадий Сидорович, будто обрадовавшись обращением к нему, энергично поднялся и предложил высказаться Крепаковой, коль была названа ее фамилия. Зое Сергеевне тоже было о чем рассказать, хотя парторганизация ее была и небольшая. Она рассказала и о газетной витрине магазина, где вывешивается газета Советская Россия, и о распечатке отдельных статей из этой газеты для покупателей, и к этому покупатели уже привыкли и разносят статьи вместе с покупками, и о беседах работников с покупателями о советской торговле и ценах в ней, и о событиях в стране и в городе, и о сборах подписей во время выборов, словом, обо всей многообразной работе с людьми, которые посещают магазин, и это привлекает людей в магазин не только за покупками, а как в своеобразный клуб.

Интересными, как отметил Аркадий Сидорович, сообщениями поделились и другие выступающие, и Аркадий Сидорович, наглядным образом обращаясь к Костырину, завершая собрание, сказал:

– Наше сегодняшнее собрание, Андрей Федорович, послужит хорошим примером для будущего райкома партии.

Петр внимательно слушал все, о чем говорилось на собрании, и с интересом отмечал в памяти, как проходило собрание. Непринужденная товарищеская атмосфера, веселые критические отклики на высказывания участников собрания не заслоняли от его внимания то деловое настроение, с которым закончилось собрание. Но все время, которое протянулось на собрании, его внимание, было занято и Татьяной. Как только она села рядом с ним, он почувствовал какое-то жаркое излучение, идущее от нее. Взглядывая украдкой на ее лицо, он видел небывалое, давно не появлявшееся на нем возбужденное, радостно светящееся воодушевление. Он знал, что такое воодушевление является отражением волнения в ее душе, пробуждением какой-то трепетности ее духа, и радовался за жену.

Взглядывая на нее, он старался угадать, чем, вызван такой ее душевный подъем, – тем, что она выполнила общественное поручение и оправдала доверие, или тем, что неожиданно побывала за долгое время на заводе, вдохнула воздуха конструкторского отдела, заводской производственной атмосферы, или тем, что люди завода откликнулись на трагический призыв о спасении больницы?

Он глядел на жену таким откровенно влюбленным взглядом, что она смутилась этого его открытого выражения чувств в присутствии посторонних, и протянула под столом свою руку к нему и сжала поданную им руку, как бы призывая к успокоению. С собрания они вышли рядом и почувствовали в этом какое-то знамение для себя.

Знаем, куда едем, и все же едем

К Золотаревым вернулась прежняя возможность ездить на работу вместе. Это было не то чтобы радостное, но очень приятное условие жизни, которое светло украшало взаимные семейные отношения и устои жизни и всегда слегка волновало. Но за последнее время проклятая жизнь отобрала и эту маленькую радость, они уже как-то отвыкли от такого сладкого времяпровождения, когда ходили на работу вместе – безработица и нищета отодвинули в небытие все, что составляло большие и малые радости жизни, из которых складывались ощущения семейного счастья.

Детей уже около месяца не было дома, они уехали в деревню к бабушке и дедушке повольничать, откормиться, отплеваться от городской гари, как говорила бабушка, увозя внуков. Первые дни без детей, особенно матери, было пусто, одиноко и грустно, но понимание того, что они живут в лучшем, даже в чудесном мире, привело родителей к душевному равновесию.

Так вдруг произошло, что детей как бы заменило обоюдное приближение их друг к другу; ласки и нежности к детям теперь, в их отсутствие, обратились у них во взаимность отношения одного к другому. Татьяна и Петр, сами того не подозревая, сблизились сердцами между собой, будто потеплели душами, будто высветились друг перед другом чем-то новым. Разом с этим перед ними вдруг чудным образом предстало наличие работы и какое-то общественное признание, и причастие к общему делу. И сегодня на работу шли с радостной легкостью в груди. Выйдя из подъезда, Татьяна придвинулась вплотную к мужу и взяла его под руку. Петр, оглянувшись – не видит ли кто их любовных побуждений, крепко прижал ее руку к себе. Потом они побежали к остановке, чтобы успеть на троллейбус, держась за руки. Они успели на заднюю площадку, но перед ними еще вползал, опираясь на клюшку, старик-инвалид. Петр подхватил его под мышки и поставил в троллейбус. Старик обернулся, смеясь, посмотрел серыми, еще ясными глазами на Петра и сказал:

– Спасибо, добрый молодец, когда-то и я точно так же поступал перед немощью других, а теперь – видишь ты, – он поднял клюшку как виновницу его беспомощности, и стал протискиваться с площадки в проход. Перед ним, вжимаясь в общую массу тел, расступились. Потеснившись, дали место и Золотаревым и как-то незаметно подтолкнули Татьяну в проход, Петр встал за ней.

Татьяна, всю жизнь ездившая общественным транспортом – троллейбусом и автобусом, привыкла к тому, что задние площадки всегда наполнялись пассажирами битком, как правило, молодыми мужчинами и парнями и все были, как на подбор, сильными. Она так же заметила, что здесь всегда соблюдалась вежливость и уступчивость, а когда надо, проявлялся молчаливый повелительный обжим для плохо державшихся на ногах или пытавшихся нарушить трезвый порядок и правила задней площадки.

Старик-инвалид, протиснувшись в проходе, остановился, держась свободной рукой за спинку сиденья, на котором полуразвалился молодой человек, правда, с бледным, усталым лицом, а ночная смена легко угадывалась по лицу и глазам человека. Но старик, переживший не одну тысячу томительных ночных бдений, с полным правом прицелился на парня:

– Может, уступишь старому инвалиду? А то развалился господином, а здесь ведь – троллейбус, а не господская гостиная.

Молодой человек устало посмотрел на старика с полной отрешенностью на бледно-сером лице, с заметным усилием уморенного человека поднялся, говоря:

А я и есть – господин.

– Господа разваливаются в мерседесах и фордах, – ворчливо заметил старик, с кряхтеньем усаживаясь на освободившееся место. – 0, Господи, твоя воля, жили раньше как люди, все – товарищи друг другу, и – на тебе, одни – господа, другие – не поймешь кто.

– Как не поймешь? – обернулась к нему бледнолицая, но с подкрашенными скулами, светловолосая сердитая соседка. – Мы теперь для них – быдло.

– То-то, я и думаю, – хихикнул старик, – раньше, бывало, меня примечали; садись старик или папаша, а ноне: посторонись, старик, не путайся под ногами. Слышите: сторонись, не путайся тута, он, дескать, молодой, сытомордый, в господа торопится.

Его ворчание слушали молча, с ироническими улыбками, а после очередной остановки, когда новая толкотня уплотнилась, тотчас заговорили на начатую тему.

– Нынче шибко стали приучать нас к господам.

– Да и не очень-то успели.

– Чего ж там? Сами-то господа пока что свое приученье тихо делают и то меж собой.

– Зато слуги стараются по телевидению и по радио. Товарищ не услышишь, хотя вроде, как и не запрещается.

– Само общество пугливо шарахнулось от товарищей – вроде как гусь свинье не товарищ.

– Да окликни господина товарищем, он шарахнется от тебя, как от прокаженного, если только пинком не даст.

– А вы заметили, что те, которые в господа уже одной ногой вступили, особенно о том не шумят?

– А чего им горлом шуметь? За них вон вся загородная округа шумит с трехэтажных дворцов с металлическими кровлями, расцвеченными балконами и широченными лоджиями.

Тот, кто это произнес с кипящим злом, ничего нового, даже в смысле демонстрации зла, не сказал: все видели, как ускоренно, будто в специальном марафоне, застраиваются и благоустраиваются городские окраины головокружительно роскошными дворцами вычурной архитектуры по проектам, выписанным из зарубежья.

На несколько минут разговор запнулся, будто от удивления, и в троллейбусе на короткое время воцарилась задохнувшаяся тишина. И было как-то удивительно: только что звучали насмешливые, ироничные и злые голоса о господах и вдруг умолкли, словно люди шапки сняли перед дворцами. Но вот вдруг на задней площадке кто-то рассмеялся молодым, задорным голосом:

– Господские гетто! Обычно в буржуазных странах окраины городов обживают бедняки, украшая их своими трущобами, а в российских городах загородные окраины облюбовали господа для своих дворцов. Уже одно это говорит, что российский капитализм строится шиворот на выворот.

Возмущенный женский голос снова повел сердитый разговор:

– В газетах пишут: по 80 – 100 миллионов господские трущобы стоят. Спрашивают: из каких таких заработков накопили за годы реформ? Тут на хлеб сбиваешься, а они…

– А чего спрашивать: из зарплат – не из зарплат? все оттуда – из вашего кармана… тьфу! – громко плюнул пожилой мужчина с бледно-серым цветом кожи на лице, плюнул на простонародную доверчивость, на людское сомнение в том, что на смену высоко морально-нравственного советского жизнепонимания на российскую землю возвращается безнравственный, аморальный мир с эгоистическим двигателем наживы путем обмана, ограбления, эксплуатации простых людей труда, наконец, плюнул на ослепленное, очумелое равнодушное терпение к мироедам со стороны трудящегося российского люда.

Вглядываясь в изможденное лицо зло сплюнувшего человека, Петр вдруг почувствовал болезненный укор своей совести, но этот укор был не от равнодушия, не от слепого терпения, а от беспомощного бессилия, и неожиданно для себя еще раз сделал вывод: Но в одиночку ничего не добиться, надо организовываться. А разговор продолжался:

– А ведь верно: стотысячная зарплата нашего директора, не от нашей ли мозоли отколупывается, за что и господином директором величается?

– Господин директор – это звучит! Не то, что господа рабочие, – расхохотался и тот парень, что уступил место старику. – Ну, еще – господин мастер…

– Что, видно, допекли?

– Довели, а не допекли: по три ночи в неделю сверх нормы вкалываю, а зарплату господа четвертый месяц не платят.

– Бросил бы этих господ.

– Бросишь, а куда подашься? – горько откликнулся парень. – От одного господина к другому?

Как бы с намерением вывернуть горячую боль кто-то от передней площадки надтреснутым голосом проговорил:

– Что сам президент в своих обращениях к дорогим россиянам ни разу еще не употребил слово господа? С чего бы так?

– Равно, как и слово товарищи не выговаривает, – пошли переговоры между площадками. – Чует кошка, чье сало слопала. Вот и боится президент показать, как расслоил народ на господ и бесправных нищих. Понимает: весь народ к господам, не отнесешь в наших, российских, понятиях, а чужим трудовому народу боится открыться – все-таки всенародный, вот и вертится, как змей на сковороде.

В троллейбусе дружно рассмеялись, а над президентом только дружно и посмеяться, – чем еще рассеять злость на него? Может, обманутый народ и понял, что его обманывают, но все-таки соглашается на обман, – иначе бы воспротивился, – вот чудо! А может, этим облегчается угнетение душевное в народе от негодования на свою глупость, позволившую себя обмануть человеку, не заслуживающему не только доверия, но и уважения.

Очередная остановка позвала многих пассажиров на улицу, в троллейбусе стало свободнее, но и продолжение разговора о господах и слугах уже не возникло.

Петр и Татьяна ехали дальше. В течение всего дорожного разговора пассажиров они с улыбками пересматривались друг с другом, отвечая на реплики своим молчаливым согласием, а когда реплика была более язвительной, Татьяна улыбалась шире и в знак согласия наклоняла голову. Вообще, разговор в троллейбусе сплетался как бы приперченный, отчего большинством пассажиров поддерживался согласием и одобрением. А о господах поговорить в присутствии большого количества разных людей, возможно, и тех, кто стоял близко к господам, было в самый раз.