Текст книги "Утраченные звезды"

Автор книги: Степан Янченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 52 страниц)

– Метров двести еще… Вот-вот съезд вправо:

На съезде Петр свернул в лес и еще несколько проехал, пока Анастасия не остановила перед небольшой поляной. Она указала, как надо поставить машину, чтобы ее хорошо можно было просматривать. Лес стоял тихий, без шорохов, только кукушка весело забавлялась сама с собою. Деревья еще не создали лиственную сень, лишь как бы набросили на голову и плечи тонкую, прозрачную светло-зеленую накидку.

Петр вытащил ключ зажигания, соскочил с подножки машины, захватил из кабины монтировку, предусмотрительно запер свою дверку, после чего обошел машину кругом, осмотрел колеса, мимоходом прострелил глазами округу и заметил, в каком прекрасном месте Анастасия остановила машину, видно оно давно было облюбовано предпринимательшей на своем торговом пути. Расстилавшаяся влево поляна уже ярко и густо зеленела, над машиной широко распростер свои узловатые, как пальцы старика, еще совершенно голые сучья могучий дуб. За дубом – сонная с зимы сумрачная, пронизанная солнечными лентами чаща, а на опушке поляны по обе стороны от дуба буйно цвели большие кусты черемухи, и черемуховый аромат сгустился на опушке духовитым настоем… Петр с наслаждением глубоко вдохнул этот сладковатый лесной весенний аромат, несколько раз поднял и развел руки, чтобы полнее набрать в грудь хмельного воздуха.

Тем временем Анастасия вблизи машины, в тени черемухового куста расстелила скатерку, нарезала хлеба, затем так же нарезала ломтиками аппетитную розоватую ветчину, несколько свежих помидорчиков, очевидно, из пригородной теплицы, специально купленных для этого случая на рынке. Все это она аккуратно разложила на бумажные тарелочки, а между ними поставила две бутылки – одну с минеральной водой, другую с вином незнакомой Петру марки, и пластиковые стаканчики и позвала Петра к столу. Петр подошел и, взглянув на привлекательный стол, не стал доставать свой бутерброд, чтобы не обескураживать хозяйку, опустился на колени подле скатерти.

Анастасия прилегла к скатерти боком и, лежа, дотянулась до его плеча, прижала к низу, насмешливо говоря:

– Ты садись поудобнее, весь обед не просидишь на коленях.

Петр сел удобнее, протянул ноги сбоку скатерти, оставив хозяйку по другую сторону стола. Но Анастасия, будто ухаживая за гостем, все же подвинулась к Петру, взяла бутылку с вином, наполнила стаканчики и поднесла один из них Петру, говоря:

– Ну, за успешную поездку и за знакомство!

Петр услышал сладко-терпкий аромат заморского вина, а от дыхания Анастасии на него пахнуло жаркой похотью сытой женщины и все это тотчас вызвало в нем отвращение. Но у него хватило силы и такта сдержать себя, он вежливо отвел руку Анастасии и сказал твердо:

– Нет, я не могу вино пить, прежде всего, потому, что я за рулем, да еще на чужой машине, что само по себе есть нарушение, а тут еще и вино, нет, подальше от греха, я – воду, если можно.

Анастасия разочарованно и кисло скривилась, демонстративно выплеснула вино из его стаканчика, как бы подтверждая разумность водителя сидеть за рулем трезвым, но одновременно жест этот не скрыл ее огорчения и недовольства. Петр взял из ее руки пустой стаканчик, наполнил его водой, протянул, чтобы чокнуться… Анастасия с горькой миной, но с вызовом чокнулась и выпила вино, Петр пересохшим ртом выпил воду, вторично налил и опять с удовольствием выпил. Анастасия тотчас налила себе вина и с вызовом вторично выпила. Но Петр сделал вид, что в этом ее действии ничего предосудительного не усмотрел.

Они стали закусывать, да и время для этого подошло, если считать его от восхода солнца, так что незаметно ушли и помидоры, и бутерброды с ломтиками ветчины.

Она с первых двух стаканчиков неумеренно оживилась, громко развеселилась и стала рассказывать веселые истории из своей былой практики торгово-инспекторской работы, где присутствовали выпивки, ресторанные застолья и даже пикники. Свои рассказы она пересыпала забавными, сальными с грубыми непристойностями анекдотами. Лицо Анастасии и без того румяное от вина густо раскраснелось, глаза маслянисто заблестели, лоб и щеки лоснились от пота, вызванного, отнюдь не винным, а каким-то другим внутренним жаром.

Петр молча слушал женскую похвальбу, понимая ее состояние, не скрывал свою неприязнь, но сдерживал себя от того, чтобы не обидеть и какой-либо неосторожностью не оскорбить ее. Время, однако, незаметно шло. Постепенно Анастасия успокоилась, видимо, первое винное возбуждение улеглось и приобрело, хотя и крепкий, но уже спокойный жар, первая возбудимость улетучилась из крови вместе с винными парами. Последующие стаканчики выпиваемого вина уже не вызывали в ней всплесков повышенного буйства. Но женщина пылала сладострастием.

Петр с любопытством наблюдал за горячечными мучениями Анастасии, она то вспыхивала до опасной дерзости, то, как в лихорадке, чувствовалось, внутренне дрожала, то приходила к веселому благоразумию. Он уже прекрасно знал лукавство некоторых женщин, в своей жизни ему приходилось защищаться от их проверок его мужской верности. Он отодвинул от себя все недоеденное съестное и энергично поднялся, поблагодарил за угощение и прошелся в сторону от стола.

– Полежал бы еще, отдохнул бы, Петр Агеевич, – слащавым голосом предложила Анастасия.

– Спасибо, Анастасия Кирьяновна, мне по шоферскому делу сподручнее в кабине машины, – отвечал Петр и пошел к машине, сел в кабину.

Анастасия перекатилась подле скатерти с боку на бок, потянулась всем телом, запрокинув руки и напряженно выпрямив ноги, полежала в такой позе несколько минут, затем быстро вскочила и с какой-то недовольной поспешностью стала собирать остатки съестного, завернула все в скатерть и узел положила в кабине себе под ноги. Петр заметил во всех ее движениях какую-то нервозность и сердитое недовольство его поведением, понимающе внутренне улыбнулся бунту здоровой, сытой женщины за потерю надежды на удовлетворение сытости.

Выехали на дорогу, Петр пустил машину на полную мощь. Анастасия сидела рядом надувшаяся, ушедшая в себя, злясь на Петра и на себя. На себя она злилась за то, что не сдержала себя перед Петром и нерасчетливо потерпела неудачу с мужчиной, кажется, первый раз, не сумела найти подход, как овладеть этим моральным Петром.

Петр молча посматривал на нее с насмешливой улыбкой, потом сказал:

– Не сердись, Анастасия Кирьяновна, я ведь на тебя не сержусь.

– А тебе за что на меня сердиться? – удивилась Анастасия, и в ней вновь вспыхнула какая-то тайная злость.

– Да уж есть за что, или не догадываешься?

– Что-то я не слышала такого, чтобы человек обижался за то, что его вознаграждают, – серьезно проговорила Анастасия, с иронической улыбкой заглядывая Петру в лицо.

– В том-то и дело, что иногда эти вознаграждения как раз и оскорбляют. Можешь ты понять, что толкала меня на измену жене, – Петр говорил, не глядя на Анастасию, но внятно и внушительно. – Предлагала мне скотское наслаждение и забытье в то самое время, когда моя жена выбивается из сил в поисках того, как накормить наших детей, может быть, отказывая себе ради того, чтобы подать мне более полную тарелку. Семья моя от безработицы бьется в нищете за существование, а ты меня отвращаешь от семьи и предлагаешь забыться в сытом животном наслаждении… Прими все это, я стал бы и перед женой, и перед собой, и перед чистыми и невинными детьми своими наипервейшим подлецом и падшей тварью. Нет, Анастасия Кирьяновна, я есть человек, а не кобель паршивый, потому своим предложением ты меня оскорбила, ты толкала меня на человеческое падение.

Анастасия слушала его с кривой, даже несколько надменной улыбкой, она не верила искренности его слов и не могла поверить, сколько бы он ни убеждал ее, потому что, примеряя его слова к себе, она не находила в себе им места, подтверждая тем самым, что развращенная мораль легко и просто поощряет развращение плоти, а порознь эти два развращения существовать и не могут. Анастасия сказала:

– Не верю я тебе, Петр Агеевич, не верю я вообще, что могут быть святые мужики. А ты что – исключение, ты святой? Вот и думала я просто: усладить тебя, а ни от кого не отбивать.

Петр, не отрываясь взглядом от дороги и не сбавляя скорости, рассмеялся, откинулся на спинку и возразил:

– Оказывается, есть такая благотворительность – услаждать мужиков развратным животным делом, – и еще более громко захохотал. – Не себя ублаготворить и кровь свою раскипятить, а мужика приметного усладить. Ай-да, Анастасия Кирьяновна, Анастасия Кирьяновна! Извини меня за то, то что я откровенно и грубо все оцениваю… Конечно, я не святой, но и не грешник в таком деле, не изменял жене и помыслов таких не имел и иметь, уверен, не буду, и не только потому, что это принцип моей жизни, а потому, что честность и честь должны быть у порядочного мужчины, каким я себя считаю.

Теперь расхохоталась Анастасия, она явно не воспринимала слов Петра о ее моральном падении, о потере женской гордости, впрочем, все это Петр связывал с общим развращением нравов от капиталистической перестройки, которая отвергла всякое понятие о человеческой чести.

Вскинув вверх голову, Анастасия сказала:

– Откуда ты такой наивный взялся? Какая честь? Какая честность? В это рыночное реформаторское время, когда действует один единственный закон: кто кого обманет, кто кого обберет, кто что ухватит у другого, кто не упустит момента для себя, тот и сверху.

– Да, что верно, то верно – в наше проклятое время все позволено творить с человеком, – Петр вдруг резко затормозил так, что заскрипели тормоза: справа на дорогу с нарушением правил выскочила легковая машина. Потеряй Петр внимание или опоздай среагировать на опасность – быть беде. Петр в открытое окно погрозил кулаком нарушителю правил, а тот лишь газанул посильнее. Все произошло так неожиданно и мгновенно, что Анастасия не успела сообразить, что произошло, лишь при резком торможении машины механически успела упереться руками и сильно побледнела от испуга перед внезапной опасностью для жизни.

После случившегося они некоторое время помолчали, оставаясь, каждый со своим переживанием. Для Петра, впрочем, это был обычный дорожный случай нарушения правил движения на дорогах и вызвал у него, скорее озлобление, чем испуг. Он вновь заговорил больше для успокоения, нежели для продолжения прерванной темы разговора:

– Вот видишь, что могло бы произойти, потеряй я бдительность, а вино и приводит к потере бдительности… Так и во всем. Порядки такие пошли в жизни общества, что все позволено творить с правилами, законами, принятыми нормами, с человеком в отдельности и с народом в целом. Так и дошло дело до гибельного разора, нищеты и голода для трудового человека. Стало быть, надо нам самим, трудовым людям, не позволять себе падать в это бесчеловечное положение, поберечь и себя и других от того растления, которое на нас обрушили власти и их пособники.

– Да хватить тебе, Петр Агеевич, все о том же, – умоляющим тоном проговорила Анастасия. – Я ведь не зла тебе хотела, а в самом деле усладить по-хорошему, по-женски.

Но Петр не мог позволить столкнуть себя со своей жизненной позиции. С добрым ли намерением, или с развратным завлечением Анастасия пыталась его соблазнить предложением своего разжиревшего тела, от этого подлость не меняет своего характера. Петр взглянул на нее с выражением нравственного превосходства и с сарказмом ответил:

– Я уже сказал о своем отношении к такой твоей усладе, а еще добавлю к тому, чем ты меня оскорбила: ты покусилась использовать меня как богатая хозяйка бедного своего работника, а я – бедняк вовсе независимый, имею свою гордость, А тебе, Анастасия Кирьяновна, скажу напрямую: с твоими замашками опасно становиться такой богатой, чтобы в полном смысле обернуться хозяйкой – купчихой, иметь в содержании бедных работников и со всей купеческой силой мордовать их для собственной услады.

– Ну, знаешь ли, Петр Агеевич, воспитывать меня – воспитывай, да знай меру, – озлившись, резко, со вскриком произнесла Анастасия. – Во-первых, я в твоем воспитании не нуждаюсь, а во-вторых, негоже женскую доброту к тебе поворачивать во зло. Купчихой я себя пока во сне не вижу, Ну, а коли жизнь так повернется, то, что ж, и купчихой стану, – и громко с показным удовольствием засмеялась, – а тебя в работники возьму.

За этими ее словами Петр вдруг представил всю грязь и нечисть купеческого господства таких представителей, как Анастасия, над рабочими людьми и с омерзением подумал: Грязная помойная лоханка, в которой только и могут отстаиваться отходы и отбросы капиталистического общества и отравлять трудовых людей ядовитым духом буржуазного разложения, – а вслух он с непререкаемой убежденностью сказал:

– Нет уж, благодарствую, в работники к купчихам я не пойду, хотя бы потому, что прекрасней и прелестней женщины, как моя жена, я не представляю, и я не позволю со своей стороны нанести даже малейшего оскорбления ее благородству и чести, чтобы она не утратила в моих глазах своей целомудренной прелести.

– О, какие восхваления жене! – воскликнула Анастасия, но гримаса зависти и злости исказила ее жирное лицо. Должно быть, мысль, что ей никто и никогда не говорил и не скажет таких прекрасных и благородных слов, какие сказал о своей жене Петр, заставила ее сердце съежиться оттого, что есть, оказывается, в жизни простых людей такие ценности, которые недосягаемы для многих типов, мнящих себя исключительностями, и эти исключительности боятся простых людей именно за их недосягаемость…

Остаток пути они проехали молча, но с ощущением какой-то черты, которая их разделила, а потом и далеко развела друг от друга, и было им странно чувствовать, как самые незамысловатые, до грубости простые вопросы порождают между людьми неприязненное отчуждение.

Во дворе Анастасия попросила Петра занести мешки с сахаром в кладовую, встроенную в сарае, и, проворно вскочив в кузов машины, стала подставлять мешки к двери фургона. Петр брал мешки на плечо и относил в кладовую и складывал их один к одному, как указала хозяйка.

Наблюдая за Анастасией, Петр отметил, что Анастасия ловко, по-мужски подтаскивала мешки к двери и с легкостью металась по кузову, без хитрости показывая неженскую физическую силу и сноровку.

Когда мешки были снесены, и Анастасия приготовилась спрыгнуть с машины, Петр подал ей руку и сказал:

– Ну вот, дело сделано… А на мои слова в дороге ты не обижайся, Анастасия Кирьяновна, – правда, она ведь всегда с горечью… Я выразил свои мысли по-простому, по-рабочему, из своих убеждений.

Он смотрел на нее весело, дружественно. Она приняла его слова серьезно, что отразилось на ее лице расположением к нему. Потом с уверенностью в голосе и во взгляде сказала:

– Я не обижаюсь на тебя, Петр Агеевич, все было правильно сказано. Пока я подавала тебе мешки, я еще раз быстро все переварила в своей голове, и в заключение выскажу мысль от многих людей: такие рабочие от заводских цехов, как ты, только и спасут нас всех от погибели. Спасибо тебе! – и подала ему руку для закрепления своего признания.

Расстались они по-хорошему. Хозяйка сполна рассчиталась с Петром Агеевичем, вручила ему две сотенные и с большой настойчивостью заставила взять в подарок килограмм десять сахару.

Письмо президенту

Наверно, так случается, и впредь будет случаться в рыночной жизни: не было ни гроша, да вдруг алтын. Но все равно, как бы вдруг ни давалась в руки удача, когда можно хоть на день-другой свободнее вздохнуть, однако случайно подвернувшееся дело так и не позволяет избавиться от гнета нищеты и щемящего чувства тоски в душе. Выпала Золотаревым удача – Петр принес за продажу черенков раз за разом по сотне рублей, да за подвоз сахара – двести рублей, и Татьяна с барахолки принесла сто пятьдесят рублей за свои изделия, вот и получилась отдушина чуть не на три недели.

Петр все это время провозился на даче, немного поработал на грядках, а главное, нарезал и подсушил на солнце палок для черенков до сотни штук. Потом в гараже обтачивал, заранее подсчитывая выручку, как за шкуру с неубитого медведя. Но на душе посветлело, прежде всего, от самой работы. Он был занят делом, приобретая сноровку и ловкость по новой специальности. Домой приезжал к вечеру, довольный работой и в веселом настроении. Весело рассказывал о токарном станке, как о добром партнере в состязаниях. И дети смеялись его рассказам. А завтра с утра он снова появится на рынке за сотней рублей, а потом опять поупражняется со станком. Дело? – да. Тысячи полторы – деньги? – да. А дальше – что? За это время попутно – думать, искать.

Только хозяйке временные отдушины не приносили особого облегчения и не отвлекали от гнетущего чувства нищеты. Татьяна с карандашом в руках рассчитывала, как и куда расходовать собиравшиеся сотни, и как ни берегла расхода, деньги выскальзывали из рук, как обмылки, и трудности и безнадежность не отступали и грызли душу.

Труднее всего было крутиться на кухне. Именно на кухне была та бедность, которая все больше заставляла отказывать себе, чтобы хоть как-то восполнить недостаток для детей и мужа. Получалось почти каждый день, что она, не дожидаясь других, обедала, а когда дети сомневались, она говорила: Поздно вы приходите и не разом, не могу дождаться, вот и обедаю одна, вон смотрите: еще тарелки немытые в раковине.

Петр, конечно, догадывался обо всем, замечал, как она похудела, осунулась, бессильно скрипел зубами и лишь одним утешал себя: И в таком виде она прелесть, какая красивая. И верно, ее похудевшее и побледневшее лицо приобрело более четкую очерченность, еще больше стали заметны ровные линии черных бровей, а синие глаза по-прежнему светились завораживающей бездонной глубиной, губы и без помады, несмотря ни на что, цвели розовым цветом.

Последние дни, когда она получила возможность более свободно пройти по рынку и магазинам, показались ей опять неудачными и тяжелыми: высокие цены не подпускали к прилавкам. Ранее, когда совсем не было денег, она на товары и не заглядывала, проходила равнодушно мимо, и будто на душе был полный покой. Но вот явилась маленькая возможность, и тут же обернулась душевным угнетением и даже озлоблением, и было отчего озлобиться – одно яичко стоит больше двух рублей, это при безденежье. Детям хотя бы по одному яичку иногда дать к картошке, но кроме кислого огурца или помидора, и нет больше ничего. Слезы кипели в сердце.

Когда Татьяна несла с рынка только чуть потяжелевшую сумку на свой пятый этаж, она вдруг почувствовала, что всходить ей стало тяжело, без отдыха хватило сил подняться только на третий этаж. А здесь пришлось сумку опустить и отдохнуть – то ли от общего истощения сил поубавилось, то ли что-то надорвалось под сердцем. Татьяна отдышалась, посмотрела на сумку, – вроде бы надо быть довольной, но руки лежали на перилах и не хотели опускаться, и ноги были в каком-то согласии с руками и только подрагивали в коленях, и воздуху ей было мало. Да что это я раскисла, – сказала она себе и резко подняла сумку и пошла по ступеням, но перила все же были ей опорой.

На кухне она еще посидела, отдыхая, щурясь от солнца. Солнце светило мирно и ярко. Чтобы на земле ни происходило, и чтобы люди друг над другом ни вытворяли, оно всегда светит ярко и мирно; мимо солнца плыли небольшие кучевые облака медленно и тоже мирно, и все это было в большом-большом синем небе – и солнце, и яркий свет, и облака, и неоглядный простор, и мир, и все было чудесно и мирно, и все ласкало сердце, а покоя на сердце не было, на сердце лежала тяжесть. Татьяна знала, что эта тяжесть от жизни, истощающей силы. И что это за жизнь подкатилась, чтобы только истощать человеческие силы?

Так сидела Татьяна, уронив руки в подол, минут пятнадцать, и так думала, глядя в окно на небо, но мысли не улетали в небо, далекое и синее, а были здесь, с нею. Не было ее мыслям в небе места, перестали они туда летать на крыльях мечты. И крыльев не было, обескрылились мысли вместе с жизнью, все обескрылилось и вместилось в сумку с продуктами. Татьяна встрепенулась, как от дремы, взяла сумку и стала раскладывать покупки на столе, потом поделила их на дни. Но на все дни недели не хватило, а на рынке, при покупке, расчеты строились на неделю, и ей стало досадно на себя оттого, что экономии денег так и не получилось. И опять мысли ее замкнулись в стенах кухни.

Вообще кухня для нее стала невыносимо тяжким бременем от такой нынешней жизни. И что дальше будет в их судьбе – нет ответа. Всякие мысли кругом шли в ее голове, одна другой безрадостней, и в них стоял один и тот же неразрешимый вопрос: что делать? И самое тяжкое и мрачное в этом вопросе было то, что на него не было ответа во всей окружающей жизни. А за этой безнадежностью и жуткой беспросветностью перед глазами стоял кто-то неумолимый, жестокий, глухой и слепой и, как механически заведенный, однотонно твердил, что так оно и должно быть, и что в этом и состоит та жизнь, которую он накатил туманным, серым, удушливым облаком на российскую землю. И вопрос: что в этих условиях делать? – давил сердце Татьяны со страшной силой, и она задыхалась от тяжести в груди, не в силах освободиться от нее.

Уже несколько дней прошло, как в ее голове зародилась странная мысль, завладевшая ее мозгом, и вот сейчас она неожиданно прояснилась в конкретной форме. Татьяне подумалось, что таким образом она сможет снять тяжесть с сердца и получит облегчение для своего душевного состояния. Почувствовав себя отдохнувшей после путешествия на рынок и подъема по лестнице с тяжелой сумкой, она решительно поднялась, принесла в кухню бумагу и ручку и стала писать письмо.

Она писала:

Уважаемый Борис Николаевич, дорогой наш президент! – на минуту задумалась, а так ли она обратилась, подумала и решила, что все-таки правильно она написала, с должным тактом интеллигентного, воспитанного человека, и продолжала:

– Пишет Вам простая женщина-труженица, раньше – советская, а теперь просто – российская, каких миллионы. Раньше я двадцать лет работала, не думая, что должна иметь особую мотивацию, а теперь вот уже почти два года – безработная, для которой, если уж появится мотивация к работе на заводе, так это будет не что иное, как принуждение голодом, что означает согласие на любую бесправную эксплуатацию, чтобы кормиться и детей кормить. Раньше я была нужна обществу как человек, а теперь нужна лишь хозяину как работница. Раньше имела все права как советская женщина и как гражданка, а теперь Вашему – буржуазному государству демократов, стала – лишняя, выгнанная свободно рыскать на помойках, и лишена всего гражданского, кроме права проголосовать на Ваших пресловутых выборах, чтобы опять остаться без реальных гражданских и социальных прав. Реальных, а не тех мыльных, которых вы выдуваете Вашей Конституцией, прав. Раньше я была защищена в своих правах – и гражданских, и социальных. А теперь по Вашей предательской милости лишена всего, теперь и постоять за свои права в действительности не перед кем. При Советах я была счастливая мать двоих детей, а нынче, при чужеродных, Вами выдуманных администрациях я – нищенка, не имеющая возможности кормить, одевать, оздоравливать и учить своих детей.

Вот и решилась после долгого и мучительного раздумья, в тайне от мужа и от детей, обратиться лично к Вам, президенту, поскольку Вы считаетесь вроде бы как самоназванный всенародный заступник и порученец. Скажу Вам, муж мой – не пьяница, а великий труженик, на заводе числился большим мастером своего дела, двадцать лет прослесарил в одном цехе, а почет от товарищей по классу имел на весь завод. Но вот и его ваша грабительская приватизация вышибла в безработные. Оказывается, методом обманной приватизации вы нас продали капитализму со всей нашей общественной собственностью в обмен на президентский пост и жирные привилегии. Тут-то и обнажилась вся суть и цель Ваших президентских реформ: отдать безвозмездно капиталистам великую страну в личную наживу, а в источник наживы магнатов превратить подневольный, в силу экономической зависимости, труд эксплуатируемого наемного рабочего. Ведь не бывает прибыли без эксплуатации, а капиталиста – без прибыли, значит, капиталист обязательно есть эксплуататор. Вы ведь, наверняка, все это знаете, но нигде этого не скажете, а совершаете умышленное над народом злодеяние – гоните нас все туда же – в рабство к эксплуататорам. Знаете и то, что капиталисты силою своих капиталов отбирают у трудового народа все: и права, и свободу, и власть народа, и государство, и, наконец, самое дорогое – жизнь. Знаете, все это, уважаемый президент, а продолжаете работать на капитализм и нас впрягли в этот воз, как волов, оставив, однако, без корма. Так кто Вы есть, если не злодей, то чей президент? Это один вопрос. И еще мы поняли: прибыль никогда и никто из капиталистов не будет делить поровну. Но чтобы этот закон прибыли закамуфлировать и запудрить людям мозги, Ваши помощники по радио-телевидению трубят, что равенства на прибыль, полученную от общего труда рабочих, якобы, никогда не будет и не должно быть в природе. Очевидно, по вашему поручению врут людям в глаза. Но ведь было такое равенство в Советском государстве, почему Вы и разрушили и это Советское государство, и права равенства на прибыль от общего труда, от общественной собственности. А в обществе частного капитала, которое Вы создаете, в обществе капиталистов, действительно, равенства на прибыль не будет: Какая прибыль у рабочего может быть, если она распределяется по принципу владения собственностью, которую вы у него отобрали… Какая тут ровня может быть между владельцем собственности и его рабом? Разве только та, что владелец завода или банка раб своей собственности, а рабочий – раб собственника. Так своими реформами капитализации, Борис Николаевич, Вы и разделили ранее единую Россию на богатых владельцев капитала и нищих трудящихся, а значит, бесправных наемных работников, которых даже законом ставите в оглобли трудконтрактов.

Вот откуда идет распад единства страны – от ликвидации общественной собственности. Россия делится между собственниками, каждый из которых норовит урвать кусок побольше и пожирнее, скажем, нефте-газопромыслы, энергосистемы, алюминиевое производство, где нет конкурентов даже на мировом рынке, а за одно и рабочих, вернее, их трудовые руки поделить между собой, покупая за рубли. Именно Вы, делая вид, что радеете за Россию, двумя руками бросаете ее хищникам по кускам. В то же время демонстрируете стремление удержать страну от растаскивания по кускам даже силой оружия, ценою жизней, кровопролития и мук российского народа. Силой оружия нельзя создать дружбу и согласие между богатыми и нищими, ею можно только придушить бесправных бедняков. Ужас, что Вы делаете с трудовым народом, пользуясь президентской неподступностью. Простые трудовые люди подавлены несусветной бедностью и бесправием, человеческой униженностью и мраком будущего. И тут же рядом какая-то взлелеянная Вами часть богатеев, отнюдь не из трудяг, на глазах у всех честных людей нагло жирует и нахальничает. У множества людей развращаются души завистью, жадностью, черной корыстью. Нарождается жестокое племя людей бессердечных, бездуховных, бесстыжих, лишенных чувства любви к людям, даже к ближним. Губит Ваш режим терпеливого, кроткого, честного, возвышенной мечты русского человека. И этим, вместе с другими разрушениями, отметит история период Вашего бездарного и бесчеловечного правления. Вы в один голос со своими помощниками внушаете, что в новой России человек должен уметь обходиться без государства, надеяться только на себя самого, что замаскировано, означает не требовать увеличенных налогов с олигархов и прочих воров труда рабочих. И в этой беззащитности людей труда, по-вашему, и есть наша, свобода. А Ваш премьер (не наш, а Ваш) взялся постоянно твердить: работать надо! Кому он это твердит? Я и мой муж всю трудовую жизнь работали. Отлично работали! Нам работу давало государство, а не случайный дядя, который, если и думает о рабочих, так только так, чтобы побольше от них взять для себя. Мы не только хотим работать, мы любим работать. Но у нас отобрали (Вы отобрали) и право и возможность работать, а вместе с этим – и кусок хлеба. Воровать, вымогать, отбирать у других, присваивать чужой труд, (если Черномырдин это считает работой), – мы не можем по своей совести. А приложить руки, чтобы с пользой для себя и для других, пусть уж и для частного хозяина, нет к чему и негде. Вот за этим прошу Вас: научите, как жить в Вашем буржуазном государстве, как достойно вертеться честному трудовому человеку, как вырастить детей здоровыми и поставить их на ноги, как сделать их честными и счастливыми, избавить их от духовного уродства? Как дать достойный покой матери и отцу, а не жить за их счет? Дайте, пожалуйста, мне ответы на эти вопросы. Извините за горячую откровенность и будьте здоровы. Татьяна Золотарева.

Татьяна Семеновна долго, с нажимом ставила точку в конце письма, чувствовала, что получилось нескладно, но перечитывать не стала, боясь, что если станет править, то может и не отослать письмо, а, кроме того, почувствовала, что от писания крепко утомилась, должно быть, отвыкла от умственной работы. За последние полтора года вся мыслительная работа ее шла меж четырех ограничений: швейная машина, рыночная барахолка, продуктовый магазин, кухня. Это не был бег по кругу, это был квадрат, о каждый угол которого она больно ушибалась.

Тяжело вздохнув, Татьяна Семеновна аккуратно вчетверо сложила письмо и, вспомнив, как и о чем она писала, вдруг явно почувствовала, что письмо никак не облегчило ее душу, а только опустошило ее, как будто выпотрошило всю. И в ту же минуту ей пришла мысль, что тот, кому она писала, далекий от нее и чужой ей человек, который не только не поймет ее, но не услышит вопля ее отчаяния, хоть прокричи она ему в ухо. Выходит, что письмо свое она писала сама себе. Уронив руки на колени, она вновь надолго задумалась и сидела оцепенелая, немощная и апатичная, пока ее не разбудил сын Саша, вернувшийся из школы. Он учился уже в восьмом классе, а у Татьяны Семеновны было такое необычное материнское желание, чтобы его учение в школе не кончалось как можно дольше – так трудно было предполагать его будущее, и сердце матери обрывалось.

От прихода сына Татьяна встрепенулась, стала спешно готовить на стол, зная, что мальчишка с утра ничего не мог перекусить. Она ласково усадила Сашу обедать, довольная тем, что сегодня за много дней обед состоит из блюд первого и второго, приправленных свининой по случаю появления в семье денег. А в другие дни пища у них была неизменно постная и однообразная, возможно, поэтому лицо у Саши становилось все бледнее и бледнее, с серовато-пепельным оттенком. Скорее бы приходил тот день, когда детей можно отправить к бабушке, а та уж их откормит и поправит. Слезы закипали в материнском сердце всякий раз, когда усаживала детей за кухонный стол, но нельзя было показывать вида о такой материнской боли.