Текст книги "Петербургские апокрифы"
Автор книги: Сергей Ауслендер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 53 страниц)
Через неделю я уже получил первую записку от Фелисьен, прекрасной тюремщицы, где она спрашивала, кто я и что мне нужно. Не колеблясь, я отвечал: «Свободы и любви», – потом разорвал и написал снова: «Любви и свободы».
Три дня не поднималась желтая занавеска в урочный час наших прогулок. На четвертый же я нашел: «Завтра. Ждите, когда все лягут».
Конечно, я не поделился своею новостью с Коме, холодно ответив на его вопрос: «как дела?», что девчонка капризничает и жеманится, и, кажется, дальше канители записок и поклонов дело не пойдет.
Он старался утешить меня, говоря, что кто же может устоять, если я захочу. Я делал вид, что не верю ему, и был печален и как бы обескуражен, скрывая тем свое волнение.
Выйдя на другой день только вечером, я застал все наше общество в сборе.
– Вы собираетесь сегодня в оперу? – спросила меня госпожа Ц.
– Нет, я не желаю пропускать одного очень пикантного свиданья, все подробности которого, надеюсь, завтра позабавят вас, – отвечал я, без труда попадая на этот раз в тон нашей глупой забавы.
Рано ушел я к себе, выдерживая роль нетерпеливого и расстроенного любовника. Долго пролежал в сумерках на своей кровати с открытыми глазами, прислушиваясь, как постепенно замирали шаги и голоса в соседних помещениях.
Прошло немало времени уж в полной темноте, и было, вероятно, не меньше 11 часов ночи, когда, наконец, я услышал легкие незнакомые шаги по коридору.
Тихо открылся замок, и на пороге, в тусклом пятне мигающего фонаря я увидел тоненького мальчика в зеленом плаще. Молча подал он мне такой же (такие плащи носили наши тюремщики) и, дав знак молчания, повел за собой.
Только когда мы прошли темным двором и, открыв маленькую калитку, вышли, наконец, на улицу, я вдруг догадался, что молчаливый, стройный мальчик не кто другой, как сама Фелисьен.
Эта простая мысль почему-то не приходила мне в голову первые минуты, может быть, потому, что я думал о свободе гораздо больше, чем об освободительнице.
Долго шли мы по спящему городу, заворачивая в улицы и переулки, неузнаваемые мной. Я молчал. Мой спутник тоже не сказал еще ни слова, закрывая лицо плащом так, что только один раз удалось мне разглядеть тонкие изогнутые брови и блестящие над ними глаза.
Я уже начинал уставать, и наше блуждание казалось мне лишенным всякой цели.
Совершенно неожиданно мой спутник остановился и сказал:
– Вот вы свободны.
– Разве вы хотите покинуть меня? – спросил я, сам не зная, для чего.
– Разве вы сказали хоть одно слово против этого.
Едва расслышал я печальный ответ.
Мне показалось, что глаза его блестели от слез.
Не чувствуя ни жалости, ни любви к этой бледной, худенькой девушке, я все-таки сказал:
– Я буду очень рад, если вы не оставите меня.
Теперь я уже был проводником, вспоминая путь к одному известному притону, где я мог бы найти самый безопасный ночлег. Фелисьен же молча и покорно следовала за мной, хотя я ни разу не обернулся, чтобы позвать ее или убедиться, исполнила ли она мое желание.
Не без труда нашел я отыскиваемое убежище, так как ночь и отвычка от улиц делали всю местность одинаково незнакомой.
Немалого труда также стоило мне, найдя дом, достучаться и убедить сонного слугу открыть двери, прежде не охраняемые с такою тщательностью.
Я потребовал комнату и ужин. Слуга провел нас по внутренней лестнице наверх. Полкомнаты занимала кровать с пологом и тремя ступеньками.
Мы молчали: я – за столом, ожидая еды, Фелисьен – у окна, прижавшись к стеклу.
Едва притронувшись к тарелке, я увидел, что аппетит мой был одним воображением. Я стал ходить по комнате, глядя на фантастические тени на потолке от моих движений.
– Вы любите меня, Фелисьен? – спросил я, сам не узнавая своего голоса и как будто издали откуда-то рассматривая с холодным любопытством себя, Фелисьен, грязную комнату с гаснущей свечой, свою судьбу, где все было неизвестно мне самому.
Она не ответила и только еще ближе прижалась к стеклу.
– Вы любите меня, Фелисьен, – повторил я свой вопрос, подходя к ней. – И вы вправе требовать награды.
Я нагнул ее голову к себе и поцеловал сверху холодные губы.
Печальная и покорная, она молча повиновалась мне, когда, задув свечу, я стал расстегивать пуговицы ее грубой куртки.
В тусклых сумерках рассвета я проснулся и, увидя ее бледное, совсем бледное лицо на подушке рядом с своим, не сразу припомнил все, что произошло за эту ночь.
Тихо встав, я перелез через ее тело, неподвижное, как труп, и, одевшись, несколько минут помедлил, соображая, что предпринять. Заметив на столе остатки отвергнутого ужина, я вдруг почувствовал страшный голод.
Стараясь не шуметь, я быстро уничтожил все припасы и, захватив свой плащ, прокрался к двери и потом мимо спящего слуги по лестнице вышел на улицу.
Глава XVПод именем Шарля Ледо, благодаря помощи друзей, мне удалось выехать из Парижа в тот же день с северным дилижансом.
Двадцать дней я провел в дороге, изменяя направления пути, чтобы заместь следы, в случае если бы за мной следили, нигде не останавливаясь даже на одну ночь.
В душном, пыльном дилижансе, почти не зная сна, даже не представляя, где и когда кончатся мои скитания, я прибыл в М., ясным, по-весеннему холодным утром, в самом отвратительном настроении, намереваясь остановиться здесь только для перемены лошадей.
Наблюдатель за станцией, высунув голову в ночном колпаке из-за двери, объявил что лошадей нет и не будет до вечера. Напрасно я ругался и проклинал его всеми проклятиями, когда-либо слышанными мною; любезно предложив мне доспать недосланное время, он оставил меня в первой комнате и запер дверь за собою на ключ.
Видя, что ничего другого не остается делать, я лег и моментально заснул как убитый. Солнце прямо в глаза и мухи, забравшиеся наконец под платок, которым кто-то предупредительно закрыл мне лицо, разбудили меня, вероятно, около полудня.
Хозяин, с которым утром я имел столь нелюбезный разговор, прошел по комнате в парадном костюме и, увидев, что я уже проснулся, с приветливой улыбкой предложил мне умыться и позавтракать. Пока я приводил себя в нормальный вид, он выболтал мне все местные новости и пригласил провести на почетное место в сегодняшнем празднике.
На небольшой площади у ратуши уже собрался весь город. Солнце празднично отражалось на желтых и розовых платьях барышень и красных шарфах должностных лиц.
Двенадцать девиц в белых платьях причастниц уже посадили в зеленую кадку чахлое деревцо – эмблему вечной свободы – и тоненькими голосами пели, кокетливо опуская глаза, кровожадный гимн монтаньяров.{111}
Слушая речь мэра, толстого человека, беспрестанно утиравшегося платком и по бумажке говорящего о честном труде и отдыхе под смоковницей свободы, я подумал в первый раз, как может быть тиха и трогательна жизнь в этом маленьком чистеньком городке.
– Вы, вероятно, приезжий? – спросил почтенного вида гражданин, уже давно с любопытством поглядывающий на меня.
– Да, я только сегодня приехал из Лиона, – ответил я, не без удовольствия поддерживая этот простодушный разговор.
Скоро мы уже беседовали с господином Пижо (так звали моего нового знакомого) совсем дружески.
– Право, я посоветовал бы вам остаться у нас. Лучшего местоположения трудно желать, – с большим жаром отвечал он на мое признание, что я ищу спокойного и мирного пристанища, имея небольшой капитал, который я хотел бы вложить в надежное и несложное дело.
Я улыбался на его убеждения, ленясь что-нибудь возражать или утверждать.
– Моя дочь, – представил мне господин Пижо девушку с белыми косами в розовом платье, с большим бантом, низко присевшую на мой церемонный поклон.
Мои манеры произвели, кажется, большое впечатление на старика. Посоветовавшись со своей сестрой, тоже представленной мне, господин Пижо пригласил меня к обеду, за которым он не переставал развивать свои планы.
Я давно не чувствовал себя так легко. Медленно протекал простой, но обильный обед; еще медленнее послеобеденное время, когда сам господин Пижо ушел спать, а дамы занимали меня, показывая свои работы и портреты родственников в гостиной. В сумерках я все-таки простился с ними, сказав, что лошади, вероятно, уже ждут меня.
По приказанию отца, Жозефина сорвала ветку душистого горошка и, покраснев, посадила ее в мою петлицу.
Идя вдоль длинного забора, из-за которого свешивались цветущие яблони и доносились звуки флейты, я подумал, что в сущности ничто не гонит меня дальше.
Загадав, что если лошади уже готовы, – я еду, если нет, – остаюсь, я весьма удивил и даже, кажется, расстроил хозяина станции, кротко сказав, что так как лошадей нет, то и не надо, и попросив позволения прожить несколько дней, пока я приищу подходящее помещение.
Глава XVIКак всегда, я нашел Жозефину на качелях в маленьком садике перед домом у куста белой сирени.
– Разве вы ждете сегодня гостей? – спросил я, заметив праздничную ленту в ее волосах.
– Кроме вас, сударь, только доктора Дельтена, – отвечала она, поднимая голову.
С таким ясным спокойствием встретила она мой взгляд, что я не мог понять, известен ли ей разговор мой с господином Пижо о нашей свадьбе или нет.
Я сел на другой конец качели, тихо раскачивая ее носком. Жозефина казалась погруженной в работу.
– Лето в нынешнем году обещает быть очень жарким, – сказал я после некоторого молчания.
Жозефина согласилась.
Сбоку рассматривая эту девушку с миловидным, несколько незначительным личиком, с прекрасными пушистыми косами, которые, наверно, так приятно трогать, с еще по-детски неопределенным телом, которого радости, я знал, только мне, я не представлял, как она будет моей, и я вспоминал всех моих любовниц, и ни одна, казалось, не вызывала во мне такого сладострастного любопытства, как эта беленькая простая девочка, дочь чулочного мастера, предназначенная стать неразлучной со мной на много, много лет и сейчас мне совсем чужая.
И все подробности нашей будущей жизни манили меня каким-то тихим, сладостным светом.
Задумавшись, я неожиданно для себя так сильно качнул доску, что Жозефина с легким «ах» пошатнулась и почти упала на меня. Как-то машинально я обнял ее знакомым движением, но прежде чем успел поцеловать ее, она оправилась от испуга и со словами: «Что вы, ведь мы еще даже не обручены», ловко вырвалась из моих рук, так что только конец косы ее задел меня по лицу.
И она убежала в дом, оставив меня сконфуженным, как провинившегося школьника.
К счастью, вскоре пришел доктор Дельтен, и господин Пижо показался в окне, приглашая нас в комнаты и говоря, что в саду сыро, хотя солнце еще только что село.
Мы заняли свои обычные места в гостиной с портретами трех родственников и самого господина Пижо с покойной женой. Тетка Августа занимала нас городскими новостями, пока Жозефина приготовляла чай в соседней комнате.
– Господин Ледо, наше дело, кажется, идет на лад, – с громким смехом сказал Пижо, входя.
Жозефина с чашками стояла сзади него в белом переднике.
Глаза ее, все еще невинные, блестели каким-то новым блеском, хотя больше весь вечер она не выдала себя ничем.
Как всегда, мы после чая сыграли нашу партию, а Жозефина сидела на диване у большой лампы с своей бесконечной работой.
В девять часов ужасно хотелось спать, и господин Пижо, зевая, смешал карты.
Жозефина проводила нас до калитки, и пока доктор задержался с хозяином на пороге, она шепнула:
– А я знаю, о чем вчера говорил с вами папаша.
Низко свешивались ветки слегка влажной сирени, и, пожимая ее руку крепче, чем всегда, я спросил с неожиданным волнением:
– Что же вы скажете об этом разговоре?
Доктор помешал ей ответить, но улыбка была достаточно ясна.
Мы шли по сонным улицам, громко стуча палками. Круглая, как свадебное блюдо, луна выглядывала из-за церкви.
Я, не стучась, отпер своим ключом дверь и, зажегши свечку, прошел по комнатам почти готового дома, еще раз повторяя распределение всех помещений.
В спальне я разделся и лег в кровать, которая была слишком велика для одного; у стены оставалось свободное место для ее подушки.
Чтобы немножко успокоиться, я взялся за газету, которую мне приносили от нотариуса. На первой же странице я нашел:
– Вчера Франция избавилась от нового транспорта врагов. Мужайтесь, граждане! Еще немного – и изменников больше не останется. Вчера по приговору Генерального суда были казнены: Канурэ, Дуке, Коме, Пепетро. В числе других я прочел свое собственное имя: «Лука Бедо».
Я задул свечу и долго ходил без сапог, обдумывая планы перестройки и вспоминая предметы, которые необходимо было выписать для нашего хозяйства.
Июнь – декабрь 1907 г.Парахино.
Валентин{112} мисс Белинды{113}
Сорок вторая новелла из занятной книги любовных и трагических приключений
Уже почти год продолжались мои страданья; с тех самых пор, как впервые я увидел прекрасную Белинду медленно проходящей по дорожке, еще не просохшей от дождя, между прудом и зеленеющим первой травой лугом, на котором паслись коровы, подозрительно поглядывающие на ее высокую прическу и шляпу. В руках у нее, по моде, была длинная тросточка и лента, на которой покорно бежала левретка. Только лакей в пышной ливрее сопровождал ее издали. Я так смутился, что, уступая ей дорогу гораздо более, чем это было необходимо, попал ногою в глубокую лужу и, обрызгав не только свой плащ, но и ее темно-желтое с розами платье, вызвал своей неловкостью улыбку, воспоминанье о которой еще и теперь приводит меня в неизъяснимое волненье. Кучер, ожидающий госпожу с каретой у входа, на мой вопрос гордо ответил с своих высоких козел:
– Сударь, эта карета принадлежит мисс Белинде Гринн, той самой, которая, как вам наверно известно, играет в Дрюрилене,{114} удостоиваясь нередко даже королевского одобрения.
Часто после этого профессор эстетики, столь любивший меня прежде, как одного из лучших учеников, с горечью выговаривал мне мое невнимание, и однажды я навсегда потерял его уважение, будучи пойман, как последний лентяй, в том, что вместо лекций заполнял уже пятую страницу своей тетради все одним и тем же милым, нежным, тысячи раз повторяемым именем.
Всю зиму, несмотря ни на какую погоду, самой желанной была для меня дорога от Оксфорда до «Золотого Козла», где я оставлял свою лошадь и откуда, наскоро пообедав и переодевшись, отправлялся в Дрюрилен темными, всегда казавшимися мне от нетерпения слишком длинными улицами, чтобы весь вечер видеть ее далекою и постоянно новою: то королевой Индии, то лукавой Крессидой{115} или обольстительной Клеопатрой, в этой с сырыми пятнами белой зале.
И когда я возвращался домой в такой темноте, что только глубокие канавы по обеим сторонам дороги не позволяли мне сбиться с пути, одна мечта о новом свидании наполняла мое сердце, и твердое решение в следующий же раз хоть чем-нибудь заставить ее обратить внимание на себя утешало сладкой, хотя и лживой надеждой. Даже снег и ветер, срывающий шляпу, долго не могли охладить разгоряченное лицо.
Так проходили дни, сменяя безнадежным отчаянием сладкую томность.
Часто прогуливаясь под сводами галереи, огибающей аббатство, не слыша криков играющих на дворе в мяч, имея вид всецело погруженного в чтение, я по целым часам не перелистывал страницы и уносился мечтой в далекий Лондон, прекрасный по одному тому, что там жила она.
Однажды, еще за месяц до Дня Святого Валентина, как будто по внезапному вдохновению у меня явилась дерзкая мысль добиться, хотя бы со шпагой в руке, первого взгляда мисс Гринн в утро этого дня, и тем самым, по старому, прекрасному обычаю, на целый год оставить за собой имя ее Валентина.
Чем ближе приближался роковой день, тем эта мысль утверждалась во мне все больше и больше, и бесповоротность такого решения делалась для меня все очевидней.
Ветер с моря согнал снег, и лошадь моя почти по колени увязала в грязи, так что, выбравшись с утра, я добрался до Лондона только к сумеркам. Молодой тонкий месяц на светлом еще розоватом небе, увиденный мною сквозь редкие деревья дороги справа, предвещал удачу. До глубокой ночи проблуждал я по улицам города, замечая, как постепенно сначала зажигались, а потом гасли огни в домах, видные сквозь щели ставен, и как звезды мигали между быстро проносящихся облаков на потемневшем небе. Свет в окнах говорил, что гости еще не разошлись, когда я наконец решился подойти к дому мисс Гринн, а чуткое ухо улавливало даже взрывы смеха и заглушенные звуки лютни.
Трещотка сторожа, слышимая издали, не приближалась, а редкие запоздалые прохожие, спеша по домам, не обращали на меня никакого внимания. Я то проходил до угла узкой улицы и обратно, то садился в тени противоположного дома на ступени высокого крыльца, смотря на синие звезды и имея главной заботой, чтобы скромный букет, стоивший мне стольких усилий, хотя и спря-тайный под плащом, не погиб от вдруг наступившего после сравнительно теплого дня ночного холода.
Уже несколько раз на колокольне были отмечены звоном часы, не считаемые мною, когда, наконец, раскрылись двери, и первые гости, сопровождаемые слугами с фонарями, вышли из дома мисс Гринн. Я не мог рассмотреть их лиц, но их голоса разносились в чуткой тишине звонко и отчетливо, когда они задержались несколько минут на углу, продолжая начатый разговор.
– Счастливый Пимброк; он останется у нее до утра.
– Ну этого счастья, кажется, были не лишены многие. Не правда ли, сэр?
– Сегодня она показалась мне прекраснее, чем всегда.
– Я все-таки нахожу, что в ней нет настоящей страстности.
– Еще с Бразилии сэр любит негритянок!
– Мы увидимся завтра на утреннем приеме?
– Да, да! До завтра.
Прошло еще человек шесть в темных плащах и, наконец, двое последних без слуг, после которых привратник погасил фонарь у входа.
Они шли медленно и молча, только на углу, прощаясь, один из них сказал:
– Итак, ты думаешь, никакой надежды?
– Я не понимаю тебя, – отвечал другой громко и сердито, – чего тебе нужно. Ты пользовался ее любовью дольше, чем кто-либо. Она отпустила тебя почти не ощипанным; чего ты хочешь от нее! Это смешно!
– Как забыть ее поцелуи, дорогой Эдмонт, как забыть ее искусные ласки, которыми нельзя насытиться.
– Продажная тварь, – проворчал его друг сквозь зубы.
Невольно я сжал рукоять своей шпаги, оставаясь неподвижным в тени противоположного дома за перилами высокого крыльца.
Так, не двигаясь, просидел я, вероятно, довольно долго, судя по тому, что все члены мои оцепенели от неподвижности.
Уже звезды побледнели, и предрассветный сумрак, в котором все очертания домов делались странными и незнакомыми, сменил темноту, а петухи перекликались тревожно и зловеще, когда в последний раз отворились гостеприимные двери.
Сумерки позволили мне рассмотреть его довольно хорошо, хотя и оставаясь самому незамеченным. На нем был голубой плащ и круглая шляпа; звон шпор говорил о его звании. Наверно, он также был красив, имея прекрасный рост и стройную фигуру. Он шел утомленной походкой, насвистывая модную песенку.
Чтобы размять затекшие ноги, я много раз прошелся от одного угла до другого, странно не испытывая никакого волнения, хотя уже приближался час, от которого зависела моя участь.
Как только небо стало светлеть и на первый благовест потянулись богомольцы, я подошел к дому мисс Гринн и с настойчивой уверенностью постучал рукоятью шпаги.
Заспанный привратник в серой вязаной куртке, по-видимому привыкший ко всему, недолго расспрашивал о цели моего посещения и, покорно пропустив сквозь светлые сени, украшенные тонкой работы лепными розовыми гирляндами, между которыми улыбались лукавые лица, ввел меня прямо в комнату, где я был встречен уже вставшей и присматривающей за уборкой служанок очень пожилой особой весьма почтенного и вместе с тем противного вида. Кислые возражения, которыми она остановила меня, вскоре затихли, может быть, благодаря золотой монете, без слов вложенной мною в ее руку.
Я настойчиво попросил указать мне комнату, непосредственно прилегающую к спальне мисс, заявив, что ничто не остановит меня в моем намерении видеть ее обязательно первым из мужчин в этот день. Старуха, что-то бормоча себе под нос, повиновалась, не выражая особенного удивления, и провела меня в длинную узкую комнату с одним окном в глубине, с неубранным столом и другими явными следами ночного пира. Маленькая дверь с тремя ступеньками была единственной, по словам старухи, в спальню госпожи. Тут я провел остаток ночи или, вернее, начало утра, прохаживаясь по комнате со спокойствием, даже изумляющим меня самого, и рассматривая прекрасные, редкие гравюры, которыми были украшены стены.
В окно были видны деревья парка, часть пруда, трубы далекого предместья и небо, все больше розовевшее. Пастушка, каждый час выглядывающая из своего хорошенького домика к томному пастуху, каждый раз повторяющему одну и ту же мелодию, уже несколько раз дала мне возможность полюбоваться изяществом тонкого механизма, а в комнате стало совсем светло от не видного еще солнца.
Вероятно, было уже не слишком раннее утро, когда, наконец, колокольчик и вместе с тем голос, так хорошо знакомый мне, позвали служанку в спальню. В серебряном тазике пронесли воду для умывания. Голоса без слов доносились через дверь.
Эти несколько самых последних минут показались мне чуть ли не длиннее всех долгих часов ожидания. Наконец, выйдя и не закрывая двери, старуха сказала:
– Войдите.
Скинув плащ, я поднялся на три ступеньки и остановился у порога, ожидая приглашения самой госпожи. От розовых, плотно спущенных занавесей было почти темно в большой квадратной комнате; затканный розами ковер покрывал весь пол; на розовом гобелене были изображены целые сцены: охота, фонтан, цветы, птицы, и золотой амур, свесившись с ветки смородины, напрягал свой лук, метя в сердца влюбленных.
Мисс Белинда сидела у зеркала в утреннем свободном платье цвета граната. Не оборачиваясь ко мне, она сказала:
– Ну, войдите, дерзкий молодой человек, врывающийся силой по ночам в чужие дома. Повинуясь вашим угрозам просидеть у порога моей спальни хоть до вечера, которые дали повод Сарре предполагать в вас чуть ли не грабителя, я готова выслушать вашу просьбу.
– Дорогая госпожа, – сказал я, не покидая порога, – я пришел только просить вас подарить мне первый ваш взгляд сегодня.
– Ваша скромность делает вам честь, – со смехом воскликнула она, оборачивая ко мне свое еще не нарумяненное, бледное лицо. – Впрочем, ее можно объяснить и вашим возрастом. Ваш гувернер не ждет ли вас у ворот?
В первый раз видел я ее так близко после первой нашей встречи, и никогда ее красота не приводила меня в такое волнение, как сегодня. Ее золотистые волосы, небрежно перехваченные лентой, придавали ей вид особой трогательности и невинности. Несколько сухие, тонкие черты лица поражали почти детской чистотой. Явная насмешка в ее словах заставляла меня то бледнеть, то краснеть, что, к счастью, еще не было заметно в полумраке.
– Такой хорошенький и такой скромный мальчик. Право, это очень трогательно. Но что привело вас ко мне, да еще в такой неурочный час? – добавила она уже несколько ласковей.
Справившись со своим смущением, я отвечал:
– Я пришел, госпожа, чтобы предложить вам свои услуги в качестве защитника и Валентина на целый год, если вы пожелаете подчиниться старому обычаю.
Она перестала улыбаться и, отвернувшись, несколько минут молча, будто чего-то ища, перебирала на туалетном столике: золоченые флаконы, еще не распечатанные записки, маленькую развернутую книгу и потом, встав, сделала ко мне несколько шагов и сказала совершенно серьезно, даже несколько печально:
– Итак, вы – мой Валентин. Я поручаю вам мою честь. Никогда никто на весь год не будет предпочтен, если вы пожелаете сопровождать меня на прогулке или в театр. Но больше, больше я ничего не могу обещать вам, мой маленький Валентин.
– Я ничего больше не требую, госпожа, – сказал я, опускаясь на колено и церемонно целуя протянутую мне руку.
Нагнувшись, она медленно коснулась моего лба холодными губами.
Вошедшая служанка приготовила туалет для утреннего выхода, и с ласковой улыбкой, кивнув головой, мисс Гринн отпустила меня, радостного и гордого.
