Текст книги "Топос и хронос бессознательного: новые открытия"

Автор книги: Оксана Кабачек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 50 страниц)

А освоено оно еще и потому, что в детском Я «экспериментальной» группы не так редко, как в общей базе (где много профессиональных литераторов, в том числе великих), активизировано поле «конструктивные решения» – и на уровне интереса, и на уровне реального, в творческой деятельности, погружения автора (в «контрольной» же группе не так редко это только при интересе у детского Я, в остальных же случаях еще реже, чем у других: деятельность конструирования текста пока бессознательно представляется непонятной, неосвоенной, трудной, недоступной – «чужой»).

В результате такой важный показатель успешности, освоенности творческой деятельности, как «оригинальность фантазии и мышления» в «экспериментальной» группе встречается не так редко, в отличие от «контрольной», где он замечен, наоборот, еще реже, чем в общей базе.

И у этих детей в процессе творчества исчезают со всех радаров субличности Тень и Внутренний эмигрант: первая – как дополнительный регулятор работы с психической травмой (в «контрольной» группе ее нет лишь в детском Я, а во взрослом, еще, собственно, не существующем, она активно функционирует, как раз, не так редко, как у прочих), а второй – как косвенный показатель неполного благополучия в данной среде и отстранения (по мнению других, в детском Я «контрольной» группы он встречается не так редко).

Так, может быть, работа с травмой осуществляется в самом процессе психологически грамотно, органично (и комфортно для ребенка) выстроенной экспериментатором деятельности совместного художественного творчества пары дошкольников, и там ни Тени, ни Внутреннему эмигранту, собственно, нечем заняться? Они не нужны. Феномен проведенной де факто психотерапевтической работы в процессе такого сочинительства описан нами в диссертации [Кабачек 2006].

И это тот случай, когда можно радоваться, что Тень не при деле. Она «знает свое место».

Зато в детском Я активирована совершенно пропповская «Беда» – как завязка новой фабулы (в отличие от текстов «контрольной» группы, где «Беды» как функции нет совсем). И не так редко в «экспериментальной» группе, по мнению наблюдателей, активируется Первопроходец (он же «сбившийся с пути»), тогда, как в «контрольной» группе его нет по самоощущению и он еще реже, чем у других, по мнению наблюдателей; при этом понятия «Путь» (нарратив № 16) еще нигде нет ни в обеих группах дошкольников, и даже в общей группе идентичных «инфантилов». Тут первопроходчество со всеми его издержками и тупиками, рисками, открытиями и победами связано с процессом конструирования, творчества, а не с собственно «путем» как перемещением по маршруту? Первопроходчество как синоним авторства, креативности?

И не так редок во всех четырех позициях Разведчик (в «контрольной» группе он появляется не так редко лишь в самоощущении детского Я, а обычно его или нет, или он виден еще реже). В ситуации парного сочинительства, когда один задает уточняющие вопросы сочинителю, т. е. выступает в роли слушателя-редактора, данная субличность помогает, как мы помним по определению этого нарратива, увидеть «чужие пороки», т. е. недоработки текста. Данные нашего эксперимента как раз свидетельствовали о том, что такая форма редактирования была успешно освоено дошкольниками всех экспериментальных групп.

Они уже и авторы, и редакторы. И они знают, что лишь в начале пути, что будут расти и меняться.

Объясним, почему это действительно так.

Выявлено отличие (может быть, самое важное): в «контрольной» группе, всего лишь «отбывающей свой номер» в процессе диагностики, и во взрослом (неосознаваемом и, вероятно, еще не существующем), и в детском Я мнение окружающих отстаёт от завышенной самооценки. Сам автор-дошкольник еще реже воспринимает себя (и своих героев) как слабого, неопытного неофита и полагает, что еще чаще, чем у всех, у него уже принятые, а не просто декларируемые, идеалы и ценности; тогда как наблюдатели более осторожны в оценке его на фоне общей группы.

И это типичная, расхожая картина для большинства. Но не для дошкольников из «экспериментальной» группы!

В «фиктивном» взрослом Я там ожидаемо идет опережение самооценки по этим двум параметрам, зато в детском Я неожиданно проявляется скромность: наблюдатели оптимистично уверены, что у него слабый герой-неофит бывает реже, а не чаще, чем у прочих (для наблюдателей ведь чаще герой текста именно неофит), но сам автор как бы считает: «что Вы, что Вы, не так редко я еще слаб, неопытен, не искушен!» (по всеобщему самоощущению слабый герой уже редок); относительно же усвоенных ценностей здесь своеобразный консенсус по поводу недостаточности развития (с учетом оценки группы относительной общей базы): по суровому мнению наблюдателей, тут еще реже, чем у других, ценности усвоены, внутренне приняты, интериоризованы, а не просто заучены; но и по самоощущению, тут пока не так часто, как у прочих, наличествуют эти самые действительно освоенные ценности.

Он видит, что ему, Первопроходцу, надо догонять других, что ему есть куда расти (сократовское «Я знаю, что ничего не знаю»).

И это хорошая мотивация для самосовершенствования.

Если сравнивать две группы дошкольников между собой не впрямую, а опосредованно – через корреляции с общей группой в 6751 текст, то видно, что члены «экспериментальной» группы обычно скромнее, чем дети из «контрольной» группы. Но если сравнивать их между собой впрямую, то во взрослом Я они статистически не отличаются друг от друга, по мнению окружающих; по самоощущению в обоих Я еще реже «контрольная» группа дошкольников по сравнению с «экспериментальной» имеет слабого героя (и это ожидаемо); но, что характерно, по мнению других у детского Я не так редок слабый герой именно в «контрольной» группе, а не «экспериментальной»!

Иными словами, в текстах «экспериментальной» группы автор (герой) оценивает мнение других о себе как достаточно высокое (значимо выше, чем в «контрольной» группе), но не зазнается, а вежливо и скромно уверяет: «Нет, не так уж я хорош на фоне-то остальных», т. е. подтверждает, что расти ему необходимо. Такое расшаркивание детей перед другими в духе гоголевского героя («Позвольте Вам не позволить!») имеет под собой важный личностный актив – высокую, но не завышенную, самооценку. И, вероятно, выросла она в процессе парных занятий литературным творчеством (там нами был отслежен, в свое время, прогресс в психическом развитии по семнадцати важным параметрам [Каб дисс.]).

Ну вот, добавили здесь еще и неосознаваемую, но реально действующую самооценку. И желание развиваться в интересной деятельности, в творчестве.

…Это всего лишь реконструкция, но она отражает психическую реальность: становящуюся самооценку, самоощущение ребенка, открывшего и продолжающего открывать для себя возможности творчества.

Идентичный «инфантил», таким образом, при определенных условиях имеет прекрасные перспективы развития. Ведь это, в каком-то смысле, переходный, не окончательный тип.

Существо, которое должно быть устремлено в будущее – к себе лучшему.

Глава 3. Политическая патопсихология

§ 1. Новгородец и московит: сравнительный анализ развития субъектности

«…беша бо человеци суровы, непокоривы,

упрямчивы, непоставни»

Троицкая летопись

Субъектность, помимо свойств опосредованности (включающей рефлексию, самосознание), самостоятельности («я сам решаю, действую, выбираю, оцениваю» [Вышеславцев 1990; с. 401]) и децентрации (способности учитывать точку зрения других), предполагает у человека развитое чувство ответственности и собственного достоинства [Кабачек 2010]. (Ср.: «Субъектен тот, кто предоставлен самому себе. То есть – несет на себе всю полноту ответственности за себя, своих близких и дальних, свою страну и т. д.» [Яковенко 2009; с. 64]. Политический субъект «учится диалогу с носителями иных, различающихся интересов» [там же; с. 67]). Гражданское достоинство связано со статусом собственника [там же]; точнее, собственность – лишь экономико-правовая предпосылка для его формирования: в основе достоинства лежит отношение к себе и к другому человеку как к ценности и регуляция поведения в соответствии с этим отношением [Марьясова 2012].

Для характеристики новгородцев понятие достоинства – ключевое. Напомним черты новгородцев, отмечаемые разными авторами: люди сильные, независимые, свободолюбивые, уверенные в себе, знающие себе цену (Э. Гордиенко, А. Смирнов, В. Тулупов). Им свойственно великодушие, честность и гуманность (С. Герберштейн, Н. Карамзин), одухотворенная трезвость мировосприятия (А. Смирнов); это люди чести и долга, со способностью к усвоению нового, предприимчивостью, практичностью, смекалкой, решительностью, отвагой, удалью, молодечеством и живым умом (Ю. Бегунов, В. Белинский, Э. Гордиенко, Г. Коваленко, В. Смирнов, В. Тулупов); для них характерны сплав практицизма и мечтательности (Н. Борисов); это люди действия, целеустремленные, трудолюбивые, упорные; суровость характера порождала волю к борьбе и победе, при этом они старались отвечать дипломатией, а не силой оружия (А. Буровский, А. Смирнов).

И только ли суровы жители Великого Новгорода? В новгородских иконах раннего XV века подкупала «свежесть и непосредственность восприятия и совсем особый оттенок наивного простодушия» [Лазарев 1994; с. 63] – не был ли он свойственен самим авторам-новгородцам? А корни знаменитого «непокорства и упрямства» лежат в обостренном чувстве собственного достоинства, высокой самооценке, которые и способствовали утверждении у словен республиканских порядков [Смирнов].

На фоне других русских средневековых государств Великий Новгород выделялся разумным, гуманным и социально ответственным государственным устройством [Тулупов 2009]. Вся новгородская политическая система и система ценностей новгородцев были построены на исключении тирании [Борисов 2011]. «Реальность Новгорода формировала гражданина. Правоспособный горожанин (самостоятельный хозяин) был устремлен к публичному пространству. <…> Общественные обязанности были делом чести и давали право на всеобщее уважение» [Яковенко 2009; сс. 47–48]. Коренным отличием новгородцев от населения других русских земель было их политическое сознание [Смирнов 2007].

Существует мнение, что самостояние и гражданское умонастроение порождены «возникающей только в эпоху модернити человеческой потребностью в самостоятельно организованной среде повседневной жизни» [Хлопин 2001; с. 211]. Была ли эта среда у новгородцев? Произвольное использование властных полномочий «влечет за собой отчуждение общества от государства. <…> Пространство частной жизни подвержено риску утратить реальные границы» [там же; с. 213]. Но если сие пространство образуется в обществе, где (как это и было в древнем Новгороде) «перед индивидом открыта возможность принять на себя определенные обязанности, предписанные его публичными ролями, в обмен на защиту от социальных институтов его гражданских прав (на собственность, частную инициативу и т. д.)» [там же; с. 212], то значит, не только эпоха модернити воспитывала самостояние?

По В. де Гольжаку, социальная жизнь даруется субъекту на перекрестке двух институциональных записей: «генеалогическая запись дает <…> место в нисходящей линии и в проекте, обеспечивающем передачу по линии родства, позволяющему самому стать агентом семейной историчности; гражданская запись учреждает его в качестве элемента некоей общности, субъекта с правами и обязанностями, будущего суверенного индивида, который будет способен участвовать в определении политики, жизни своего местечка и сможет на законных основаниях претендовать на определенное место, статус, звание» [Гольжак 2003; с. 122]. Вначале «далекий от «производства» своей жизни, субъект констатирует, что он – не более чем продукт, произведенный историей. Затем осознание становится более диалектическим: субъект осознает то, что он участвует в создании общества, что социальные детерминации не действуют механистическим образом, что в великой реке Истории судьбе каждого уготовано быть особенной» [Партон, Черный 2006; с. 80]. Субъект «утверждает свою уникальность, осознавая, в какой степени он является продуктом составляющей его истории» [Гольжак 2003; с. 82].

«Новгородская республика высоко ценила добродетель и честь своих граждан. Заповедями древнего новгородца считались следующие: не превозноситься в успехах, изъявлять умеренность в счастье и твердость в бедствиях, давать пристанище изгнанникам, верно исполнять договоры и держать слово. Реализацию этих заповедей мы наблюдаем в повседневном быту новгородцев и в общественно-политической жизни Новгородской республики XII–XV веков, отраженных в литературе и искусстве» [Бегунов 2004; с. 26].

А какими видели новгородцев соседи-московиты? «Гордыня, воля, самовластие, самовольные обычаи, непокорство, сопротивление, богатство» (цит. по [Буровский 2007; с. 460]), – пороки Великого Новгорода, по их мнению. В Северо-Восточной Руси «новгородцев издавна недолюбливали: завидовали их достатку, возмущались их самоуверенностью и развитым чувством собственного достоинства» [Тулупов 2009; с. 247]. В глазах суздальских летописцев, гордость была их главной отличительной чертой [Смирнов]. Ведь, «в понимании личной свободы как абсолютной ценности новгородцы далеко опередили не только остальную Русь, но и свою эпоху» [Смирнов 2007; с. 84]. Разным было слишком многое: «картина мира, система ответственности, естественное, признаваемое нормальным пространство свободы, модели поведения, каталоги ценностей, предпочтения и фобии» [Яковенко 2009; с. 67]. Дух свободного творчества вместо следования церковным догматам, оригинальное осмысление православия и большая веротерпимость отличали жителей республики Святой Софии от прочих православных [Кузмина 2008]. Новгород «воплотил в себе русскую Европу, и ненависть к нему русской Азии закономерна» [Буровский 2007; с. 456].

«Великий Новгород явился мостом, через который княжества Северо-Восточной Руси, в том числе и Московское, смогли сохранить связь со славным национальным наследием» [Тулупов 2009]. Свой образ жизни новгородцы считали истинно русским, в отличие от московского, впитавшего многие черты татаро-монгольщины [Гордиенко 2001]. «Среди прочих обстоятельств, сближавших русского князя и татарского мурзу, был общий противник – города. Именно, и прежде всего, города были ядром вечевых порядков. <…> Сознание горожан хранило тот общественный договор, в соответствии с которым город (горожане как целое) и князь с дружиной вступали в равноправные отношения» [Яковенко 2009; с. 131]. Едва ли без татарского ига государственное подданство могло развиться в форме холопства (Б. Чичерин) – цит. по [Размышления о России и русских 1994]; «становление «ориентальных» форм политической культуры в ВКМ (всеобщее холопство) происходит фактически в «посттатарский» период [Александров 2009; с. 184]. Здесь продолжали действовать и древние византийские бюрократические тенденции несвободы [Партон, Черный 2006]. Все это привело к «полной политической десубъективации» [Яковенко 2009; с. 23], что сказалось на нравах: «люди, привыкнув все делать скрытно и по-воровски, со страхом и обманом, забывают о всякой чести», – сетовал Юрий Крижанич (цит. по [Размышления о России и русских 1994; с. 409]).

За рамками Новгорода и Пскова не обнаруживалось устойчивого публичного пространства [Яковенко 2009; сс. 47–48]. В Москве модель «православного царства», сакрального и принципиально не договорного на века утверждает «принцип безоговорочного «вручения себя» государевой власти» [Александров 2009; с. 177]. Московское государство «воспринималось правителями как их наследственное владение, а политическая власть – как возможность расширения прав собственности на страну и людей» [Каппелер 2002; с. 56]. Основой жизни было «покровительство подданным в обмен на их преданность и покорность [Хлопин 2001; с. 236] – «модель могучего государства и пассивного общества» [Каппелер 2002; с. 56].

Обладала ли эта могучая власть достоинством? Одно из ведущих мест в индивидуальной ценностной иерархии у личности с развитым чувством достоинства занимают ценность другого человека, уважение его [Марьясова 2012]. Стремление господствовать, подчинять других более присущи человеку с низким уровнем достоинства [Шибутани 2002]. Однако «…мерой всех вещей в России был не человек, а кнут. Размахивая огромным кнутом, Иван III погнал ошалевшую от испуга страну вскачь по дороге истории» [Борисов 2004; с. 314]. Известны «свобода великого князя от морали» [Алексеев 2006; с. 187], «хамоватая издевка» Ивана III [Борисов 2011; с. 351] и ужас, который он внушал людям одним своим видом.

Но существовала и такая, пусть и небольшая, часть русского общества XV–XVI вв., которая готова была учитывать западный «культурный код», обладая книжной образованностью (по Г. Кнабе, «протоинтеллигенция» [Кнабе 2001]). А разве новгородцы и псковичи – поголовно грамотные – не освоили этот, западный, опыт гораздо раньше? Разве понятие интеллигента как аристотелевского человека, т. е. открытого «переживанию судеб общества и участию в истории" [там же; с. 50], не про них? «В православном Новгороде шла активнейшая интеллектуальная жизнь. <…> Рождались и обсуждались идеи, шли открытые споры, складывались мнения, возникали согласия и разногласия <…> А вне Новгорода большинство русских людей оставались средневековыми типами по своему мироощущению» [Буровский 2007; с. 302]. Преобладание Москвы над Русью, при падении самостоятельных народоправств, «шло вперед рядом с ослаблением работы мысли. В московской Руси критика могла уже проявляться лишь в форме Стеньки Разина и раскола», – писал П. Лавров (цит. по [Размышления о России и русских 1994; с. 428]).

Мысль у московитов, однако, работала: «Москвичи считаются хитрее и лживее всех остальных русских», – отмечал С. Герберштейн (цит по. [Размышления о России и русских 1994; с. 98]); «самый последний крестьянин так сведущ во всяких шельмовских штуках, что превзойдет и наших докторов-ученых», – считал Г. Штаден (цит по [Размышления о России и русских 1994; с. 75]). Цельность и прямота новгородца не могли не трансформироваться после потери Новгородом независимости. Как же проявлял себя новгородский характер «в московской неволе»?

Вряд ли «рассеянные дисперсно, в чуждом для себя окружении, новгородские бояре унесли демократическую традицию с собой в могилу» [Яковенко 2009; с. 164] и было «полное подавление смутных воспоминаний, остаточных рефлексов, вкуса к сказаниям о былых временах», а по завершении процесса ассимиляции выжившие новгородцы наследовали «страх и тенденции к атомизации» [там же; с. 165]. Многие выведенные Иваном III новгородцы жили компактно (так, района г. Владимира «в их честь» был назван местными Варваркой); они не только не деградировали сами, но и обучали местное население новым производственным навыкам^[39] и, возможно, свободолюбию (уделом новгородцев и их потомков, по меньшей мере, стала «внутренняя эмиграция»). И новгородскую землю они не забывали: на новом месте возрождали прежние, любимые названия (в том же г. Богородске до сих пор сохранились топонимы, «выведенные» ссыльными новгородцами из Деманского погоста; в XXI веке эти названия воспевает в стихах не кто-нибудь, а потомок бояр Лыткиных).

А так как Московская Русь в конце XV векам вобрала в себя не только новгородцев, но и «западных русских» из Великого княжества Литовского, то их политический менталитет и представления о морали, вероятно, повлияли на общий нравственный климат русского общества, создав «правила чести», так восхищающие ныне американскую исследовательницу [Коллман 2001]. Возникшее местничество, при всей своей дисгармонии и, порой, нелепости было попыткой диалога, восстановления, пусть и опосредованной, обратной связи верхушки общества с царской властью.

Именно достоинство как основной стержень духовности позволяло человеку противостоять давлению ситуации, не предавать самого себя, поддерживать самоуважение в трудных обстоятельствах [Марьясова 2012]. С помощью семейных рассказов потомкам передавалась «инструкция по экзистенциальному бытию» [Гольжак 2003; с. 160]; в автобиографическую память личности входило те только то, что человек пережил сам, но и опыт предков, их рассказы, воспоминания [Нуркова 2000]. Более того: психотерапевты, занимающиеся семьей, давно отметили роковую повторяемость несчастных случаев, трагедий и болезней в истории семьи – неизбывность семейных травм, передающихся из поколения в поколение (В. Сатир, И. Бузормени-Надь, Б. Хеллингер, А. А. Шутценбергер, У. Франке и др.) Ими описаны ловушки «бессознательных трансгенерационных повторений», болезненное «наложение друг на друга времен и поколений» [Шутценбергер 2007; сс. 14, 69]. Если в роду неприятные факты замалчивались, скрывались, у потомков повторялись кошмары предков, накапливалась тревога [там же]. Люди бессознательно «брали на себя» и воплощали в жизнь переданные им от старших членов семьи модели тревоги, депрессии, гнева, вины, одиночества, алкоголизма и болезней [Хеллингер 2007]. (Необходимо осознать, осмыслить семейные травмы и неправильные установки, бытующие в роду, – только тогда они прекратят свое действие.)

Итак, даже при «полном подавлении смутных воспоминаний» [Яковенко 2009], новгородская история удивительным образом продолжала жить в потомках. И те семьи, которые передавали детям и внукам предания, не затушевывая и не пряча даже самые трагические подробности, оказывались более здоровыми духовно и психологически. Встраивание в бесконечную цепь «предки – потомки» помогает осознать и «присвоить» свою собственную биографию – как продолжение и развитие биографии рода. «Жизненная задача всякого – познать строение и форму своего рода, его задачу, закон его роста, критические точки, соотношение отдельных ветвей и их частные задачи, а на фоне всего этого – познать собственное свое место в роде и собственную свою задачу, не индивидуальную свою, поставленную в себе, а свою – как члена рода как органа высшего целого. Только при этом родовом самопознании возможно сознательное отношение к жизни своего народа и к истории человечества» [Флоренский 2000; с. 209].

Сензитивный период формирования чувства собственного достоинства – ри безусловной любви и уважения значимых других [Шибутани; сс. 470–471] – детский возраст; т. е. достоинство закладывается именно в семье. Скрытое сопротивление московской деспотии бывших новгородцев проявлялось в незаметных на первый взгляд мелочах: например, ребенку давалось имя, к которому трудно было сразу подобрать уменьшительную форму (для положенного раболепия перед властью). Потомки новгородцев обладали развитым чувством собственного достоинства и вошли в российскую историю: Филипп Колычев, гражданин Минин (Балахну, родину Кузьмы Минина Сухорука основали ссыльные новгородцы), «наше всё» А. С. Пушкин, несломленная А. А. Ахматова, либералы Набоковы…

А что было, между тем, в самом Новгороде? «В свою очередь, новгородский плебс не только лишился лидеров и носителей традиции, но оказался в руках московской дворни», – пишет И. Г. Яковенко [Яковенко 2009; с. 164]. С точки зрения политологии, слово «плебс» употреблено здесь правильно, но с позиции психологии и филологии – вряд ли: тамошний «плебей» был интеллигентом, политическим субъектом, готовым отстаивать и передавать свои взгляды. Поэтому пришлые не только быстро усваивали местные обычаи и приемы хозяйствования, но и новгородский независимый характер (после падения республики жители Новгорода долго выделялись своими нравами среди других российских этнических групп [Тулупов 2009]). Они доказали свою жизнестойкость; возрождение города происходило незаметно под видом смирения и покорности [Гордиенко 2001]. Вплоть до подавления восстания 1650 года новгородцы проявляли самостояние и вольнолюбие [Калюжный, Кеслер 2007].

И нам это завещали.

* * *

Итак, на человека влияют политико-правовые, экономические и социо-культурные факторы – «макросоциум», а также семейные обстоятельства и традиции – «микросоциум» (который в древности включал в себя не только ближних родственников, но род в целом; человек ощущал себя в первую очередь членом этой общности).

Но каковы бы ни были эти детерминанты, за человеком остается свобода выбора пути своего личностного развития, возможность самосовершенствования (например, «выдавливание из себя раба»). И разве не помогают в этом, не посылают заинтересованный взгляд – любящий и/или строгий – новгородские иконы?^[40]

§ 2. Юрод, который не юрод, или Тайная миссия переписчиков

…Жизнь юродивого является постоянным

качанием между актами нравственного спасения

и актами безнравственного глумления над ними.

Г.П. Федотов «Святые Древней Руси»

Проведем эксперимент: сначала поработаем с результатами корреляций (попытаемся оценить личности двух древнерусских персонажей) и только после этого познакомимся с характеристиками наших литературных героев. Посмотрим «Повесть о житии Михаила Клопского» по отношению к «Повести о путешествии Иоанна Новгородского на бесе», на древнерусском языке.

Каким же вырисовывается герой первой повести Михаил?

Не так редко, как у Иоанна, героя второй повети, у его взрослого Я есть интерес к теме заботы, медитациям, а также герой-неофит, принятые, а не декларируемые, идеалы и ценности; по мнению других, имеются типы Моралист, Психотерапевт, Лицемер, по самоощущению же, типы Фанатик, Эскапист; по мнению других, у детского Я есть типы Тень, Моралист; по самоощущению, у детского Я есть типы Лицемер, Фанатик, Эскапист; у детского Я есть интерес к теме заботы, к конструктивным решениям, погружение в рефлексию (поиск), игру (ложь), конструктивные решения; в целом тип «шизоид».

Еще реже, чем у Иоанна, у взрослого Я имеется интерес к конструктивным решениям, панике / блаженству; по мнению других, у детского Я, есть тип Лицемер; по самоощущению детского Я, есть тип Завершитель, интерес к рефлексии, поиску, «нечеловеческому», к экстремальным состояниям панике / блаженству; в целом тип «истерик».

Не так часто взрослое Я погружено в рефлексию (авторскую позицию Наблюдатель), тогда как у Иоанна она в 100 % случаев.

Еще чаще нейтральный стиль повествования; по самоощущению взрослого Я, принятые, а не декларируемые, идеалы и ценности,

Реже, а не чаще отсутствие или слабое ощущение абсурда мира и тип Завершитель, по самоощущению взрослого Я.

Чаще, а не реже, по мнению других, у детского Я есть герой-неофит.

Только тут отсутствует или слабый эмоциональный дискомфорт, по мнению других, у взрослого Я имеются типы Тень, Разведчик, Фанатик и Эскапист; есть погружение взрослого Я в игру (ложь), по мнению других, у детского Я есть типы Разведчик, Фанатик, по самоощущению детского Я, есть тип Тень; у детского Я есть интерес к медитациям, мечтаниям, погружение в природные и/или жестко-социальные явления (политику).

Нет совсем, в отличие от «Повести о путешествии Иоанна Новгородского на бесе», у взрослого Я, по мнению других, типа Завершитель, а по самоощущению детского Я, типа Охранитель.

…Кого бы Вы взяли сотрудником в большую фирму (и, если б взяли, то на какую должность)? С кем бы пошли в разведку?

Наш вариант ответа: Михаила сотрудником в фирму можно взять на должность бухгалтера или аудитора; Иоанна допустимо определить в детскую игровую комнату или аниматором.

Но в разведку мы бы Михаила не взяли – потому, что у него сильнее, чем у Иоанна, ощущение абсурда мира, а взрослое Я не всегда удерживает объективную, нейтральную авторскую позицию (в разведке же это важно: не сваливаться в субъективное), да и типы Фанатик и Эскапист могут вылезти в самый неподходящий момент (а разведчик должен быть гибким и смелым).

И то, что в поиск погружается в основном только детское Я, а взрослое как-то не рвется, тут не нужно (для разведчика поиск – чуть ли не основной вид деятельности).

Лицемер (лицедей) тут кстати, а, вот, Моралист совсем не нужен (при том, что слишком часто мелькает герой-неофит, т. е. неопытный и наивный). Моралист-дурак и Лицемер в придачу, идейный «шизоид»…

«Эксперименты с жизнью: умаление-усиление», по мнению других, Михаилу свойственны не так редко. Эксперименты с чужой жизнью? Сильный Разведчик – охотник за «чужими пороками»? Скорее, такой из полиции нравов, или, что похуже, – стукач.

Не сдаст ли он вас заботливо (заботы там через край!) при первой возможности? Не врагам, нет – товарищам чекистам: решив, что вы недостаточно правоверны и вообще позволяете себе слишком много всякой-такой рефлексии.

А Иоанн – это (почему-то всплыло) профессор Плейшнер: героически погибнет, но задание не выполнит.

А теперь откроем карты. И сравним.

* * *

Две ярких средневековых фигуры – первый новгородский архиепископ Иоанн (XII век) и промосковский юродивый Михаил Клопский (XV век). Полярней личностей, пожалуй, не найти; для нас это будут знаки двух разных философий жизни, ценностных установок, привычек и типов взаимоотношений с людьми.

Начнем анализ опять с феномена Михаила Клопского.

Появился в монастыре, в чужой келье, непонятно, как (хозяин кельи, вероятно, не очень молод, и мог забыть закрыть дверь, нет?); отвечал незнакомец на все вопросы повторами вопросов (эхолалия бывает при «различных психических заболеваниях (кататонической шизофрении, аутизме, синдроме Ретта, синдроме Туретта, синдроме Аспергера, болезни Пика, фенилпировиноградной олигофрении (вместе с эхопраксией), поражении лобных долей мозга и других расстройствах» [Эхолалия]); упорно не называл своего имени, но его узнал вскоре князь Константин (а Михайла и тогда не признался, а повторял только: «Бог знает!»). Князь попросил монастырских оберегать старца, т. к. это его родственник.

И стали оберегать, а как иначе. Про сверх-естественные способности Михаила князь почему-то ничего не сообщил.

Однако же, производил Михаил чудеса: источник забил по его предначертанию на песке (неужели гидрографию так хорошо знал, или, скорее, народные приметы; и имел навыки в лозоходчестве, т. е. биоэнергетические способности и умения); разбирался в погоде (тут однозначно знание народных примет: даже перемену ветра можно предсказать, что он и сделал). Предсказал болезнь злого посадника (это возможно, если хорошо знать его характер и то, что сам внушаемый посадник, зная о пророчестве Михаила, что у него руки-ноги отнимутся, это и получит. А если Михаил Клопский был левшой, то он мог увидеть вещий сон (доказанный научный факт, что у некоторых левшей бывают предвидения во сне на ближайшее время [Брагина, Доброхотова 1994]), а тут всего лишь сутки прошли). Посадник год мыкался по монастырям, а излечиться не мог, но когда внесли его в монастырь, где жил Михаил, то всё – по механизму истерии – сразу восстановилось.