Текст книги "Топос и хронос бессознательного: новые открытия"

Автор книги: Оксана Кабачек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 50 страниц)

Человек умер на полувздохе, как засыпают на полуслове» (В. Инбер «Не плачь, Нинель!»).

Тоже провокатор; смотреть гимназисткам интересно.

Живые провокаторы и шпики также смотрят на людей: работа у них такая: «Ей показалось что-то знакомое в нем, она оглянулась и увидала, что он одним светлым глазом смотрит на нее из-за воротника. Этот внимательный глаз уколол ее, рука, в которой она держала чемодан, вздрогнула, и ноша вдруг отяжелела» (М. Горький «Мать»). «Выйдя из ворот, она остановилась на минуту, поправляя платок, и незаметно, но зорко оглянулась вокруг. Она уже почти безошибочно умела отличить шпиона в уличной толпе» (там же).

«Луна серебрила снежинки в бровях, на ресницах и волосах гиганта. Один мертвый глаз был полон снега, другой же, полузакрытый, пристально и угрожающе смотрел в ночное небо» (В. Сорокин «Метель»).

«Революция – великая пожирательница человеческой энергии, индивидуальной, как и коллективной. Не выдерживают нервы, треплется сознание, изнашиваются характеры» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»). «А он вдруг сказал такое обидное, такое дрянное. Господи! Неужели для того всю жизнь работе люди отдают, чтобы хозяева насмешки позволяли себе? Это – без оправдания!» (М. Горький «Мать»).

«Ушли почти одни взрослые – дети сами заранее умерли либо разбежались нищенствовать. Грудных же постепенно затомили сами матери-кормилицы, не давая досыта сосать» (А. Платонов «Чевенгур»).

Да, без оправдания такая жизнь. По-другому б надо: «Наступила покойная ночь. Сверчок в завалинке попробовал голос и потом надолго запел, обволакивая своею песнью двор, траву и отдаленную изгородь в одну детскую родину, где лучше всего жить на свете» (там же). «На юге лето состоит из цветов, плодов, рыб и звезд. Цветы начинаются в апреле и цветут до сентября все ярче, все пышнее. Через клубнику и фиалки дело идет к персикам и левкоям, и все кончается виноградом и георгинами. Рыбы плывут все лето вдоль берегов, а звезд так много, что им становится тесно в небе и они падают оттуда дождем. На юге смысл жизни так понятен» (В. Инбер «Не плачь, Нинель!»).

«Арлен и Нинель прошли уже несколько стадий северного развития. Сначала они ничему не удивлялись, рассматривая все чужое как чудачество и заранее зная, что все самое лучшее у них дома. Потом они начали удивляться чужому, не уважая его. Теперь они уважают чужое и стараются понять его: так расширяются их горизонты» (там же).

«У бобыля только передвигалось удивление с одной вещи на другую, но в сознание ничего не превращалось. Вместо ума он жил чувством доверчивого уважения» (А. Платонов «Чевенгур»). «Дванов пошел по улице. Строй звезд нес свой стерегущий труд над ним. Небо от них чуть светлело по ту сторону мира, а внизу стояла прохладная чистота» (там же).

«”Какой он добрый и как нас любит, а я мог так дурно о нем думать!”

Мне было досадно и на самого себя, и на Карла Иваныча, хотелось смеяться и хотелось плакать: нервы были расстроены» (Л. Толстой, трилогия). «Только люди, способные сильно любить, могут испытывать и сильные огорчения; но та же потребность любить служит для них противодействием горести и исцеляет их. От этого моральная природа человека еще живучее природы физической» (там же). «Но по тому инстинктивному чувству, которым один человек угадывает мысли другого и которое служит путеводною нитью разговора, Катенька поняла, что мне больно ее равнодушие; она подняла голову и обратилась ко мне» (там же).

«Он вспомнил праздничные утра там, "дома", в старом уездном городке, их чистые комнатки с кисейными занавесками и лампадами, обедню, пирог за обедом, все простое, светлое и милое, и ему стало скучно от дождливой погоды, шарманок на дворах, газет за утренним чаем, сумбурной и неуютной жизни, темных комнат» (М. Кузьмин «Крылья»).

Был тихий праздник души, незаметное, но прочное, свое счастье – стал горький травмирующий опыт, неисцелимый.

«Есть высшая форма лжи, которая уже одной своей чрезмерностью импонирует людям, независимо от их интеллектуального уровня. Есть некий психологический закон, согласно которому, чем более чудовищна ложь, тем охотнее ей верят» (А. Керенский «Россия на историческом повороте: Мемуары»). «Первые шаги ознаменовались массовыми репрессиями против инженерно-технического персонала и рабочих, обвиняемых в противодействиях, в саботаже, в некоторых случаях – даже в убийстве стахановцев» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»).

«Все это кричало, ругалось, плакало, тарахтело, звенело. Тут же, продираясь сквозь месиво людей и возов, ползли грузовики с военным или гражданским имуществом, рыча моторами, издавая истошные гудки. Люди пытались забраться на грузовики, – их сталкивали. Все это вместе и производило тот странный слитный протяжный звук, издали показавшийся девушкам стоном» (А. Фадеев «Молодая гвардия», 1-ый вариант).

«Любка, вспыхнув, вскинула глаза на Улю, но в лице ее тотчас появилось строптивое, даже нахальное выражение.

– Комсомолка без году неделя, – сказала она, поджав губы. – Кому я что сделала? И мне ничего не сделают… Мне мать жалко, – добавила она тихо.

«Отреклась от комсомола!» – вдруг с ужасом подумала Уля. Но в то же мгновение мысль о собственной больной матери жаром отозвалась в груди ее» (там же).

Сюжеты разных произведений – благодаря общему коду? – стремятся смешаться:

«Мальчик вспомнил про удочку, которую сделал ему отец, а он закинул ее в озеро и там позабыл. Теперь должно быть, уже поймалась рыба и ее можно съесть, чтобы чужие люди не ругали за ихнюю еду» (А. Платонов «Чевенгур»). «Перед ужином во двор затесался молодой человек, неизвестный гостям. Он спросил Беню Крика. Он отвел Беню Крика в сторону. – Слушайте, Король, – сказал молодой человек, – я имею вам сказать пару слов. Меня послала тетя Хана с Костецкой…» (И. Бабель «Одесские рассказы»). «На длинном благообразном лице Игната Фомина вдруг отразились знаки многих обуревавших его страстей, и он невольно покосился на затворенную дверь в другую горницу.

– Почему же, однако, прямо ко мне? – снизив голос до шипения, спросил он, со злостью вонзив глаза свои в Сережку, и складки вокруг глаз снова пришли в нескончаемо-сложное движение» (А. Фадеев «Молодая гвардия»). «Его без любви выбранное лицо, с жирными желтыми щеками и несколько устарелой системой морщин, было условно оживлено двумя, и только двумя, выкаченными глазами» (В. Набоков «Приглашение на казнь»).

Травма уходит в бессознательное, в сознании остаются два – и только два – глаза мучителя.

Вот и его поэтическая речь, обращенная к питомцу: «"Узник! В этот торжественный час, когда все взоры направлены на тебя, и судьи твои ликуют, и ты готовишься к тем непроизвольным телодвижениям, которые непосредственно следуют за отсечением головы, я обращаюсь к тебе с напутственным словом» (там же).

Как известно, «поэтическая речь создает свои орудия на ходу и на ходу же их уничтожает» (О. Мандельштам «Разговор о Данте»). Попробуй найти потом событие по следам от взбаламученных чувств! Память избирательна; память старательно топит больное, страшное, острое на илистом дне.

Успокаивает. Но не до конца, не навсегда. Задача психоаналитика – найти удочку, чтобы выловить со дна эти рыбы-воспоминания, ранящие осколки автобиографической памяти.

Иногда на это уходят годы.

Напомним, однако, что задолго до фрейдистов лекарства найдены Львом Толстым, в трилогии: «путеводная нить разговора» и «потребность любить», которая «служит <…> противодействием горести и исцеляет».

«Впереди была темень и метель. Глубокий снег под ногами не кончался. И в этом снегу не было ни дороги, ни следов человеческих» (В. Сорокин «Метель»).

Вот что-то от человека… Нет, не мертвый сорокинский гигант под снегом: «Мёртвая старуха сидела окаменев; лицо её выражало глубокое спокойствие» (А. Пушкин «Пиковая дама»).

Так что делать в такую темень и метель, бесконечную зиму и свирепую стужу?

Известно, что: «Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова. Долгая зимняя ночь прошла незаметно; сели ужинать в пятом часу утра. Те, которые остались в выигрыше, ели с большим аппетитом; прочие, в рассеянности, сидели перед своими приборами. Но шампанское явилось, разговор оживился, и все приняли в нем участие» (там же).

Это и есть жизнь: беспорядочное, на первый взгляд, собрание горестей и радостей. Заветная копилка человеческой памяти – сути биографии. В ней все и всё могут принять участие.

Подытожим.

Квинтэссенция произведения, соль соли искусства, холодок по коже. Жизнь так наполнилась, что перешла черту.

Слабая тревога, сильное Я, истощенный – исчезнувший, ставший виртуальным Даритель (покровитель, ценности, идеалы).

Можно открывать иллюминатор и кричать космосу-Солярису как в одноименном фильме А. Тарковского.

А что скажет на это великий В.Я. Пропп?

* * *

Его опередит Лев Толстой: «мысль семейная». Тут действительно устройство больше микросоциума, родня и семейственность, дом, свои и не-свои, вторгающиеся в семейное, дружеское (приватное) пространство. Наблюдатели-соглядатаи за чужим интимным (даже смертью).

У Проппа это функция «свадьба», т. е. образование семьи, нового микросоциума. И отделение от социума большего.

Вот вам и автобиография, и психо-травмы с радостями. К семейному психотерапевту, пожалуйста!

* * *

А, лучше, сначала заглянем в статистику – может, психотерапевт и не понадобится.

№ 12 не так редко, чем все прочие, использует расширение, удар, сдвиг и абсолютный баланс (при отсутствии супер-баланса); еще реже остальных имеет двойной регистр (смешанные настроения и ценности), средне-сильное ощущение абсурда мира и сильный эмоциональный дисбаланс, открытую агрессию и горечь. При этом еще реже у него разрыв (провал в иномирное) и ОСС, т. е. более доступно, чем прочим, балансирование в нашей реальности, но с ИСС. Нет отличий в выражении иронии и пафоса с остальными, а нейтральный стиль этот тип использует не столь часто, как прочие.

Попробуем эти факты осмыслить.

Ситуация субъективно довольно устойчива: нет ни ценностной двойственности, ни потери опоры (разрыва), ни ощущения горечи и эмоционального дисбаланса – возможно, именно потому, что герой с сильным Я и понимает мироздание как неабсурдное и неиллюзорное (но пытаясь, если что, спрятаться в личное ИСС как в «кокон»)? И он готов, если надо, первым нанести удар, сдвинуть свою и/или чужую «точку сборки восприятий», расширить горизонты перцепции до противоположного края, бессознательно стремясь при этом обратить внимание других на свои переживания (и умея их выразить).

Интроверт (или большой ребенок), желающий и психологически уже готовый вылезти из своего привычного «кокона» в незнакомый, ранее чужой, микросоциум – вот решение проблемной ситуации. Ведь это себя, главным образом, он тормошит всеми способами: ударом, сдвигом, расширением видения, это с собой прежним, замкнутым, ранее оглядывающегося на Дарителя (теперь исчезнувшего), борется, это себя перенастраивает. И, конечно, искренне переживает – и уже это показывает другим!

Не так редко, как остальные, этот тип «токсичен», т. е. внутренне противоречив, взрывоопасен. Опасен, скорее, для самого себя – если что «пойдет не так» в новом социуме.

…Итак, автобиографическая память – это частный случай, производное, следствие механизма психологической защиты. (Главку теперь впору назвать «Сам себе психотерапевт».)

Вперед наш герой смотрит или назад, интегрируя травмы и радости в автобиографическую память? А в обоих направлениях: его бессознательное безопасным образом, в гармонии с миром, усваивает прошлый опыт – равно, как и предчувствия, мечты и опасения. Ведь мозг одинаково воспринимает как наши реальные действия, так и мысленные [Диспенза], они перерабатываются и накапливаются. В лимбической системе?

13 – 221. Не доделанное, не пересекающееся; еще не свершившееся

«Сия достопамятная книга недавно напечатана была в Константинополе вместе с Белизарием; но великий Муфтий, догадавшись, что в оных двух книгах больше смысла, чем в мозгу у всех бывших и будущих Муфтиев, сей великий Муфтий доказал Султану, никогда книг не читающему, что Мусульманам вредно читать таковые сочинения, а паче того, вредно заводить на Турецком языке тиснения» (М. Херасков «Золотой прут»).

«Обошёл вокруг дерева / поднял голову / сказал ёрик мария пернатое чудище / в северной части между ребром и речью / ты начинаешься / с милого севера по ту сторону / ты улетаешь / вечная ласточка / марлевый голос марлен / в молчащее / рядом плывущее / непересекающееся» (Е. Кирсанов)

«– Вы довольно пошлый человек, – возражал Бендер, – вы любите деньги больше, чем надо.

– А вы не любите денег? – взвыл Ипполит Матвеевич голосом флейты.

– Я не люблю.

– Зачем же вам шестьдесят тысяч?

– Из принципа!» (И. Ильф и Е. Петров «Двенадцать стульев»).

«Сын любопытного рыбака был настолько кроток, что думал, что все в жизни происходит взаправду. Когда ему отказывали в подаянии, он верил, что все люди не богаче его» (А. Платонов «Чевенгур»).

«Кто-то снова Солнце, как лотерейный билетик, вытащил. / Кому-то за тысячи лет не везло ни разу. / Видишь, “До свидания” тянет за сбой на ниточке / Желтый игрушечный паровозик “Здравствуй”» (А. Логвинова).

«– Не буди население, завтра питание возьмешь, – сказал Копенкин.

– Завтра, товарищ Копенкин, они спрячут, – предвидел Никита, но не пошел, так как Копенкин не любил входить в рассуждения и мог внезапно действовать» (А. Платонов «Чевенгур»).

«Старый священник подошел ко мне с вопросом: «Прикажете начинать?» – «Начинайте, начинайте, батюшка», – отвечал я рассеянно» (А. Пушкин «Метель»).

Роковая невнимательность! «Нет, мы поперву не о себе думали, а думали о лучших наших людях – вожаках, вот о ком мы думали! Вспомните-ка брата вашего? Вот как всегда думали и поступали мы, рабочие люди! Спрятать, уберечь вожаков наших, лучших людей, цвет наш, а самим стать грудью, – вот как всегда думал и думает рабочий человек, и думать иначе считает для себя позором!» (А. Фадеев «Молодая гвардия»).

«Не обольщайтесь насчет простоты обхода блокировки – как заметил Дуров, вам ее, может, и вовсе не придется обходить» (Г. Павловский «Государственный идиотизм»). Пример непересекающегося или недоделанного?

«Он не сердился на доносчиков, но те умножались и, мужая, становились страшны» (В. Набоков «Приглашение на казнь»). Доделываются прямо на глазах: готовятся пересечься.

«И почему у вас макинтош мокрый, а башмачки сухие, – ведь это небрежность.

Передайте бутафору» (там же).

«Но возвратимся к добрым ненарадовским помещикам и посмотрим, что-то у них делается.

А ничего» (А. Пушкин «Метель»).

Как «ничего»? Там же перелом в повести совершился: от неудач к счастью. Только это не сразу заметно: радость должна вызреть.

«И только ливень в дремлющий мой ум, / как в кухню дальних родственников – скаред, / мой слух об эту пору пропускает: / не музыку еще, уже не шум» (И. Бродский «Почти элегия»).

Но станет потом музыкой; потому что герой стихотворения – Пан. Он «жил в плену у ангелов, ходил на вурдалаков». (Прямо автором не сказано, но мы догадались.)

Еще про хождение – и тоже любимое: «Буква ходит в девушках / слово в дедушках / а бамбук в дирижёрах / Но и у них всё как-то не клеится / То кураж не жарок / то шорох не хорош / А я вот скажу тебе / птичка моя археоптерикс / Ты и полетишь» (Нина Искренко – поэтесса, конечно, не из миллениалов, но их предтеча).

Но есть и непредусмотренные риски. «Ибо в очах Божиих имеют значение не только прошлые, но и будущие грехи, от ответственности за которые не освобождает и смерть, если она наступает раньше, чем они совершены!» (М. Шишкин «Взятие Измаила»).

Тут и алогизм, и время, которое течет вспять. Код 13,25 – 6,9 (№ 6 – «хрупкость / удаленность родного», № 9 – «аффектированный»). Детское Я себя чувствует явно неуютно, а взрослое? А взрослому и в будущее ступать страшновато: его накажут даже за то, что он не успел свершить.

Но хотел ведь?

Да, инверсия знака данной функции; но ведь автор, М. Шишкин, описывает в романе (моделирует) явно нездоровое сознание.

Подытожим.

И тревога сильна, и герой силен, и опять без царя он в голове – свобода, риск, кураж, азарт! «Однова живем!» (У здоровых – так.)

* * *

И народная сказка в унисон подсказывает: функция «начинающееся противодействие» героя Антагонисту.

Ура, полетим!

Про «еще не свершившееся» не ошиблись: всё ж только начинается. Это пока «ничего», пока «не пересекающееся», пока «не музыка»…

И Бог простит, а не накажет за несделанное – потому, что и задумано, и будет выполнено благое?

14 – 222. Неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя

А тут не-благое. От скуки – к ужасу: нагнетание бед и эмоций.

Нравственное неблагополучие видно, поначалу, наблюдателю (автору и читателю), а не герою: «Она на пальчиках привстала / И подарила губы мне, / Я целовал ее устало / В сырой осенней тишине. / И слезы капали беззвучно / В сырой осенней тишине. / Гас скучный день – и было скучно, / Как все, что только не во сне» (И. Северянин «Маленькая элегия»).

«Лучше будет уменьшать постепенно человека, а он притерпится: ему так и так все равно страдать» (А. Платонов «Чевенгур»). «Яков Титыч подошел к выбранной им женщине и потрогал ее за лицо, ему подумалось, что она похожа снаружи на него» (там же).

«Спустя некоторое время тюремщик Родион вошел и ему предложил тур вальса. Цинциннат согласился» (В. Набоков «Приглашение на казнь»). «– Диомедон, оставь моментально кошку, – сказала Марфинька, – позавчера ты уже одну задушил, нельзя же каждый день» (там же).

«– Отвратительный мальчишка!.. – закричал Володя, стараясь поддержать падающие вещи.

“Ну, теперь все кончено между нами, – думал я, выходя из комнаты, – мы навек поссорились”» (Л. Толстой, трилогия).

«Форейтор Антипка сказывал потом, что он сквозь щелку видел, как Герасим, сидя на кровати, приложив к щеке руку, тихо, мерно и только изредка мыча – пел, то есть покачивался, закрывал глаза и встряхивал головой, как ямщики или бурлаки, когда они затягивают свои заунывные песни. Антипке стало жутко, и он отошел от щели» (И. Тургенев «Муму»).

«– Займись, в общем, сделай мне город пустым, – окончательно посоветовал Чепурный Пиюсе, а сам ушел, чтобы больше не волноваться и успеть приготовиться к коммунизму» (А. Платонов «Чевенгур»).

Опустошить город – это лишить его населения с помощью друга-пулемета или чего там под рукой у чекиста. «Здесь беспримесное настоящее взято как чуранье. В полном отрыве от будущего и прошлого настоящее спрягается как чистый страх, как опасность» (О. Мандельштам «Разговор о Данте»).

«Несмотря на героическое сопротивление Красной Армии, несмотря на то, что лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения, враг продолжает лезть вперед, бросая на фронт новые силы» (И. Сталин. «Выступление по радио 3 июля 1941 г.»)

«– Нет, я только об одном молю Бога, чтобы до самой смерти не сломали ему крыльев, чтобы не дрожал он перед этими псами, чтобы он плевал им в лицо! – говорила Елизавета Алексеевна с низким хриплым клокотанием в горле и страшным блеском в глазах.

А в это время их дети проходили самые последние и самые страшные из испытаний, выпавших на их долю» (А. Фадеев «Молодая гвардия»).

«В овраге воздух сгущался в тьму. Там существовали какие-то мочливые трясины и, быть может, ютились странные люди, отошедшие от разнообразия жизни для однообразия задумчивости» (А. Платонов «Чевенгур»).

От такого разнообразия жизни действительно хочется отойти подальше…

«А между тем в ту самую пору по Т…у шоссе усердно и безостановочно шагал какой-то великан, с мешком за плечами и с длинной палкой в руках. Это был Герасим. Он спешил без оглядки, спешил домой, к себе в деревню, на родину» (И. Тургенев «Муму»).

«Мимо ристалищ, капищ, / мимо храмов и баров, / мимо шикарных кладбищ, / мимо больших базаров, / мира и горя мимо, / мимо Мекки и Рима, / синим солнцем палимы, / идут по земле пилигримы» (И. Бродский «Пилигримы»).

«Он есть, мой сонный мир, его не может не быть, ибо должен же существовать образец, если существует корявая копия. Сонный, выпуклый, синий, он медленно обращается ко мне» (В. Набоков «Приглашение на казнь»).

Имеются и другие решения: «Все, что было наиболее деятельного среди молодежи, учившейся в старших классах первомайской школы, было вовлечено в организацию» (А. Фадеев «Молодая гвардия»).

Вот вполне деятельный молодой человек, нам уже известный. Но его философия жизни другая – воспринимать неудобства, а, может, и горе, как дар богов: «В былые дни и я пережидал / холодный дождь под колоннадой Биржи. / И полагал, что это – божий дар. / И, может быть, не ошибался. Был же / и я когда-то счастлив. Жил в плену / у ангелов. Ходил на вурдалаков. / Сбегавшую по лестнице одну / красавицу в парадном, как Иаков, / подстерегал…» (И. Бродский «Почти элегия»).

После нобелиата выпускать на сцену полуграфомана С. Надсона не комильфо; но приведем популярное стихотворение для полного комплекта (это ведь еще один способ жизни): «Верь в великую силу любви!.. / Свято верь в ее крест побеждающий, / В ее свет, лучезарно спасающий, / Мир, погрязший в грязи и крови, / Верь в великую силу любви!» («Верь в великую силу любви»).

Подытожим.

Гадкое (сильно или не очень) настоящее, но у героя, в сущности, есть все для противостояния ему: понимание наличного мрака, сила Я и ценностей.

И, как всегда, от ценностей зависит, как сложится будущее, в какую причудливую траекторию. Настоящий герой выбирает свободу и счастье; подлец – умаление других, лишение их достоинства и самой жизни.

* * *

В народной волшебной сказке это «борьба» героя с Антагонистом. То есть светлого с темным.

Литература же свидетельствует от имени и героя, и его Антагониста, а дело читателя – разобраться, кто есть кто.

* * *

Посмотрим статистику.

Не так редко у этого типа встречаются открытая агрессия, горечь и нейтральный стиль общения, удар и ложь. Еще реже, чем у прочих, расширение видения, разрыв, отсутствие защитного фильтра и виды баланса. (Супер-баланса нет вообще.)

И, редчайший случай, никакой разницы с остальными представителями в выборке в 1003 отрывка нет по частоте использования сразу целого ряда параметров: иронии, пафоса, сдвига восприятия, двух регистров сразу, абсолютного баланса!

Мимикрия какая-то. А вообще серийный воин-трансформер. Сражается на короткой дистанции, типа гладиатора. Успешно «зеркалит» противника. И, как бы, «по ту сторону добра и зла»: не до морали сейчас ему – сражается.

Противоречия с В.Я. Проппом тут нет: нравственный выбор в народной волшебной сказке был ранее, а тут лишь военные хитрости и боевые навыки, ничего более.

15 – 223. Лицемер: несовпадение внутреннего и внешнего

«Сашу удивило, что кровь была такая красная и молодая, а сам машинист-наставник такой седой и старый: будто внутри он был еще ребенком» (А. Платонов «Чевенгур»). «Меня мучило больше всего то, что Володя, как мне иногда казалось, понимал меня, но старался скрывать это» (Л. Толстой, трилогия). «Потому что я видел истину, я видел и знаю, что люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле. Я не хочу и не могу верить, чтобы зло было нормальным состоянием людей» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).

«Постоянное безмолвие придавало торжественную важность его неистомной работе. Славный он был мужик, и не будь его несчастье, всякая девка охотно пошла бы за него замуж…» (И. Тургенев «Муму»). «Решили научить Татьяну, чтобы она притворилась хмельной и прошла бы, пошатываясь и покачиваясь, мимо Герасима. Бедная девка долго не соглашалась, но ее уговорили; притом она сама видела, что иначе она не отделается от своего обожателя. Она пошла» (там же). «Я смешной человек. Они меня называют теперь сумасшедшим. Это было бы повышение в чине, если б я все еще не оставался для них таким же смешным, как и прежде. Но теперь уж я не сержусь, теперь они все мне милы, и даже когда они смеются надо мной – и тогда чем-то даже особенно милы» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).

«Старая вера называла это изгнанное слабое сознание ангелом-хранителем. Дванов еще мог вспомнить это значение и пожалел ангела-хранителя, уходящего на холод из душной тьмы живущего человека» (А. Платонов «Чевенгур»).

Внутреннее скрыто внешним или они перепутаны: «Аристократы Молдаванки, они были затянуты в малиновые жилеты, их плечи охватывали рыжие пиджаки, а на мясистых ногах лопалась кожа цвета небесной лазури. Выпрямившись во весь рост и выпячивая животы, бандиты хлопали в такт музыки, кричали "горько" и бросали невесте цветы, а она, сорокалетняя Двойра, сестра Бени Крика, сестра Короля, изуродованная болезнью, с разросшимся зобом и вылезающими из орбит глазами, сидела на горе подушек рядом с щуплым мальчиком, купленным на деньги Эйхбаума и онемевшим от тоски» (И. Бабель «Одесские рассказы»).

Герой словно живет внешним, героине важнее внутренняя суть происшедшего:

«Заплатил. Обращаюсь к даме:

– Докушайте, – говорю, – гражданка. Заплачено.

А дама не двигается» (М. Зощенко «Аристократка»).

Внешнее тоскует без внутреннего. Им оказывается то, что выше вещей и явлений, – человек: «На сельских улицах пахло гарью – это лежала зола на дороге, которую не разгребали куры, потому что их поели. Хаты стояли, полные бездетной тишины; одичалые, переросшие свою норму лопухи ожидали хозяев у ворот, на дорожках и на всех обжитых протоптанных местах, где ранее никакая трава не держалась, и покачивались, как будущие деревья» (А. Платонов «Чевенгур»). «Сонмы неназванных предметов терзаются вокруг меня и в свою очередь терзают меня самого страшным сознанием того, что я не бог. Не имеющие имен вещи и понятия стоят в стеклянных шкафах вечности, как новенькие, золоченые фигуры еще не воплотившихся будд в темных приделах храма среди каменных, раскаленных дворов под выгоревшим небом Монголии, которое как бы дышит жертвенным дымом сожженных степных растений, сонным ароматом желтого мака, шалфея, полыни, тысячелетней черепицы китайских крыш дворца Богдо-Гэгэна с колокольчиками» (В. Катаев «Трава забвения»).

«Внутренний образ стиха неразлучим с бесчисленной сменой выражений, мелькающих на лице говорящего и волнующегося сказителя» (О. Мандельштам «Разговор о Данте»).

«Уходят вдаль людских голов бугры: / Я уменьшаюсь там, меня уж не заметят, / Но в книгах ласковых и в играх детворы / Воскресну я сказать, что солнце светит» (О. Мандельштам «Ода»).

И тут истинное Я автора, через «внутренний образ стиха», наконец, прорвалось к читателю! На волю – из душного, страшного мира, как сбежал герой замятинского романа «Мы»: «Не отрывая глаз от кривеющей все больше усмешки, я уперся руками о край стола, медленно, медленно вместе с креслом отъехал, потом сразу – себя всего – схватил в охапку – и мимо криков, ступеней, ртов – опрометью».

…Но тайное, внутреннее зрение героя показывает разное – и злое, и доброе (суть явления): «Петербург окрашен для меня с некоторых пор в зеленоватый цвет, мерцающий и мигающий, цвет ужасный, фосфорический. И на домах, и на лицах, и в душах дрожит зеленоватый огонек, ехидный и подхихикивающий» (К. Вагинов «Козлиная песнь»). «Вот с такого ощущения начинается мой мир: постепенно яснеет дымчатый воздух, – и такая разлита в нем лучащаяся, дрожащая доброта, так расплавляется моя душа в родимой области» (В. Набоков «Приглашение на казнь»). «Там – неподражаемой разумностью светится человеческий взгляд; там на воле гуляют умученные тут чудаки; там время складывается по желанию, как узорчатый ковер, складки которого можно так собрать, чтобы соприкоснулись любые два узора на нем, – и вновь раскладывается ковер, и живешь дальше, или будущую картину налагаешь на прошлую, без конца, без конца» (там же).

Внутреннее прорывается во внешнее, активно воздействует на него: «Как скверная трихина, как атом чумы, заражающий целые государства, так и я заразил собой всю эту счастливую, безгрешную до меня землю. Они научились лгать и полюбили ложь и познали красоту лжи» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»). «Разбитая капитель с листьями аканта доходит ему до колен; он слышит, как в соседнем доме кричит петух. Он вспоминает кошек, уходящих умирать в такие же запущенные здания. Тихо появляется одна, вытягивая шею, волочит задние ноги. За ней другая, мокрая и дрожащая, не удерживается, падает с лестницы в черный провал. Третья, потухшими глазами тщетно поискав вокруг, силится свернуться в клубок и не успевает» (К. Вагинов «Козлиная песнь»). «Все расползалось. Все падало. Винтовой вихрь забирал и крутил пыль, тряпки, крашенные щепки, мелкие обломки позлащенного гипса, картонные кирпичи, афиши; летела сухая мгла; и Цинциннат пошел среди пыли и падших вещей, и трепетавших полотен, направляясь в ту сторону, где, судя по голосам, стояли существа, подобные ему» (В. Набоков «Приглашение на казнь»).

«Там, светлым отблеском зари освещены, / Густые облака, сбегая с вышины, / Нависли пышными янтарными клубами, / А дальше бросились капризными дугами, / И это вьется все, запуталось, сплелось / Так фантастически, так чудно, идеально, / Что было бы художнику дано / Все это перенесть ко мне на полотно, / Сказали б: хорошо, но как ненатурально!» (В. Бенедиктов «Вечерние облака»).

Нет же: очень натурально!

Но только у великих.

Подытожим.

Код экзистенциальный и сильный. Говорит с читателем о самой сути – у него для этого есть всё: сверх-сильный Даритель (ценности, принципы – виртуальные понятия, эталоны как эманации Дарителя, а не сам он во плоти); сильное Я и сильный «мотиватор» действий – тревога.

* * *

«Узнавание» героя другими – вот пропповская функция: точное слово. Возможность узнать суть, ранее скрытое внутреннего или, говоря вышеприведенными словами героя Достоевского, начать «видеть истину».

16 – 321 Путь; направление, вектор действия

«Бегaть нельзя, слушaться можно. Слушaешься – хорошо, не слушaешься – плохо. Хорошо – похвaлят, плохо – нaкaжут. Если и неясно, то предскaзуемо: не попaдaться нa глaзa, вести себя тихо, тaйн не выдaвaть, поорут и отпустят» (И. Лукьянова «Стеклянный шарик»).

Код взрослого Я – 16,27 и 7,27 детского. То, что беда для «внутреннего ребенка», для взрослого Я лишь возможное направление действий.

«– Ну, ну, ну, – попятились они, – уж ты сразу в драку. Бог с ней, с шубой, давай шапки сделаем. Вон на тебе сколько шерсти.

– Шерсти дам, – согласился бада, – только и мне что-нибудь оставьте» (И. и Л. Тюхтяевы «Зоки и бада»).