Текст книги "Топос и хронос бессознательного: новые открытия"

Автор книги: Оксана Кабачек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 50 страниц)

Ах, если б Самость как ядро личности могла поддержать другая инстанция – развитая Тень! Вдвоем бы они выстояли и справились с потоком жизни…

Не «отказ от самости», а ее (и Тени) исходная неразвитость, характерная для того исторического времени?

А подлинный герой «мифа – ритуала – народной волшебной сказки», будучи космическим существом, самость = совесть имеет. И та структура нарратива, которая посвящена ему как «культурному герою», (и только она) является определяющей для развития человечества (что б там не думал дорогой месье Жирар).

Иначе б наш вид не выжил. Без «звездного неба над головой и морального закона во мне» (И. Кант).

Что об этом может сказать виртуалистика? (Она не является наукой, это «онтологический подход, который может быть использован в любой научной дисциплине» [Носов 2000; с. 33].)

Н.А. Носов пишет про современную жизнь: «Но очень часто реально человек оказывается вне центра, на обочине жизни, на попечении чьем-то» [там же; с. 37]. А ведь это и есть повседневная практика, норма жизни рядового члена родоплеменного социума, в котором человек еще не осознавал себя как личность, как особь, отдельную от родного сообщества. И грехи, и беды, и радости были общими.

Практика, вполне выносимая и одобряемая тогда большинством. Но не «Архаиком»: он умнее, самостоятельнее, ему свойственна гордыня, противопоставление себя другим, и, наконец, он богаче прочих фантазией, продуктивным, т. е. творческим воображением (и, значит, как раз, возможностями порождать новый, субъективно более приятный пласт своей жизни – виртуальную реальность).

Разворачивает вторую реальность, по Н.А. Носову, всего один значимый и изолированный элемент. Возможно, для тех аддиктов это были различные, у каждого свои, элементы-триггеры ритуала сакрального жертвоприношения – важнейшего и ярчайшего события жизни древнего человека.

А у аддиктов нынешних?

Лишь совокупность текстов разных авторов, принадлежащих, по характеру пропорции нарративов, к категории аддиктов-архаиков (ее особой разновидности) помогла, пусть и условно, выстроить из набора элементов общую схему протекания этой сравнительно безобидной аддикции – влечения к опосредованному литературным текстом архаическому ритуальному насилию (или только к его структуре).

Несет ли в себе эта персональная виртуальная реальность (не готовый текст, а именно авторский гратуал) отзвуки описанных выше многообразных мотивов (и вообще следы религиозной, культурной, социально-экономической и психологической составляющих первобытного общества) – или они уже выхолощены и отброшены, замененные единственным триггером (или же альтернативной структурой нарратива)? Кои не осознаются?

Неизвестно.

Представляется, что профессиональные писатели – аддикты этого типа, находятся на начальной стадии зависимости, т. е. сравнительно мирно сосуществуют в двух реальностях: константной, позволяющей им создавать социально принятые художественные произведения, и временами врывающейся виртуальной, вносящей свои острые и неожиданные для читателя акценты-уколы (словно прогрызающей дыры в ткани повествования), а еще неизбежно ломающей (разрыхляющей, расслаивающей, взрывающей) архитектонику текста.

Заменяющей классическую пропповскую структуру на нечто иное… Выдаваемое за изыски постмодернизма.

Талантливое моделирование, воссоздание больного сознания, политкорректно можно сказать… Сознания, переживающего и, при счастливом исходе, избывающего ту самую ситуацию внутреннего сиротства при постылом попечении общества, родственную архаическому закомплексованному интеллигенту, мечтающему стать из жертвы богом, а из бога опять жертвой.

* * *

Так, не является ли аддикция «Архаика», его навязчивое стремление уйти и забыться в своих грезах и даже готовность деградировать, пассивно-оборонительной реакцией на агрессивность жираровской социо-культурной матрицы коллективной безответственности и узаконенного сбрасывания своей вины на «малых сих»?

Не смог уйти с головой в творчество – ушел в свой личный праздник (и не в экстаз от процедуры жертвоприношения – мы помним, как он брезгливо морщился, проходя начальные фазы и кульминацию церемонии, но в кайф от плавания в заветном гратуале – психогигиена и психотерапия). Самоуничтожение с трудом нарождающейся личности (Самость слаба, Тень рассеяна) – но ради чего и отчего?

От внутреннего неслияния с тем, что он (медленно, с откатами, еще смутно), но, все-таки, начинает ощущать (еще не осознавать) как подлость.

«Из какого сора»… Ритуал жертвоприношения неосознаваемо и почти мазохистски влечет его как возможность определиться – оттолкнуться, отпрянуть в несогласии (увидев и услышав, лицом к лицу, то, что наш потрясенный современник в XXI веке увидел и услышал в сакрально-бытовом ритуале убиения овна: «еще живые глаза, в которых застыл ужас»). А «дальше – тишина» (забытье в неважно, каком гратуале).

Так мучительно рождается наш вид – через проклевывание совести.

Глава 2. Идентичный «инфантил»

§ 1. Загадочный и неоднородный

А я вот скажу тебе птичка моя

археоптерикс ты и полетишь

Н. Искренко «Буква ходит в девушках»

Отличаются ли лица, находящиеся в состоянии полной идентичности детского и взрослого Я анализируемых параметров (и кода нарратива, и кода полей АУМ, и по отдельным составным показателям) от остальных, ведь сама по себе эта группа неоднородна? Полностью совпадают позиции обоих Я у трех различных подгрупп: 1) неграмотные (или так называемые «функционально неграмотные» взрослые, 2) те, в чьем родном языке совпадает то, что они слышат и то, что они пишут и при этом другими языками она не владеют в достаточно высокой степени; 3) дети, еще не овладевшие грамотой, т. е., примерно, до второго, примерно, класса начальной школы.

Сначала посмотрим общее у всех трех подгрупп, а потом проанализируем отдельно дошкольников и, путем вычитания, взрослых, причем именно неграмотных, а не носителей языков с совпадающей письменной и устной речью (они могут диагностироваться адекватным образом лишь на родном языке и в среде родного языка).

Хотя и о группе в целом попытаемся поговорить; с этого и начнем нашу реконструкцию.

Ровно половина от всех совпадений у дошкольников и взрослых относится ко взрослому Я, т. е. самими обладателями статуса они не воспринимаются – так их могли бы видеть только другие?

И другие их видят парадоксальными, чуть ли не инверсивными типами: и скрытая и открытая агрессия не высокие, не частые по сравнению с другими, но бывают неожиданные прорывы уничижительной агрессии (и это, у взрослой части группы, а не дошкольников). Каково неграмотным взрослым чувствовать себя в современной медийной среде среди образованных людей? Данный сконструированный тип – лишь грубая модель состояния идентичности двух Я, но и она иногда позволяет увидеть что-то важное.

Это объективно маргинальное положение рождает ощущение неустойчивости и меньшей предсказуемости мира. Не такой редкий уход в ИСС (в обоих Я), меньшая, чем у грамотных, способность направленно влиять через свое высказывание на эмоции других, чаще, а не реже слабое или отсутствующее обогащение полей АУМ (эмоционально более простой текст), еще реже попытки философствования и морализаторства, ирония и открытое самолюбование, при том, что уровень субъектности у них не отличается от прочих, а оригинальность фантазии и мышления проявляется не так редко.

Ощущение «неблагополучия: точка зрения наблюдателя или героя» (нарратив № 14) тут резко расходятся: наблюдатель-то видит неблагополучие еще реже, а сами «идентичные инфантилы» не так редко.

Похоже, что они не уверенны именно в ситуации высказывания, речевой деятельности, а не вообще в жизни; т. е. страдают-то они из-за своей недостаточной компетенции в письме и чтении, но это сказывается на речевой деятельности в целом (вместо компенсации в устной речи идет и ее частичное «проседание» или сворачивание, или, скорее всего, не достигается ее полная развитость). При этом достаточно скрытом и, возможно, неосознаваемом процессе нет совсем эмоционального дискомфорта (он, как мы знаем, просто забивается другими негативными переживаниями), но меньше и страха, и ощущения абсурда мира. Однако неустойчивость психологического статуса выдает не такое редкое, как у прочих, обращение к теме заботы (что может свидетельствовать о большей потребности в помощи) – и на уровне просто интереса, и как эмоционально-ценностное погружение в эту деятельность, причем у обоих Я по восприятию грамотного, т. е. не только самого «идентичного инфантила», но и постороннего наблюдателя.

Страдает функция выбора, отбора (в речевой деятельности это не только отбор выразительных средств автором высказывания, но и редактирование своего и чужого текста); погружение в конструирование текста тоже, в этом статусе «неграмотного», у обоих Я происходит еще реже, зато не так редко у них погружение в «нечеловеческое» (семантическое поле 3+4 АУМ, где обитают не-совсем-люди) – и это показывает их не полную «срастаемость», дистанцию по отношению с окружающими, которые «не совсем такие, как мы». Этот статус парадоксально и приспособлен, и не приспособлен к миру; он неустойчив, и при небольшой смене вовне – при попадании в зону своей некомпетентности – может дать острую реакцию (состояние аффектированности – нарратив № 9 – не так редко и по мнению наблюдателей, и по самоощущению у обоих Я). И это не страх, а садистическая ярость (у взрослых) – возможно, направленная на самих себя.

Чаще, а не реже, как у прочих, у «идентичного инфантила» как отдельной группы имеется слабое или отсутствующее обогащение семантических полей АУМ; при этом у дошкольников обогащение отсутствует, напротив, еще реже (т. е. у взрослых подгрупп его отсутствие выражено еще сильнее – семантически и эмоционально речь простая, бедная). И это, вероятней всего, прерогатива подгруппы функционально неграмотных взрослых, а не носителей языка с совпадением письменной и устной формами речи.

Посмотрим, как при такой бедности, эмоциональной упрощенности эта группа в целом, а также отдельно подгруппа дошкольников используют такое сильное, но грубое средство обогащения своей эмоциональной и семантической палитры, как удар.

Отличия группы в целом и подгруппы дошкольников незначительны: 50 % случаев у группы в целом и 58,3 % в подгруппе дошкольников приходится на удары; при этом на удары без каких-либо других дополнений в группе целом приходится 15,7 %, а у дошкольников даже 20,8 % (одиночный и двойной удары находятся среди фаворитов по частоте использования).

К чему приводит такая склонность отвечать на сложности жизни агрессией, своего рода, дракой?

И детское, и взрослое Я (только у взрослых лиц, а не дошкольников) не так редко чувствуют себя физически/психически ослабленными до исчезновения; ослабляющими, при этом Тень как дополнительный регулятор работы с психической травмой актуализируется не так редко во всех позициях (состояниях), кроме самоощущения детского Я.

Окружающие, к тому же, никогда не видят тип Охранитель, занимающийся консервацией информации, стабилизацией картины мира ради снятия страха, но он не так редок по самоощущению – он работает (и это касается не дошкольников, а взрослых людей).

Работает-то работает, но «процесс идет»: окружающим кажется, что у этого типа не так редка потеря или трансформа родного, ранее ему принадлежащего, хотя сам «идентичный инфантил» никогда этого не чувствует: он же не знает, каково это трансформировать или потерять свой нынешний статус. У него совсем нет чувства «не доделанного, не пересекающегося; еще не свершившегося» (нарратив № 13), равно, как и чувства «пути; направления, вектора действия» (№ 16). Но некие неосознаваемые подспудные томления и усилия, сама неустойчивость внутреннего мира отмечаются окружающими. Это как предчувствие полета, смутное желание научиться летать: «Вдохновленный деятель; рвущийся в полет / Фанатик» еще реже бывает у «фантомного» взрослого Я^[35] и не так редок у детского – и это характерно и для старших дошкольников (для которых овладение грамотностью уже становится задачей ближайшего будущего) тоже.

§ 2. Као деца,^[36] или Споры о сербском менталитете

Балканы же созданы для того, чтобы опровергать привычные

тезисы о единстве формы и содержания: (уни)форма

пасторальной идиллии и турбо-дзен содержание.

И. Антанасиевич «Прикладная балканология»

Теперь попробуем чисто ментально (экспериментальных данных у нас пока нет) отследить разницу между двумя взрослыми подгруппами: неграмотными и грамотными, но носителями языка с совпадающим звучанием и написанием слов.

Комплексы, ситуативная тревожность, социальная приниженность и некоторая психологическая «забитость» неграмотного взрослого в обществе грамотных, в общем-то понятны и без специального исследования (и наверняка таких исследований было много), а психология сербов как нации с совпадающей письменно-слуховой языковой культурой интересна и до конца не изучена.

Этим и займёмся.

Три фактора влияют на менталитет сербов: 1) исторический (о нем будем говорить подробно – соглашаясь или споря с местными интеллектуалами), 2) социо-культурный, точнее, сословный (или даже квази-сословный) и, одновременно, профессиональный – крестьянское происхождение и/или род деятельности и 3) не осознанный до конца, хотя и вскользь называемый, – квази-возрастной (доминирование психологии внутреннего ребенка, субличности детское Я). С ним связана своеобразная аддикция: пребывание в виртуальном пространстве своей мечты, равно как и коллективного национального мифа.

Все эти факторы тесно переплетаются между собой.

Сербский мыслитель В. Дворникович (1888–1956) проанализировал национальный характер в широком историко-культурном контексте и динамике становления и разрушения отдельных черт. Некоторые современные исследователи соглашаются с ним в отношении тенденции «кристаллизации формы гипертрофированного Я», которое «стало доминирующей моделью во взаимоотношениях внутри сербского общества и в отношениях сербского общества с другими. Показано, как проявления инерции этой тенденции в настоящее время препятствуют формированию адекватного современного сербского национального самосознания» [Братина].

Описан «психологический тип «всезнайки» в контексте нации, в которой «каждый всё знает и всё может» <…> знаменитое сербское «я, да я», всегда суетное, практически солипсическое, никогда не готово признавать право другого, рассматривать его наравне с собой» [там же].

Децентрация, безальтернативность и консерватизм в одной упряжке: ребенок, который недавно что-то усвоил и очень гордится этим умением и, заодно, самим способом действия, словно не подозревая, что есть еще и другие технологии (ему б это пока закрепить).

Избыточная самокритичность исследователей-культурологов: «все негативные сербские особенности проистекают из одного источника, который больше не является нормой или предписанием, но уже актуальным гипертрофированным Я. Прежде всего, гипертрофия героизма как источника воспоминаний о славных днях сербской истории, затем эгоцентричность как типичный рефлекс долгого порабощения, и, наконец, реальное отчуждение неолиберального капиталистического общества – «наслоились» одно на другое, создавая типичную реактивную форму сербского национального характера: гипертрофированное Я. Следуя тезисам и отправным точкам Дворниковича, мы пойдем несколько дальше и, включив в исследование и нашу современность, объединим результаты его исследований в резком тезисе, в котором гипертрофию ego мы рассматриваем не только как диспозицию (правило поведения), но как настоящий результат филогенетических и онтогенетических процессов в формировании сербского характера. <…> Дворникович ясно определяет две главные причины гипертрофии некогда героического характера: долгое порабощение и патриархальную мораль. В действительности, в конечном счете речь идет о единственной причине: долгом порабощении. И хотя патриархальная мораль и сегодня глубоко укоренена в нашем народе (надо признать, в девиантном состоянии), и хотя она остается определяющей для сербской психологии, она больше не обладает своим raisond'être, исходя из того, что ее главной ценностью был дух единства, который заключала в себе общинная организация задруги, а не apriori андрократия» [там же]. («…Чем скромнее городок, тем обычно патриархат гуще и нажористей» [Жизнь в Сербии – плюсы и минусы]).

А цель у общинной организации во времена владычества турков, т. е. в течение столетий была, в сущности, одна: выжить, сохранив свою национально-культурную и религиозную идентичность. Бежать из маленькой страны было некуда: кругом те же османы плюс чужие народы.

Бежать можно было только внутрь общины («задруги») и… внутрь себя, в свое гипертрофированное воображение, уже знакомый нам, по работам Н.А. Носова, «виртуал».

Это сформировало внутригрупповую и национальную сплоченность, недоверие и отторжение всего того, что шло извне «задруги» и потенциально могло размыть (уничтожить) особенности самосознание, национальную идентичность сербов.

Они победили. А черты некогда героического характера остались. И теперь двое исследователей-сербов по-сербски упрямо и несгибаемо воюют с сербским же национальным менталитетом.

А мы этого делать не будем. Ибо «мы»: а) не сербы; б) выросли в московской семье, где сербы, и вообще югославы, всегда были любимыми гостями – учениками и коллегами деда-математика. И сербско-хорватский язык с детства не воспринимался как чужой/чуждый; в) у нас не атрофирована профессиональная готовность увидеть, по выражению великого психолога Л.С. Выготского, «вечно детское» (перифраз гетевского «вечно женского»); г) с учетом тематики наших многолетних экспериментальных исследований (развитие у дошкольников в литературно-художественной деятельности субъектности и мн. др. качеств и способностей, в том числе, воображения) понимание сербской специфики не могло не наступить после взаимодействий с сербскими соседями по дому.

Продолжим, однако, цитату про патриархальное сознание, закрепившееся в эпоху национального порабощения: «В условиях такого «чрезвычайного положения» произошел временный отход от усвоенных отношений равноправия и демократического способа принятия решений <…> Все идеалы среды, в которой возникла эта мораль, должны были стремиться к единственной главной цели: неустрашимой храбрости и долговременному сопротивлению. В ней преобладало и безусловное уважение старших, общность (член сообщества мог выжить только в сообществе, верить только «своим» и полагаться только на «своих» и «свое»), героический и боевой дух и честь (совесть), правдолюбие и свободолюбие, готовность к полному самопожертвованию – как за общину, так и за высшую цель (примером тут может быть знаменитый Косовский завет). Развивается ярко выраженная мораль борьбы, в которой высшей добродетелью являются верность и солидарность, а также отважное постоянство. <…> Только лишь сильная стоическая мораль, в соответствии с которой «все, кто выживут, будут героями», могла помочь сербскому народу выжить и обеспечить выживание сербской идентичности в условиях порабощения, войн и материальной нищеты. Однако, когда тяжелые условия жизни длятся веками, определенное моральное разложение неизбежно» [Братина].

И, как писал классик Дворкович о героических чертах, «”в тот момент, когда они находят свое проявление в ином, более сложном и высокоорганизованном общественном устройстве, они теряют всю свою относительность и часто превращаются в тяжелые недостатки, серьезные социальные и моральные угрозы”. Например, чрезмерная опора на «своих», «своё» становится варварством и примитивизмом с социальной, этической и государственной точки зрения, а в демократическом обществе ведет себя как растущая опухоль. Это является непосредственной предпосылкой коррупции, известной уже во времена Дворниковича (социальные типажи карьериста и «паука»). Так же и некоторые другие характерные черты патриархальной морали, которые в свое время имели оправдание, такие как ненависть к неприятелю, злопамятство и мстительность, сегодня имеют исключительно негативное содержание. <…> Не только сербы, но и все так называемые «югославы» каждое предложение начинают с «я», и почти невозможно вести с ними беспристрастный, объективный разговор на любую тему. Всегда важно, что Я думаю о том и том, как Я это вижу, что Я сделал бы лучше, но только тогда, когда он сам не ответственен за данный предмет (Дворникович 1939, с. 800). Преувеличенное Я, которое о себе думает, что всё знает и может, одновременно и столь слабо, что всегда верит, что оно «под прицелом». Оно большей частью в состоянии обороны, ощетинено и оскалено, начеку и готово защищать целостность своей личности» [там же]. (Ср.: «Балканца довольно сложно понять, трудно переспорить и практически невозможно изменить» [Антанасиевич 05.08.11.], «Сербы на Западе воспринимаются как болезненно амбициозные, воинственные, высокомерные и агрессивные типы» [Оришев].)

Детский эгоцентризм (Я как центр мира), слабая способность к социальной децентрации. И не только турки внесли лепту, но и замечательный серб Вук Караджич, произведя в XIX веке реформу правописания: «как слышим, так и пишем», на радость школярам и иностранцам. Субличность взрослое Я (отвечающее за ответственность, рациональность и децентрацию) оказалось не закреплено в психической конституции носителей сербско-хорватского языка собой «литерной» структурой. Что и законсервировало те черты личности, которым пора бы, как считают исследователи, трансформироваться в современном обществе.

«Состояние гипертрофии является реактивным и схизматическим состоянием. В случае такой духовной немощи совесть сама по себе бесполезна для того, чтобы собраться и определиться, а единственной возможностью для проявления действительно героического характера являются ситуации всеобщей угрозы, то есть когда буквально под угрозой находится само существование, а не только существование общности. <…> Вековая борьба сербов за выживание оставила след в современной сербской психике как символическая борьба за признание, но не в форме гегелевского «господина», а больше в форме гегелевского «раба». В определенном смысле сербская психология проявляется солипсически, так как хотя серб жаждет признания, он не уважает других; и не только другого, но и сами плоды умственной деятельности, что граничит с психозом» [Братина].

Чтобы повзрослеть, необходима угроза жизни – и больше ничто не поможет, никак? Безнадежное замечание.

Но ведь сербы живут не в изолированной среде. И солипсизм ребенка не вечен, он проходит. И историческое время сейчас куда динамичней, чем в Средние века.

Но критики сербского менталитета продолжают нагнетать «ужасы нашего городка»: «…специфическое поведение, которое проявляется в типичной сербской слабой предрасположенности к сотрудничеству, в склонности к конфликту, себялюбию, иногда гигантомании, в чрезмерном реагировании и т. д. Такая чувствительность скрывает в своем ядре чувство неполноценности. Этот, по своей сути, Адлеровский «мотив» отмечает и Дворникович, однако он не принимает его за а priori, а находит его реальные исторические причины» [там же].

Вместо или помимо Адлера не худо вспомнить о консерватизме, узости взгляда и недоверчивости крестьянской психологии (черты этого сословия политологи находят даже в современном российском менталитете [Пастухов 03.01.21.], что уж говорить о жителях сельско-хозяйственной, во многом, страны).

По мнению Дворниковича, «предательство по своему значению определяется как «эксперимент изоляции»: «реакцией на сообщество, выходом из него и еще большей борьбой против него югослав отдает дань своей глубинной природе: склонности к гипертрофии личного Я… Поэтому многие югославы, если не формально, то в душе «предатели» и коварные враги своей среды. Есть ли где-то столько обиженных и огорченных людей, как среди сербов?» [Братина].

Эээ… мы бы сказали, где.

У сербов гипертрофия личного Я (типа детского эгоцентризма) есть реакция на изоляцию, ответ на закрытость и косность средневекового сообщества, где все едины. И реакция назревшая, пусть и безответственно-детская, нелепая, саморазрушительная.

«Диапазон чувств у сербов исключительно широк, и <…> их ритмика стремится к крайностям: от эйфорической радости до неизмеримой тоски, душевных страданий; от крайнего самопожертвования до откровенного пренебрежения к окружающим; от полной закрытости и недоверия к людям из своего окружения до чрезмерного, нередко подхалимского, гостеприимства по отношению к иностранцам; в конечном итоге, от героической готовности погибнуть за честь и свободу до предательства. <…> Отсюда и такая склонность к критике у сербов. Она не проистекает, как того следовало бы ожидать, из взращивания саморефлексивной культуры. Напротив, ее главный источник – это гипертрофированное Я, которое уже по самой своей природе противопоставляется акту саморефлексии» [там же].

А левополушарное взрослое Я (ответственное и рефлексивное), будучи закреплено в личностной структуре, могло бы помочь этот дефект, личностное искажение как-то сгладить – преодолеть?

«…Его характер остался незавершенным. Это отмечает и Дворникович, когда, имея в виду гипертрофированное ego, говорит, что есть что-то незаконченное, неуклюжее и угловатое в сербской сущности» [там же].

Но ребенок и не может быть законченным существом! (Да и вообще человек, кстати.) Тут на внутреннем Ребенке висит великая ответственность, но он разве готов, разве приспособлен к этому?! У него свои задачи: быть спонтанным, искренним, креативным фантазером и, да, до поры, до времени, эгоцентриком. Ибо в негативной ситуации «обман и дух притворства становится обликом самой мудрости и компетентности, в рамках которой человек, очевидно, должен быть ловким, гибким и шустрым» [там же]. Шустрым ребенком, каким-то обездоленным Оливером Твистом.

А каким бы он стал в ситуации позитивной, нормальной?

И не над ней ли первую очередь надо работать – совершенствовать общественные отношения: правовые, экономические, социально-политические и прочие?

А в качестве педагогической меры – изучение иностранных языков. Всех, кроме финского: его графика «почти безупречно передаёт фонемный состав слов; правила чтения просты и основываются на однозначных соответствиях звуков и букв, что позволяет освоить чтение в короткие сроки» [Финский язык].

Плавали – знаем (с).

Авторы – критики сербского менталитета, понимают, куда надо двигаться: «широкий диапазон чувств у сербов, в котором, как отмечал Дворникович, ритмически сменяются противоположные чувства – не отрицательная, а положительная черта. Речь идет о том, чтобы уравновесить их, то есть о том, чтобы приблизится к аристотелевской добродетели как эталону. <…> Также и от других народов следует принять то, что у них хорошо, если оно в ладу с сербской культурой и обычаями, то есть достичь успеха в настоящей эмансипации, а не в навязываемой квази-эмансипации» [Братина].

Предлагаемый авторами путь для нации – в сторону рефлексии (т. е. укреплении взрослого Я) и сотрудничества (что невозможно без децентрации): «сербское ego исторически сохранило свою свободу. Однако оно не рефлексировало об этом факте; ему самому непонятны истинные причины его сопротивления несвободе. <…> Единственное, что его касается, это только собственное величие – это «хочу и могу», которое Бодрийяр обозначил как состояние взрывного желания. <…>

Гипертрофированное Я должно быть преодолено, поскольку оно не способно рассматривать существо иначе, нежели вещь. Оно во всем материально, кроме восприятия своего ego в его ложной ценности. Таким образом, гипертрофия является впадением в другую крайность героического характера. При этом все те черты, которые украшают героический характер, перевоплощаются в прямо противоположные. <…> Сотрудничество и аутентичность, которые нашему народу были необходимы и раньше, сегодня, возможно, являются единственным лекарством для народного и национального выживания» [там же].

Сотрудничество со всем миром, а не только со своей «задругой»; аутентичность как развитие лучших национальных черт.

Отметим еще по ходу: «взрывное желание» и восприятие существа как вещи – это даже не из дошкольного детства: из раннего возраста. Не засиделся ли среднестатистический серб (именно на которого ссылаются авторы) в своих личных грезах-мечтах (виртуальных «пузырях»), игнорируя сложности реальной жизни? Ребенок-аддикт?

Мнения людей иной культуры о характере сербов (мало похожие на критические оценки цитируемых ранее авторов – со стороны-то, может, главное виднее): «добры, сердечны и порядочны <…> не растеряли оптимизма, любви к жизни и энергии» [Жизнь в Сербии – плюсы и минусы]. «Для этих людей не существует полумер, они способны на отчаянный поступок. Все, что они делают, идет от души» [Сербский менталитет].

Герои эпоса.

А как же тайные предательства, о которые поведали специалисты Б. и В. Братина? Или в тот момент, когда серб говорит, он верит? Как дитя.

Совершено как настоящий дошкольник может начать, инициировать сюжетно-ролевую игру (т. е. некое символическое действо, которое обозначает, замещает какие-то реальные вещи и/или процессы). Он словно говорит: «А давайте, это будет у нас…» – и, переназвав предмет, разворачивает с ним игровое (символическое) действие, принимая на себя определенную игровую роль.

Реальный случай из нашей практики: молодая, вполне интеллигентного вида продавщица, услышав о незнакомом виде местного чая, удивилась, но не призналась, что такого не знает. Стала уточнять название и выспрашивать какие-нибудь подробности. Когда покупательница дошла до слова «лекарственный», в голове продавщицы что-то щелкнуло, она шустро залезла по стремянке на самый верх и выудила оттуда мешок с какими-то травами. (Вообще-то, в Сербии все чаи считаются лечебными и просто так их не пьют – тут царствует культура кофе.)

Почему продавщица решила, что именно тот неподписанный завалявшийся мешок больше всех сгодится на роль хранителя требуемого чая (произрастающего, как ей объяснили, на священной горе-пирамиде Ртань), можно догадаться. Самый труднодоступный мешок – самый волшебный.

Опять мифологическое сознание? (Философ А.Ф. Лосев дал блестящее определение: «Миф есть в словах данная чудесная личностная история» [Лосев]).

Продавщица отсыпала требуемое количество чудесного чая (предварительно с важным видом пообсуждав, сколько лучше брать на пробу), надписала пакетик «Ртаньский чай» довольно корявыми – детскими? – буквами и только после этого вышла из игры. (Так она превратила неизвестную травяную смесь, скучавшую под потолком, в магический бенефактор.)