Текст книги "Топос и хронос бессознательного: новые открытия"
Автор книги: Оксана Кабачек
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 50 страниц)
В эту минуту ему показалось, что пиковая дама прищурилась и усмехнулась. Необыкновенное сходство поразило его…
– Старуха! – закричал он в ужасе» (там же).
Теперь варианты «вдохновленный деятель» и «фанатик» одновременно.
Ничто не может остановить одержимого человека: «В десять часов вечера он уж стоял перед домом графини. Погода была ужасная: ветер выл, мокрый снег падал хлопьями; фонари светили тускло; улицы были пусты» (там же).
«Я иду проповедовать, я хочу проповедовать, – что? Истину, ибо я видел ее, видел своими глазами, видел всю ее славу!» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).
«Теперь толпа имела форму клина, острием ее был Павел, и над его головой красно горело знамя рабочего народа. И еще толпа походила на черную птицу – широко раскинув свои крылья, она насторожилась, готовая подняться и лететь, а Павел был ее клювом…» (А. Горький «Мать»).
Фанатизм в политике: «Большевикам же заполучить пять мучеников было только на руку – судьба «пятерки» стала для сторонников Ленина главной темой в их подрывной деятельности среди рабочих» (А. Керенский «Россия на историческом повороте: Мемуары»). «Будущий историк не без изумления восстановит те настроения злобного недоверия к смелой хозяйственной инициативе, которыми было насквозь пропитано правительство социалистического государства» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»). «Между тем в СССР совершается сейчас безжалостно суровая пригонка отсталого человеческого материала к заимствованной у капитализма технике» (там же).
«Мать, увидев их, зарыдала и упала в ноги. Большая, грузная, она ползала, перебирая по земляному полу круглыми, старческими руками. Старик стоял, согнувшись до земли, опершись на клюку, и его всего трясло» (А. Фадеев «Молодая гвардия»). Признанный враг – гитлеровцы, в полном согласии с пропагандистской традицией. Но автор-таки проговорился – про советского начальника: «…и на детском пухлом личике Натальи Алексеевны были глаза того прямого, сильного, безжалостного, практического выражения, которому вполне мог бы позавидовать управляющий делами какого-нибудь всесоюзного учреждения» (там же).
Безжалостный фанатик-управленец? Почему бы и нет: «административный восторг» никто не отменял: «Фракция Сталина ни в малейшей степени не предвидела тех неизбежных результатов развития, которые каждый раз обрушивались ей на голову. Она реагировала на них в порядке административных рефлексов» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»). «В погоне за огульными привилегиями в разряд ударников проникали во все большем числе прямые пройдохи, сильные протекцией. В конце концов вся система пришла в полное противоречие с поставленными целями» (там же).
Это в XVIII веке писали об «адском чародействе»: «Уже спасения россияне не чают; / Смущенны, на стенах Нигрина примечают, / Который в торжестве с казанцами ходил, / Руками действуя, морозы наводил. / Сие казанское лукавое злодейство / Признали ратники за адско чародейство» (М. Херасков «Россиада»). А теперь это обычный бюрократизм. Немецкая педантичность и русский фанатизм спелись в самом начале советского государства: «Чека Дзержинского работало в тесном сотрудничестве с соответствующей германской службой, и действия их постоянно координировались» (А. Керенский «Россия на историческом повороте: Мемуары»).
«Он свесился с трибуны, как с горы, / В бугры голов. Должник сильнее иска, / Могучие глаза решительно добры, / Густая бровь кому-то светит близко» (О. Мандельштам «Ода»). Бедный вечный должник народ!
…Бывают и такие вдохновленные: «Но жалок робкий звук земного вдохновенья: / Бессилен голос мой, и песнь моя тиха, / И горько плачу я – и диссонанс мученья / Врывается в гармонию стиха» (С. Надсон «В тот тихий час, когда неслышными шагами»). Или они только кажутся бессильными: «Офицеры, враждебно настроенные к Февральской революции, дали мне ироническое прозвище «главноуговаривающий», и оно, как ни странно, не звучало для меня оскорбительно» (А. Керенский «Россия на историческом повороте: Мемуары»).
…Между тем по-настоящему вдохновленный деятель и грезит по максимуму – о полете над миром: «Жажда полета томила и изнуряла людей Дантовой эры не меньше, чем алхимия. То был голод по рассеченному пространству» (О. Мандельштам. «Разговор о Данте»). «В данном случае араб Аверроес аккомпанирует греку Аристотелю. Они компоненты одного рисунка. Они умещаются на мембране одного крыла» (там же).
(«Они уже изобрели искусство летать – единственно, чего, кажется, недоставало миру, а в ближайшем будущем ожидают изобретения подзорных труб, при помощи которых будут видимы скрытые звезды, и труб слуховых, посредством которых слышна будет гармония неба». Это утопист Кампанелла, в «Городе Солнца» [Кампанелла], подтверждает историческую достоверность мандельштамовского суждения о жажде полета.)
«В разговоре о Данте» странно переплетены пространство и время (возраст). Взрослость и старость переплавляются в безграничность пространства? «Старость в понимании Данта прежде всего кругозорность, высшая объемность, кругосветность. В Одиссеевой песне земля уже кругла».
«Когда я вырасту меня уже не будет / так белка стрелке глядя с трапа говорит» (Е. Кирсанов). Улетает в космос – в вечность и круговую (?) бесконечность.
«Картина называется “Отважные русские икары в союзе с орлами спасают людей доброй воли от хищного зверя”» (Г. Павловский «Стерхи…»).
Занавес.
Подытожим.
Слабая тревога, очень сильное Я и Даритель. Как говорил один герой Александра Грина: «Трепещите, осетры!». Масштаб деятельности поражает: вся страна, земной шар, космос…
Чрезвычайно распространенный код в русской литературе: 85 отрывков только в базе 2018 года (во взрослом Я).
* * *
«Обличение» Ложного героя – у В.Я. Проппа! Ложного, а не истинного.
Рассортируем-ка героев на «чистых» и «нечистых»: интересно ж, кто куда попадет (в чем именно его ложность по мнению или, точнее, по ощущению, автора).
С авторитарными политиками и «чародеями»-вредителями все понятно: тут авторы и пишут, и чувствуют одинаково.
Слабый герой, сам за собой это знающий, тоже, в некотором смысле, ложный – «не тянет». Как и фанатик картежной игры.
А, вот, ложность проповедника из «Сна смешного человека» – важный факт для понимания позиции автора. Равно как и ригорист Павел Власов во главе бунтующих: не прост М. Горький…
А Херасков с его Святославом?
* * *
Проверим статистику: в чем же загадка этого типа.
Да, Я перенапряглось (много тяжелой работы позади?), ценности и принципы очень сильны (Даритель давно интериоризован: стал внутренней инстанцией личности). Вопрос, однако, что за ценности?
Не так редки открытая агрессия и горечь в высказываниях и мироощущении, а также супер-баланс (т. е. трудная исповедь). Как жизнь его приложила, однако… Но все же склонен к расширению видения (молодец, парящий орел!). «Коллективист», по типу сфер: о людях радеет.
Еще реже, чем у прочих: ирония, пафос и нейтральный стиль, удар, сдвиг восприятия и два регистра сразу, равно как и абсолютный баланс; по частоте экзистенциальных разрывов не отличается от прочей братии (точно не «охотник на ведьм»).
Резюме: четкий, закрытый, но, когда уж начинает говорить, то говорит всё, как есть, без розовых очков. Удары из-за угла – не его стиль.
Прогрессор, попавший на планету с трудной судьбой. С очень узким коридором для демократии.
Опасность для прогрессора скатиться к жесткому стилю. Это будет и для него трагедией: душа же крылата.
22 – 231. Конструкция, модернизация / деконструкция, разрушение
«Это голубое, немного влажное небо, питающееся дыханием кормовых трав. Ветер коллективно чуть ворошит сытые озера угодий, жизнь настолько счастлива, что – бесшумна. Осталось установить только советский смысл жизни» (А. Платонов «Чевенгур»).
Ну, или германский, к примеру: «Июльский полдень. Капает из вафли / на брючину. Хор детских голосов. / Вокруг – громады новых корпусов. / У Корбюзье то общее с Люфтваффе, / что оба потрудились от души / над переменой облика Европы. / Что позабудут в ярости циклопы, / то трезво завершат карандаши» (И. Бродский «Роттердамский дневник»).
«Любка быстро достала в изголовье листок бумаги и маленький карандашик – с одной стороны синий, с другой красный, – и обе они, Любка и Саша, улегшись на животе лицами друг к другу, стали шепотом разрабатывать содержание карикатуры» (А. Фадеев «Молодая гвардия»).
Карикатура есть, в сущности, деконструкция.
Диалектика разрушения-созидания: «Не хотят видеть, что за несколько недель разрушены почти до основания недемократические учреждения в армии, в деревне, на фабрике. А иного пути к социализму, кроме как через такое разрушение, нет и быть не может» (В. Ленин «Запуганные крахом старого и борющиеся за новое»).
Диалектика – наука, порой, жесткая: «При этом никакой модернизации при закрытом рынке технологий и сокращающейся валютной выручке ожидать, конечно, не стоит» (политическая аналитика).
Части, осколки, прорехи в некогда едином целом: «Вы хотите дискуссировать против этого шарлатанского и насквозь фальшивого упрёка. Но что тут, собственно, дискуссионного? Разве не ясно, что Слуцкий здесь маневрирует и старается прикрыть фальшивым упрёком против Ленина и большевиков действительные прорехи в позиции левых в Германии?» (И. Сталин «О некоторых вопросах истории большевизма»)
«Лошади быстро успокоились и тоже смолкли. И лишь проказник чалый, забравшись хозяину мордой в рукав, покусывал его за руку» (В. Сорокин «Метель»).
Чалый – деконструктор, если дело идет к прорехе в рукаве, и конструктор отношений, если говорить о главном.
Подытожим.
Слабый Даритель (идеи, принципы), но при этом очень сильное Я. Когда эксперименты бездумны, то не всегда это хорошо.
* * *
У Проппа это «подвох» Антогониста в отношении жертвы.
То есть деконструкция есть модернизация с подвохом? Словно бес под руку толкает горе-новатора.
23 – 232. Абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд
«– Вы плохо окружены, но это может быть к лучшему, лишая вас предрассудков всякой традиционной жизни, и вы могли бы сделаться вполне современным человеком, если бы хотели, – добавил, помолчав, Штруп» (М. Кузьмин «Крылья»).
Воспитатель-растлитель. Игры в якобы свободный выбор.
«Что касается молодых бюрократов, то они подобраны и воспитаны старшими, нередко из среды собственных отпрысков» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»).
Вот и Ванечка «подобран и воспитан». Мечется между Сциллой и Харибдой. И ничего в этом современного нет – в несвободе.
«Я вдруг почувствовал, что мне все равно было бы, существовал ли бы мир или если б нигде ничего не было» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»). «И добро бы я разрешил вопросы; о, ни одного не разрешил, а сколько их было? Но мне стало все равно, и вопросы все удалились» (там же).
«А Захар Павлович считал наоборот: люди выдумали далеко не все, раз природное вещество живет нетронутое руками» (А. Платонов «Чевенгур»). Гордыня вида Homo sapiens? Человек («гордо-звучащее» существо) любит переделывать природу и других людей.
Реже себя: затратно-с.
«Опираясь на волю громадного большинства рабочих, солдат и крестьян, опираясь на совершившееся в Петрограде победоносное восстание рабочих и гарнизона, съезд берет власть в свои руки» (В. Ленин «Рабочим, солдатам и крестьянам!»).
«Для большинства из нас, россиян, ставка только на промышленный пролетариат и полное игнорирование крестьянства было совершенным абсурдом» (А. Керенский «Россия на историческом повороте: Мемуары»). «Было очевидно, что агенты охранки, действуя, несомненно, по инструкциям свыше, не проявляли ни малейшего интереса к агитаторам-«пораженцам». Столь необъяснимое поведение придавало достоверность распространяющимся среди рабочих слухам об “измене наверху”» (там же). «Среднему социалисту трудно было поверить, что Ленин, в глубине души мечтавший о мировой революции, способен встать на путь практического сотрудничества с немцами» (там же). «Трудность – в общей организации труда. Советский административный персонал отстает, по общему правилу, от новых производственных задач гораздо больше, чем рабочие» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»).
Безнадежность: «Люди, поднявшиеся с земли, частью снова попадали на землю, частью повернули головы в сторону рвущихся снарядов, не упуская в то же время из виду переправы. И по лицам и поведению военных, ведавших переправой, люди поняли, что произошло что-то непоправимое» (А. Фадеев «Молодая гвардия»). «Она не помнила, когда встала и что подсказало ей, что надо и можно встать. Но она вдруг увидела мир, окружавший ее, и из самой глубины ее души вырвался страстный звериный вопль» (там же). «Человек, с которым Любка была связана, сказал ей, что немцы сильно свирепствуют в городе и что Иван Федорович выехал на село» (там же).
И опять про снаряды: «Разумеется, только с большой натяжкой можно назвать развитием эту серию снарядов, конструирующихся на ходу и выпархивающих один из другого во имя сохранения цельности самого движения» (О. Мандельштам «Разговор о Данте»). Куда движемся?
«Счастие, сие вертопрашное божество… всегда на круглом шаре вертится, и будучи чрезвычайно близоруко, все в коловратность приводит» (М. Херасков «Золотой прут»).
«Достаточно, собственно, только одного: последовательного расширения сообщества попавших под санкции со списка 6 апреля до списка 29 января, методично растянутого пусть даже на несколько лет – до тех пор, пока “кот”, которому кто-то раз за разом отрубает кусочки хвоста, не обезумеет и не покусает и расцарапает пока еще держащего его на руках “хозяина”» (полит-аналитика).
И опять про хозяина и животных: «Лошади, вдоволь наржавшиеся и наворочившиеся в темноте мешка и уже успевшие за это время помочиться и успокоиться, в ответ только зафыркали и всхрапнули. И лишь неугомонный чалый пронзительно заржал, навсегда прощаясь со своим хозяином» (В. Сорокин «Метель»).
Непоправимое.
Конек Чалый – личность, а люди в повести В. Сорокина мелковаты или забиты, как только что умерший в поле от холода владелец маленьких лошадок добрый Перхушка.
Однако есть кое у кого из людей и сверхспособности: «…но слышал голоса – микробов, кошек, / Скамеек парковых, окурков, их список подлинней Гомерова реестра – / То тенор, то басок, а то гармошки весь регистр под колокольчик» (Н. Кононов).
Где же, где профессор Тименчик?!..
Где Бог? Есть ли он вообще?
Есть, тот самый, херасковский, который «во громах говорит». К которому автор взывал, утверждая большим крестом. Там же, в поэме «Владимир», есть и еще место: «Померкнут звезды вдруг, и солнце, и луна, / Парящих крыл своих лишатся времена, / Исчезнет океан, вселенная увянет, / Растают небеса, и Страшный суд настанет; / Вострубят ангелы в ужасный этот час, / И вся вселенная услышит трубный глас».
Подытожим.
Не зря мы звали профессора и Бога: герой ослаблен, тревога его велика. И Даритель, конечно, есть: свидетельства честного поэта М.М. Хераскова.
Бог пришел судить… А тут помогать, спасать бы надо?
* * *
Потому, что у В.Я. Проппа это функция «преследование, погоня» Антагонистом (или его родственниками: женами, детьми – «молодыми бюрократами», по Л. Троцкому) героя.
Но кучно кладутся снаряды – что в жизни, что в поэзии – и преследуемому герою становится в конце концов все равно, существует ли мир.
Хотя еще философ Григорий Сковорода обнадеживал беглецов: «Мир ловил меня, но не поймал».
24 – 233. Нетипичная коммуникация
«Златые подкрепляя веки, / Наш долг друг друга посещать; / И львов и тигров человеки / Устами могут укрощать» (М. Херасков «Бахариана»).
Еще про общение человека с животными: «Дружное ржание наполнило капор. Лошадиные мордочки тянулись к хозяину, заиндевелые носы лошадей тыкались в щеки и нос человека, тормошили клочковатую редкую бородку» (В. Сорокин «Метель»).
«Хоть она и не договаривала слова, но я понял, что ее мать где-то помирает, или что-то там с ними случилось, и она выбежала позвать кого-то, найти что-то, чтоб помочь маме. Но я не пошел за ней, и, напротив, у меня явилась вдруг мысль прогнать ее» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).
Как-то не по-человечески это…
«Так меня изумлял человеческий мир, / А потом изучал человечий кошмар. / Своенравное сердце катилось, как шар. / Удержать? – Ну, что ж, удержи» (Е. Файналова).
«А влюбленности Штрупа, это – совсем другая, совсем другая область.
– Ты просто злишься, Кока!..» (М. Кузьмин «Крылья»). Автор воспринимает влюбленности персонажа как необычные вовсе не потому, что их не разделяет: это традиционная культурная матрица в нем говорит – и трагический концепт романа.
«– Он записан на меня, – радостно-розово открыла рот О-девяносто.
Уж лучше бы молчала – это было совершенно ни к чему» (Е. Замятин «Мы»).
«Подошедший к Дванову мужик чем-то походил на отбывшего воробья – лицом и повадкой: смотреть на свою жизнь как на преступное занятие и ежеминутно ждать карающей власти» (А. Платонов «Чевенгур»). Такое общение человека-воробья с властью для автора извращенно.
«Монашеская суровость Павла смущала ее. Она видела, что его советов слушаются даже те товарищи, которые – как хохол – старше его годами, но ей казалось, что все боятся его и никто не любит за эту сухость» (М. Горький «Мать»). «В нем жило неподвижное, темное раздражение на всех, он всегда как-то убийственно тяжело ставил себя в центре всего и грубо, озлобленно говорил – я, я, я! В этом было что-то мещанское, раздражающее…» (там же).
«Но вдруг предстала им недремлющая Злоба, / Как тень дрожащая, восставшая из гроба; / Нахмуренно чело, у ней туманен взгляд, / Дохнула в ратников, и взбунтовала ад» (М. Херасков «Владимир»).
«– А душа-то человека – она и есть основная профессия. А продукт ее – дружба и товарищество!» (А. Платонов «Чевенгур»). Слова эти вполне мог произнести и вдохновленный палач месье Пьер из романа Набокова. (Впрочем, многие платоновские герои тоже в некотором роде палачи…)
«Считалось само собою разумеющимся, что победоносный немецкий пролетариат, в кредит под будущие продукты питания и сырья, будет снабжать советскую Россию не только машинами, готовыми фабричными изделиями, но и десятками тысяч высококвалифицированных рабочих, техников и организаторов» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»).
Не случилось: сами не дали немецкому пролетариату победить.
«Товарищи! Граждане! Братья и сестры!
Бойцы нашей армии и флота!
К вам обращаюсь я, друзья мои!» (И. Сталин «Выступление по радио 3 июля 1941 года»).
Необычность этой коммуникации – факт российской истории.
«Я ушел, полный желания разрешить загадку этого странного, испуганного и при этом обезоруживающе обаятельного человека» (А. Керенский «Россия на историческом повороте: Мемуары»). Правитель – о правителе. Нет, это не про Иосифа Виссарионовича, а про Николая Александровича.
«Она выбрала три карты, поставила их одна за другою: все три выиграли ей соника, и бабушка отыгралась совершенно» (А. Пушкин «Пиковая дама»). А тут какое общение? Разве раскидывание карт не есть обычная техническая процедура?
Или в данном случае, в мистической повести, это процесс коммуникации с духами, стоящими за картами? Пушкин безошибочно выстроил нарративный код. Недавно С. Волков обратил внимание, что кроме «трех карт» Германн надеется узнать от графини и ее «тайну»: «Разве ее тайна – не в этих трех картах? Почему карты и тайна разведены? О какой тайне речь? Карты – это для обогащения, для золота, для выигрыша, это ниточка к тому расчетливому, умеренному и трудолюбивому, что есть в Германне, это Германн-инженер. А тайна? А тайна – возможно, это то, чем старуха заплатила за знание трех карт? Это дьявольский договор? Это причастность к каким-то тайным силам, которые управляют жизнью?» [Волков]. С. Волкова к «тайне» привел пушкинский текст; нас – нарративный код.
«Упиваясь всеми соблазнами круга, жизнь довертелась до такого головокружения, что земля ушла из-под ног, и, поскользнувшись, упав, ослабев от тошноты и томности… сказать ли?.. очутившись как бы в другом измерении» (В. Набоков «Приглашение на казнь»).
«Я работаю солнечной батареей, / я в кармане оранжевом солнце грею, / чтоб оно на небо взошло скорее / и чесало макушки заснувших лип» (А. Кудряшева).
Я… Земля… Солнце… Другое измерение…
Широк человек.
Подытожим.
Герой и его Даритель истощены, неадекватно рассчитывают свои силы; тревога их велика и их дезорганизует.
* * *
В народных волшебных сказках это функция «необоснованные притязания» Ложного героя. То хищников обещает запросто укротить, то Солнцем якобы, повелевает, то уверяет, что очутился в другом измерении. А еще кичится, что владелец человека, а его жертвы – ему братья и сестры. «Удержать? – Ну, что ж, удержи».
* * *
Посмотрим, правильна ли наша версия, на статистике.
Удастся ли выяснить, как ложные притязания связаны с необычной, редко встречающейся коммуникацией? Возможно, экстремум реальной ситуации требует – в качестве компенсации будущего возможного поражения – выхода в зону общения с теми, с кем прочие люди (или ты сам в обычной ситуации) общаешься редко или не общаешься совсем. Своего рода психотерапия – или декаляж: возврат к прежнему, давно пройденному и забытому властителями этапу общения, всплывшему в трагической ситуации (в случаях, подобным Сталину и Николаю II).
Результаты: у нарратива № 24 еще реже прочих типов встречается неосознаваемый эмоциональный дискомфорт и двойственный регистр (бытие сразу в двух ценностных мирах) и, возможно, по причине этого, еще реже он выражается пафосно, агрессивно и подчеркивает, бессознательно объявляет другим свои сильные и искренние переживания, т. е. абсолютный баланс (а супер-баланс – предельное переживание горя вообще отсутствует – как и горечь), он еще чаще нейтрален по стилю; отсутствует у него, в отличие от основного массива прочих типов, и сильное и очень сильное ощущение абсурда бытия и сдвиг перцепции; не отличается от остальных по частоте применения удара; не так часто использует защитный фильтр – заглушку восприятия, не так редко у него водятся расширение видения, ложь и разрыв. При этом он «коллективист».
Парадоксальный тип?
Выстроим логику его поведения и переживаний. Закрытый (свои истинные переживания не выставляет публике и лжет), хотя постоянно в коллективе – странном, нетипичном. Как бы сам себя туда изгнал (загнал). Прячась от чего или кого?
Мир, в котором он сейчас находится, – ценностно однозначный, не вызывающий у него эмоционального дискомфорта и сильного ощущения абсурда; посему и защитный фильтр там не особо требуется. Но, увы, герой вынужден границы восприятия мира расширить – что и ведет к разрыву шаблона и травме (потере экзистенциальной опоры – тип-то наш, действительно, относится к «экзистенциальной группе»).
Итак, два мира: нетипичный, но мирный и безопасный микро-социум, как буфер, защитная оболочка, окружающая героя, – и более опасный, травмирующий социум других людей, с которым он, интроверт, волею судьбы, связан.
А то, что свой уютно-безопасный микромир может включать необычные и/или гигантские явления (Солнце, другое измерение, духов умерших, диких хищных животных, миллионы представляемых мысленно подданных – как друзей, собратьев и пр.) – так, то или компенсационные фантазии, или психологический кураж. Мир реальной действительности (революции, мировые войны и даже обыденность «человейника») страшней…
В отличие от остального массива типов (в сумме), которые обычно все-таки «нормальны», № 24 чаще «токсичен»… Так, не от него ли надо защищать мир?
Пусть себе живет в своем заповеднике и не вылезает на свет Божий. А мы без «Магометов и Наполеонов» как-нибудь сами справимся.
25 – 331. Охранитель: информирование, совет ради сохранения
прежней картины мира и снятия возможного страха
Не было ни у В.Я. Проппа, ни в нашей выборке-2018, но потом и этот номер объявился.
«Здесь очень хорошо жить: не город (тот или иной) – безымянность – просторы! Можно совсем без людей. Немножко как на том свете» (М. Цветаева в письме Б. Пастернаку, про Берлин). Код взрослого и детского Я совпадает: 13,25. (№ 13 – «не доделанное, не пересекающееся; еще не свершившееся»). Парадокс, оксюморон: хорошо жить на том свете. Цветаева потом добровольно туда ушла, в инобытие. Пока же это не свершившееся, пока это смертельный импульс ухода не пересекся с ее жизнью, и страшное (№ 25) не настало. Пока она наслаждается своим (очередным) открытием Берлина (№ 25).
«Как вас обиходили под замок, очень гневались они, с обезьянкой в библиотеке заперлись, и видеть никого не хотят. Вы бы повинились что ли. В ножки бросились. Простят» (Ф. Максимов «Духов день»). Код – 16,25 – 7,25. Говорящему (слуге) кажется, что для детского Я его информация (№ 25) – о беде (№ 7); и «внутренний ребенок» ее действительно переживает: ему страшно – или как бы страшно (№ 25). Слуга также дает совет (№ 25), показывающий направление требуемого действия (№ 16).
«– Страшный мальчик, напуганный.
– Кем напуганный? – спросил Кавалер.
Собой напуганный. Оттого и страшный. Но, что греха таить, ладно врёшь, заслушаться можно, – ответил брат» (там же). Код – 16,25 – 7,25. Взрослое Я информирует (№ 25), детское – не только осмысливает информацию, сколько боится (№ 25), воспринимая это – или лишь показывая это другим (старшему брату) – как настоящую беду (№ 7). Еще кажется, что взрослое Я нащупывает, обозначает некое направление движения, действий (№ 16): младший брат оказывается талантливым сочинителем (это его планида, его спасение?). Страх преобразуется в россказнях, словесном творчестве.
В этом отрывке, похоже, и детское, и взрослое Я персонифицированы в виде двух родных братьев (носящих, кстати, одно имя).
«– Вы не бойтесь, здесь только шпионы и враги народа.
Шурка подумал, что сейчас умрёт.
– Я не враг! – выкрикнул он. – Не шпион!
– Я Зоя, а это Митя, – словно не расслышав, представились существа.
– Я не враг!!! – громче крикнул Шурка.
– А как вас зовут? На самом деле?
Вопрос поразил Шурку. Что они здесь, все сумасшедшие?» (Ю. Яковлева «Дети Ворона»). Код: 25,27–17,27. Непонятные чувства (№ 17), жутковатая информация (№ 25) – может, правда, тут сумасшедшие?
Или время такое? И говорящие о врагах и шпионах знают, что те тут, в детском доме, не настоящие, а лишь придуманные властью.
«Затем оба заволновались, как убийцы, которые спешат.
– Нож, – крикнул Филипп Филиппович.
Нож вскочил ему в руки как бы сам собой, после чего лицо Филиппа Филипповича стало страшным» (М. Булгаков «Собачье сердце»). Код: 22,25 – 4,16. Кажется, что детское Я скрыто паникует (№ 4), но оно послушно следует в определенном направлении (№ 16), тогда, как взрослая субличность страшится опоздать и делается страшной (№ 25). Но не для постороннего наблюдателя (тогда бы и там был № 25), а для самой себя. А наблюдатель видит «деконструкцию, разрушение» (№ 22), хотя впереди там не что иное, как «конструкция, модернизация» (№ 22).
Которая, правда, выйдет потом боком.
«Что у него есть такое, что ему всякий день страшно потерять? Есть, есть, он же чего-то всё время боится. Значит хорошо будет уже и оттого, что к вечеру обошлось без потерь» (А. Левкин «Мозгва»). Код: 16,25–17,27. Это взрослой субличности страшно (№ 25), детская лишь отмечает конец какого-то периода существования. Наблюдателю же кажется, что для взрослого Я важно направление поиска (№ 16), а для детской – «непонятные и/или темные чувства» (№ 17). К концу отрывка происходит взаимная психотерапия двух субличностей: взрослая избавляется и от страха, и от поисков причин: детская субличность помогла ей своим наивным – философским – принятием мира. И возникла мантра, что всё будет хорошо.
А вот тут нехорошо: «Теперь же он решил быть осмотрительнее, следить за дальнейшим развитием ходов, если таковое будет, – и конечно, конечно, держать открытие своё в непроницаемой тайне, быть весёлым, чрезвычайно весёлым» (В. Набоков «Защита Лужина»). Код: 13,25 – 5,27. Никакого веселья не будет: взрослая субличность сидит в своем страшном открытии и дает себе невыполнимые советы (тоже № 25); детское Я, может быть, и смотрит на все более философски (№ 27), но со стороны заметно, что ее сил не хватает для того, чтобы спасти героя. Точнее, все портят ее колебания туда-сюда (№ 5 – «страсти: мнения за и против»).
Что же это за существо, за сущность такая, занятая информационной работой – нарратив № 25?
«Ага, забудешь такую, спеца по проникновению в чужие головы» (Л., БАР на стадии ремиссии). Код 12,27 – 1,25. В детском Я есть ИСС.
Что же тут происходит под покровом измененного состояния сознания, что за спецоперация? Ослабление (№ 1) и завершение некоего трудного, забравшего много сил и времени дела / этапа жизни (№ 27), автобиографическая память (№ 12). Не за последней ли забрался в чужую голову, хранилище личных воспоминаний, этот странный тип? (Помимо того, что он, в силу своей необычности, стал фактом чужой биографии – № 12.)
«Таких как я больше нет, я первый с убийственным чувством юмора» (Л., БАР на стадии аффекта). 1,25 – 1,25. И тут ослабленность (№ 1) и работа с информацией (№ 25). И опять игры и шутки про страшное, эксклюзивный юмор – убивающий.
«Миновав ещё много дверей, Цинциннат споткнулся, подпрыгнул и очутился в небольшом дворе, полном разных частей разобранной луны» (В. Набоков «Приглашение на казнь»). 22,26–22,25. Два экзистенциальных разрыва (контакта с иномирным): и в детском, и во взрослом Я. № 22 – деконструкция / конструкция. Предстоит модернизация? Да: № 26 – «Трансформа родного» (луны). Цинцинат узнал информацию (№ 25), которую от него скрывали (или Охранитель (№ 25) бережет его психику от потрясения)?
«Пушкин-то и сам довольно плохо сидел на стуле» (Хармс «Из жизни Пушкина 7»). 1,25–13,25. В детском Я есть разрыв и ИСС. Контакт с иномирным благодаря измененному состоянию сознания? Или ИСС есть следствие такого контакта?
Смотрим дальше. № 13 – «Не доделанное, не пересекающееся; еще не свершившееся». Для наблюдателей (первая позиция АУМ) герой ослаблен болезнью (№ 1) и еще не долечен (№ 13), поэтому-то ему сидеть трудно. Но ИСС, но разрыв привычной картины мира… Это не ортопедическая проблема!
Может, он вообще не такой, как все: не приспособленный к нашему миру?
Пушкин как пришелец?!
* * *
Об этом узнаем в других главках.
Уж очень необычен сей тип, не даром он выпал (не вошел, был скрыт?) и из пропповской формулы, и предыдущего этапа нашего исследования.
