Текст книги "Топос и хронос бессознательного: новые открытия"
Автор книги: Оксана Кабачек
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 50 страниц)
И здесь может помочь арт-терапия. Если человек сумеет перевести свое состояние тревожности в гармоничное сообщение «граду и миру», то он, канализирует тревогу, выстраивая текст: овладевает своим тягостным состоянием.
Еще тексты из той же группы пациентов-«резонеров»: «Когда все люди лягут спать, / Я снова выйду из земли / И стану души собирать, / Во имя счастья и любви. / Н о ты не бойся, ты со мной, / Хотя душа твоя не рядом. / Я восхищаюсь красотой / И милым, нежным твоим взглядом» (2,18 – 1,7). И где ж тут беда? И почему герой говорит любимой: «Но ты не бойся»? Ведь он собирается нести всем людям счастье.
А его взрослая душа знает, что будут, в глазах людей, некие «эксперименты с жизнью: умаление-усиление» (№ 2); детское же Я знает еще точнее: будет именно умаление – ослабление (№ 1 – «физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий». Взрослое Я заботит связь поступка и его последствий (№ 18), детская часть души чует беду (№ 7).
И беда-таки приходит – уже в следующих строфах: «Я всех людей предам огню, / Пусть пепел землю удобряет / Мы двое будем жить в раю, / Ведь в рай по пропускам пускают / Но лишь предашь мои мечты, / Тогда наступит час разлуки. / Не пожалею красоты / Я сам тебе сломаю руки». Код этого отрывка: 3,12 – 1,3. Правит субличность Тень (№ 3): «Заботливый (жаждущий заботы) / орудие Рока (Зла); встреча с Судьбой».
«Заботливое орудие Зла» выступает в роли «ослабляющего» (№ 1); и его взрослое Я безошибочно чувствует, что все эти подростковые мечты и ужасы есть «производное психологической защиты / ад и рай социума») (№ 12). Рай, переходящий в ад. В больной голове. И первично здесь внутреннее сосущее ощущение Беды.
Тоска, депрессия, тревожность, дисфория… Запрятаны нередко в глубине хронального кода, в детской части личности, даже при внешне самом благостном, как бы светлом, тексте: «Алтарь закрыт, как рай земной. / Священник молится у врат. / Ты не печалься, Бог с тобой: / А значит, всё прекрасно, брат. / На клиросе поют. / Душа стремится прямо ввысь. / Спокойно в храме и уют, / Душой в молитву окунись. / И успокоит благодать. / В душе настанет мир. / Пришёл ты к Господу на пир, / Чтоб ему сердце своё дать» (2,18 – 1,7).
Тот же код, что и у автора, точнее, лирического героя, начавшего со здравия и спасения человечества, а кончившего за упокой: массовым убийством.
Так, почему церковная служба страждущего душевного покоя прихожанина «ослабляет» (№ 1) или «усиливает-умаляет» (№ 2)? Умаляет, ослабляет гордыню человеков?
(По ходу еще цитата на тему Бога, двоек и семерок: «Но забыли мы, что осияно / Только слово средь земных тревог. / И в Евангельи от Иоанна / Сказано, что Слово это – Бог» (Н. Гумилев «Слово»). Код нарратива: 1,7–2,9. Страх и священный трепет.)
Вспомним еще раз название № 2: «эксперименты с жизнью: умаление-усиление». Церковь как место экспериментов с жизнью душ? Экспериментально-педагогическая площадка, почему нет? Взрослую субличность здесь волнуют поступки и их последствия (№ 18), что для церковной жизни совершенно привычно и нормально. Но почему, почему ж детское Я переполнено чувством беды?
Слезинка ребенка и билетик в рай – вечная тема? Пациент клиники убеждает себя, что «все прекрасно, брат», но покоя нет. Депрессивный статус причиной?
«Резонерам» отвечают, в унисон, пациенты-«фантазеры» (на мотив старинной, архетипичной, песенки про елочку): «И вот пришёл покаяться, пришёл к вам на приём, – Что как бы мне избавиться от встречи с небытиём. / А он в ответ неистово, отпрянув от тоски / – На днях я перелистывал стихов твоих куски / Не буду паразитом я, не буду я хитрить / Покажь их композиторам, быть может выйдет хит / И познакомь с особою, которая милей. / С тобой сбежать попробую в другую параллель» (код 12,27 – 1,7).
И опять тут, среди прочих красот, вылезает № 12 («психологическая защита»).
Психиатр: про «истории и картины, написанные шизофрениками. Все они принадлежат разным людям, но, объединив их, можно увидеть нечто схожее – безумие, рвущееся наружу, будто из глубины древности, и пытающееся достучаться до человеческого рода через сознание страдающих» [Евглевский].
* * *
У Проппа это еще не «Беда», но активная подготовка к ней: «выведывание» Антагониста. Не было б выведывание тайн, не осуществил бы он «вредительство».
8 – 312. Внутренний эмигрант: параллельное
реальным событиям ментальное существование
«Для важных сих еще Он распят был причин, / Что Он сказать дерзнул, что есть Он Божий Сын; / А мы, ведущие от Авраама племя, / То знаем, что Христу прийти еще не время; / Мы ждем Его с небес, и чаем, что для нас / Мессию возвестит во громех Божий глас» (М. Херасков «Владимир»).
«Воздушной в глубине неизмеримой бездны, / Где силы естества содержат круги звездны, / И перстом Божиим начертанное в них / На здешний шар земный течет влиянье их, / Преобращается для чистых душ во благо, / В злосчастие и в смерть для грешника живаго» (там же). «Вещая те слова, к пустыннику пошел / И шум свозь ветвия идущий произвел, / Сей шум пустынника из мыслей извлекает, / Молитвы он свои и слезы пресекает» (там же).
Итак, ждут другого Бога, наблюдают за судебной деятельностью Бога; нехотя отрываются от своих раздумий и молитв.
«Налево уж нужно такую лошадь, чтоб, одно слово, была лошадь, а это не такая лошадь» (Л. Толстой, трилогия). Код АУМ 3+4,2+3 – автор смеется над народным идиотизмом а ла Гоголь?
Но не все так просто! Лошадь оказалась не лошадью: потеряла свою сущность.
«– Вот я никак не думал, чтобы вы были так умны! – сказал он мне с такой добродушной, милой улыбкой, что вдруг мне показалось, что я чрезвычайно счастлив» (там же.)
Неумный Николенька, т. е сам Лев Толстой, великий мыслитель – тоже нонсенс, и тоже катастрофа. К счастью, только воображаемая.
Две реальности: физическая и виртуальная. То одна ужасна, то другая. Одна компенсирует вторую?
А тут даже не осознают, что идет революция, – живут в своем собственном мире: «Пришли два мальчика – сопливые, привыкшие к голоду и все-таки счастливые от детства. Они не знали, что происходит революция, и считали картофельные шкурки вечной едой» (А. Платонов «Чевенгур»).
«Вам предстоит благодетельному игу разума подчинить неведомые существа, обитающие на иных планетах – быть может, еще в диком состоянии свободы. Если они не поймут, что мы несем им математически безошибочное счастье, наш долг заставить их быть счастливыми» (Е. Замятин «Мы»).
«И Ваня машинально слушал рассказы о похождениях этой Вероники Чибо, где сплетались разные имена мужчин и женщин, погибших через нее.
– Она – полнейшая негодяйка, – доносился голос Уго, – тип шестнадцатого века». (М. Кузьмин «Крылья»).
Из внешнего мира иногда что-то доносится-просачивается, но это не обязательно: внутреннему эмигранту «у себя», в своем коконе, спокойней.
«Можно просто лечь в сугроб и не встaвaть. Инaче – до концa годa, и потом ещё год, и ещё год, и ещё, и ещё» (И. Лукьянова «Стеклянный шарик»). Острое нежелание ходить в школу, где тебя обижают. Код взрослого Я: 7,8, детского – 8,9.
Сугроб (су-гроб) – прекрасное место для внутреннего эмигранта?
Подытожим.
Устал от мира и перестал его бояться, ведь высшее Я (Самость, Даритель) при нем.
* * *
Карта Проппа не опровергает, но показывает ситуацию с другой стороны, точнее, со стороны Других: героя клеймят особой меткой (функция «клеймение»). Обычно ему что-то дарят (кольцо, платок), по которым потом его можно будет опознать.
Общее: как бы спрятанное Я и остальной, внешний, мир. Чтобы Я проявилось, необходимы особые усилия. Каковые и происходят в этом номере ФП.
9 – 313. Аффектированный
«И решится загадка, томившая душу, / Что там ждет нас за тайной плиты гробовой… / Скоро-скоро!.. Но я малодушно не трушу / И о жизни не плачу с безумной тоской…» (С. Надсон «Гаснет жизнь, разрушается заживо тело»). Нагромождение определений и синонимов, нагнетание страстей: томление души, загадка и еще отдельно тайна, и безумная тоска, которой как бы нет, и плач, и гробовая плита…
Красивость. И бессмысленность, если вдуматься.
«Копенкин тоже посерьезнел перед колоннами: он уважал величественное, если оно было бессмысленно и красиво. Если же в величественном был смысл, например, – в большой машине, Копенкин считал его орудием угнетения масс и презирал с жестокостью души» (А. Платонов «Чевенгур»).
«Пусть недостоин я еще иметь друзей, / Пусть не насыщен я и желчью и слезами, / Он все мне чудится в шинели, в картузе, / На чудной площади с счастливыми глазами» (О. Мандельштам «Ода»).
И площадь чудная, и глаза счастливые – панегиристам положено восторгаться кумиром.
«– Неужто они войдут на этот раз! Боже мой! – сказала Валя. – Помнишь, как в прошлом году переживали? И все обошлось! Но в прошлом году они не подходили так близко. Слышишь, как бухает?
Они помолчали, прислушиваясь» (А. Фадеев «Молодая гвардия»).
Три восклицательных знака в небольшом абзаце – пафос. А пафосный стиль высказывания (даже размытый другими эмоциями, т. е. не в чистом виде) действительно связан с этим кодом сФП, показывает наша статистика.
Среди всех кодов, связанных со слабостью Я (№№ 1–9), статистически отличающихся от групп, где Я сильно или очень сильно (те реже пафосны), выделяется подгруппа номеров 5, 6, 7, 9: они чаще связаны именно с пафосным стилем, тогда как их «сотоварищи» со слабым Я, напротив, чаще с пафосом не связаны. Напомним названия номеров этой пафосолюбивой подгруппы: № 5 «Страсти: мнения за и против», № 6 «Хрупкость / удаленность родного», № 7 «Беда», № 9 «Аффектированный».
«Иногда кажется, если что-то не называешь – то его и нету. Или оно такое тайное, что и произнести нельзя. Как ненависть. Ты думаешь: как только ты произносишь – ты будто бы разрешаешь себе это» (Д. Вильке «На другой стороне утра»). Код взрослого Я: 7,7, детского – 8,9.
«И если ждать умеешь без волненья, / Не станешь ложью отвечать на ложь» (С. Маршак. Перевод «Если» Р. Киплинга). Код взрослого Я – 7,9, а детского – 5,9. Первое думает, что для других он в беде (№ 7), а сам он захвачен аффектом; второе Я тоже в аффекте, но беда в его «социальном восприятии» не так однозначна (№ 5 – «Страсти: мнения за и против»). Детское Я еще не знает, каково это, ждать?
Подытожим.
Как же не быть аффектированным, когда сверхсильная, зашкальная (уходящая внезапно в нуль) тревога и такой же сверхсильный, но истощающийся Даритель (ценности, идеалы) при слабом Я… Как сказал бы академик И.П. Павлов, процесс торможения оказался еще слабее процесса возбуждения.
* * *
А что говорит классик В.Я. Пропп? Волшебная народная сказка словно убеждает: «Расслабься – ты спасен» (функция «спасение»).
И если внимательно перечитать наши примеры, то так и есть: о спасении герои лихорадочно говорят (кроме, разве что, товарища Копенкина – ведь Роза Люксембург уже всех спасла заранее; впрочем, его личное спасение… в бессмыслице). Восклицают-вопрошают: «Скоро-скоро спасусь от жизни-болезни и приобщусь тайн!», «Как бы спастись и на этот раз от оккупантов?», «Я ведь спасен, раз у меня есть друг со счастливыми глазами?».
Горячечны, шатки, призрачны мысли о спасении в русской литературе…
А разве только в ней? «Шекспир не меньше, чем Кафка, навязывает нам жестокую иррациональность условий человеческой жизни, рассказанную идиотом историю, дурачащихся богов, которые мучают нас не ради наказания, а ради забавы. И не меньше, чем Кафку, Шекспира возмущает зловоние темницы сего мира» [Лэнг].
10 – 121. Первопроходец / сбившийся с пути: астения и апатия
(без Бога / перспективы)
«И в зле добро, и в добром злоба, / Но нет ни добрых, нет ни злых, / И правы все, и правы оба, – / И правоту поет мой стих. / И нет ни шведа, ни японца. / Есть всюду только человек, / Который под недужьем солнца / Живет свой жалкий полувек» (И. Северянин «И в зле добро, и в добром злоба»).
«А сзади судей, с портрета, через их головы, смотрел царь, в красном мундире, с безразличным белым лицом, и по лицу его ползало какое-то насекомое» (М. Горький «Мать»). «Без всякого сомнения, на этой стадии Гапон пользовался значительно большим влиянием на рабочих, чем все подпольные организации и социалистические партии, вместе взятые» (А. Керенский «Россия на историческом повороте: Мемуары»). «Здесь мы находились в центре борьбы, а огромные пространства страны попали в руки абсолютно неизвестных людей!» (там же). «Ночью поднялся ветер и остудил весь город. Во многих домах начался холод, а дети спасались от него тем, что грелись у горячих тел тифозных матерей» (А. Платонов «Чевенгур»). «Пока Дванов в беспамятстве ехал и шел, этот зритель в нем все видел, хотя ни разу не предупредил и не помог. Он жил параллельно Дванову, но Двановым не был» (там же).
«Цинциннат сказал:
– Любезность. Вы. Очень. (Это еще нужно расставить.)
– Вы очень любезны, – сказал, прочистив горло, какой-то добавочный Цинциннат» (В. Набоков «Приглашение на казнь»). И здесь ослабленный, фантомный ангел-хранитель. (Последний пример – иллюстрация к Витгенштейну: «Глубинная структура <…>, «мысль, не замаскированная, не перелицованная речью, если воспользоваться афоризмом из "Трактата" Витгенштейна» [Леонтьев 2001].)
«Ибо несомненно – после завоевания земного шара – наступит час судьбы всей вселенной, настанет момент страшного суда человека над ней…» (А. Платонов «Чевенгур»).
Страшный суд обязан производить Бог, но тут он в слабой позиции – и вместо него человек.
И не очень-то он справляется с мироустроением: «Действительное развитие пошло как мы знаем, по совершенно несхожему, скорее противоположному пути – насильственного раскулачивания и интегральной коллективизации» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»). «При организации можно много лишнего от человека отнять» (А. Платонов «Чевенгур»). «А в субботниках никакого производства имущества нету, – разве я допущу? – просто себе идет добровольная порча мелкобуржуазного наследства. Какое же тебе тут угнетение, скажи, пожалуйста!» (там же).
«Поле лежало впереди, терялось в снежном буране, только торчали из-под снега переросшие травы да редкие кусты.
Проехали полверсты и сбились, самокат пошел по глубокому снегу» (В. Сорокин «Метель»).
«Однако, правящий слой Советского Союза уже не может обходиться без социального грима» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»).
Плохо дело! Не туда заехали.
Но «Маратом русской революции я никогда не буду» (А. Керенский «Россия на историческом повороте: Мемуары»).
«Она горячая. Очень горячая. А дно котла уже страшно горячо. К нему нельзя даже прикоснуться. Он отталкивается от проушины и повисает в масле. Отталкивается и повисает. Отталкивается и повисает. Отталкивается и повисает. Отталкивается и повисает. Он пляшет в масле» (В. Сорокин «Метель»). Код АУМ 3,2+3 – автор не скорбит, а усмехается? Видит игру воображения – наркотическое забытье героя. Тревога слабая, хотя обстоятельства смертельны!
«– Каждый человек рождается, чтобы обрести свой жизненный путь. Господь подарил нам жизнь и хочет от нас одного: чтобы мы осознали, для чего он одарил нас этой самой жизнью» (там же). Прозрение героя после наркотического транса.
Но путь не найден.
И, что самое плохое, не всем-то он нужен – и не все хотят, чтобы другие преуспели: «Сербинов с подозрительной ревностью следил за любым человеком: не лучше ли он его? Если лучше, то такого надо приостановить, иначе он опередит тебя и не станет равным другом» (А. Платонов «Чевенгур»).
С равенством и уважением другого вечная проблема (стихотворения, целиком, «Вам досталось много лестных слов» и «Любим мы друг друга или нет?» Э. Асадова).
«Итогом станет полное разделение «списка “Форбс”» на тех, кто рискнет быть похороненным (как бизнесмен) вместе с режимом, и на тех, кто «хоть тушкой, хоть чучелом» предпочтет ощутить себя вне российских границ» (политическая аналитика).
«Кстати, одним из комментариев к новости о валежнике был вопрос: «Как тебе такое, Илон Маск?» С тех пор, как основатель компании SpaceX запустил в космос «Теслу», этот вопрос превратился в сетевой штамп, средство иронии» (полит. аналитика). «Впрочем, Маск, окажись он в России, скорее всего, удивился бы не только валежнику» (там же).
Но есть и позитив – у любимого в XIX веке пиита: «Блещут струйки золотые, / Озаренные луной; / Льются песни удалыя / Над поверхностью речной, / Чистый тенор запевает / "Как на Волге на реке", / И припевы повторяет / Отголосок вдалеке» (С. Надсон «Блещут струйки золотые»).
Для песни вполне хороши слова. Но как быть с мрачным номером нарратива и странным кодом АУМ – 4,3? То ли смеется автор, то ли упивается свои творчеством… Или своими иллюзиями?
Подытожим. Тема сбившихся с пути (в том числе жизненного). Ибо проблема с идеалами и ценностями (слабым Дарителем)?
* * *
А почему они сбились, говорит функция ФП – «нарушение» запрета. От игнорирования грамматических правил и маршрута – до этики.
Выпадающий пример с Надсоном характерен: в отличие от гениев, посредственные авторы не чувствуют архетипы (с этим мы еще столкнемся).
* * *
Статистика: не так редко у этого представителя встречаются ирония и горечь, удар, сдвиг, двойной регистр, все виды балансов против их отсутствия, абсолютный баланс и отсутствие защитного фильтра. Еще реже нейтральный тон, расширение видения, экзистенциальный разрыв и ложь. Разницы в частоте применения пафоса, супер-баланса и открытой агрессии по сравнению с другими типами нет.
Один, без помощников и учителей, пошел, не будучи готовым, небрежно нарушив правила, – и влип, и запутался в неизвестном – в великой Пустоте и/или в Абсурде.
И теперь он бьется и колотится о невидимую преграду, трясет ее; поднимается то верх, то вниз, ища выхода. Никаких розовых очков: восприятие незавидной ситуации Хаоса с горечью и иронией.
И не видит, что выход – рядом.
Надо только успокоиться и воспользоваться функцией расширения видения, т. е. аналектической связью – «зазором». Ибо так и только так люди-первопроходцы «в неизвестной бесформенной ткани мира сооружают зазоры, не через которые, а внутри которых обнаруживает себя космос, преобразованный в мир» [Буряк].
Имейте в виду, космические путешественники…
11 – 122. Моралист: я и другие; ложные и истинные ценности
«Навесть на разум пущу тьму, / Софант герою моему / Сказал: лишь только жизни сладость / Нас может к миру прилеплять; / Зачем нам лет цветущих младость / Во тьме и в скуке потоплять» (М. Херасков «Бахариана»).
«Имел он попугая, с которым в праздные часы беседовал; имел обезьяну, с которой после утренней своей молитвы забавлялся и прыгал Аглинския контродансы; имел любимого коня, на котором за охотою ездил; имел он друга, которого без сумнения почтил достоинством первого своего Визиря» (М. Херасков «Золотой прут»).
«В зимние вечера он иногда делал ненужные вещи: башни из проволок, корабли из кусков кровельного железа, клеил бумажные дирижабли и прочее – исключительно для собственного удовольствия» (А. Платонов «Чевенгур»).
«Впрочем, он был скрытен и честолюбив, и товарищи его редко имели случай посмеяться над его излишней бережливостью. Он имел сильные страсти и огненное воображение, но твердость спасала его от обыкновенных заблуждений молодости» (А. Пушкин «Пиковая дама»)
«Небо было ужасно темное, но явно можно было различить разорванные облака, а между ними бездонные черные пятна. Вдруг я заметил в одном из этих пятен звездочку и стал пристально глядеть на нее. Это потому, что эта звездочка дала мне мысль: я положил в эту ночь убить себя» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).
«Протяжный крик радости вырвался из его безмолвной груди; он схватил Муму, стиснул ее в своих объятьях; она в одно мгновенье облизала ему нос, глаза, усы и бороду…» (И. Тургенев «Муму»).
«Таракан же каждое утро подползал к оконному стеклу и глядел в освещенное теплое поле; его усики трепетали от волнения и одиночества – он видел горячую почву и на ней сытные горы пищи, а вокруг тех гор жировали мелкие существа, и каждое из них не чувствовало себя от своего множества» (А. Платонов «Чевенгур»). «– Так мы ж работаем не для пользы, а друг для друга» (там же).
«– Пойду в монастырь и буду там жить, буду ходить в черненьком платьице, в бархатной шапочке.
Катенька заплакала» (Л. Толстой, трилогия).
«Мать думала о бесчисленных деревнях, робко прижавшихся к земле, о людях, тайно ожидавших прихода правды, и о тысячах людей, которые безмысленно и молча работают всю жизнь, ничего не ожидая» (М. Горький «Мать»). «”Надо скорее!” – думала она, подчиняясь грустной, но бодрой силе, мягко толкавшей ее изнутри» (там же).
«А ночью матрос Концов, которому не спалось от думы, просунул дуло винтовки в дверной просвет и начал стрелять в попутные огни железнодорожных жилищ и сигналов; Концов боялся, что он защищает людей и умрет за них задаром, поэтому заранее приобретал себе чувство обязанности воевать за пострадавших от его руки» (А. Платонов «Чевенгур»).
Баланс, так сказать, интересов.
Но герои готовы сопротивляться обстоятельствам, несмотря на слабые силы: «Девушка наклонилась вперед и – точно былинка среди мутной равнины, в резвой игре осеннего ветра. Справа от нее, на болоте, темной стеной стоит лес, там уныло шумят тонкие голые березы и осины» (М. Горький «Мать»).
Тоже самое про осень, только лучше, написала Вера Инбер: «С окраин, с лиманных солончаков надвигалась осень. В пути налетал на нее крепкий морской ветер, мял ее, хватал, тряс, ворошил над городом – только сыпались вороньи перья и летели косые капли. Нехорошо на юге в ноябре» («Не плачь, Нинель!»).
Хватал, тряс… Нехорошо.
«Чудовищно, когда деятельность по осуществлению революционного террора становится частью партийной программы и определяет ее узкий круг людей, которые сами в этой деятельности непосредственно не участвуют и не подвергают свои жизни какому-либо риску» (А. Керенский «Россия на историческом повороте: Мемуары»). «А если судить по статьям и делам Ленина, Каменева, Бухарина, Сталина и др., то становится ясно, что большевики с самого начала революции стремились к замене демократической системы неограниченной диктатурой своей партии» (там же).
«Ускорение темпа индустриализации происходило эмпирически, под толчками извне, с грубой ломкой всех расчетов на ходу и с чрезвычайным повышением накладных расходов» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»).
«Правдивей правды нет, чем искренность бойца: / Для чести и любви, для доблести и стали / Есть имя славное для сжатых губ чтеца – / Его мы слышали и мы его застали» (О. Мандельштам «Ода»). На самом деле автор так не думает: он думает про «век-волкодав» и «широкую грудь осетина».
Жизнь ради детей, момент счастья: «Отец посмотрел на меня сквозь пенсне глазами, на которые – по-моему – навернулись слезы умиления: наконец его оболтус взялся за ум. Он просит купить ему не коньки, не футбольный мяч, не духовой пистолет, не теннисную ракетку, а книгу» (В. Катаев «Трава забвения»).
«Он поет по утрам в клозете. Можете представить себе, какой это жизнерадостный, здоровый человек. Желание петь возникает в нем рефлекторно» (Ю. Олеша «Зависть»). А вот слова жизнерадостного героя публике: «Слушайте, хозяйки, ждите! Мы обещаем вам: кафельный пол будет залит солнцем, будут гореть медные чаны, лилейной чистоты будут тарелки, молоко будет тяжелое, как ртуть, и такое поплывет благоуханье от супа, что станет завидно цветам на столах» (там же).
А тут героическая деятельность во благо людей идет по нарастающей: «В городе так прочно, будто на всю жизнь, обосновались очень положительные, рассудительные, всегда всё знавшие бритые майоры-интенданты, которые с веселыми прибаутками перекидывались с хозяевами в карты, покупали на базаре соленые кавуны, охотно объясняли положение на фронтах и при случае даже не щадили консервов для хозяйского борща» (А. Фадеев «Молодая гвардия»). «И когда отпадала от них одна часть Донбасса за другой, с тем большим напряжением и трудностями приходилось им делать это в остальных частях. И с предельным напряжением они делали это на последней оставшейся части Донбасса, потому что она была последняя» (там же). «Перед Клером, закосневшим в убийствах, потому что он ничего другого не умел делать в жизни, стоял не шестнадцатилетний мальчик, а молодой народный вожак, который не только ясно видел свой путь в жизни, а видел путь своего народа среди других и путь всего человечества» (там же).
«– Это совсем новый, свежий продукт, – подмигнул пирамиде Задень. – Мы его пробируем пока сами. Ищем пределы. Готовимся к весне.
Доктор нервно и понимающе кивнул» (В. Сорокин «Метель»).
Новый наркотический продукт для населения: всё для людей.
«Российская система, потеряв ощущение границ, наугад их придумывает. Но в данном случае она сильно рискует» (Г. Павловский «Государственный идиотизм»).
«– Барин… – Перхуша протиснулся между доктором и самокатом. – Не бейте их.
– Да я тебя… под суд отдам, подлец!
– Барин, не трожьте, они не битыя у меня…
– А ну – отойди!
– Не отойду, барин.
– Отойди прочь, мудак!
– Не отойду» (В. Сорокин «Метель»).
«Русская жизнь сложна тем, что раздвоена. Русский триста лет живет на два дома, из которых национален только один, и отказывается от ограничения мира» (Г. Павловский «Государственный идиотизм»).
«– Куда, куда… – передразнил его м-сье Пьер, – известно куда. Чик-чик делать.
– Но ведь не сию же минуту, – сказал Цинциннат, удивляясь сам тому, что говорит, – я не совсем подготовился…
(Цинциннат, ты ли это?)» (В. Набоков «Приглашение на казнь»).
Подытожим. Идеальные условия для деятельности: Даритель (ценности и идеалы) сильны, Я сильно, нет тревоги. Может взрасти как героизм, так и злодейство – все зависит от содержания ценностей героя: гуманистических или злодейских.
* * *
В.Я. Пропп согласен: функция «реакция героя» на действия Дарителя, момент испытания ценностей. Ложный герой испытание на человечность / вежливость проваливает, герой истинный проходит.
12 – 123. Психотерапевт: автобиографическая память как
производное психологической зашиты / ад и рай социума
«Россия, пламенем военных битв возженна, / Уже являлася ко браням воруженна: / Пернатый шлем на ней, блестящий меч в руках, / Отважность на челе и мужество в очах» (М. Херасков «Владимир»).
Воинские подвиги понятны, а мирное управление? «Кто ваше благоденствие устроивать будет? Вы сами! – Какому суду поработиться чаете? Собственному своему! – Кто вами будет начальствовать, и кто начальникам вашим покоряться? Вы сами и начальниками и повинующимися быть долженствуете! – Странный образ правительства!» (М. Херасков, дилогия).
Для XVIII века странный, для нынешнего – вполне годится.
«Юность мою проводил я в учении; зрелые мои лета и старость мою посвятил я песнословию и славе богов моих, богов и знаменитых героев. Привык я к сему небесам любезному упражнению; и променяю ли ныне сии увеселяющие мои чувства восторги, сие безмятежное, но благочестивое провождение дней моих – променяю ли на саны и преимущества вельможеские, с толикими беспокойствами и суетностями сопряженные, коих и тени едины в страх и сомнительство ввергают?» (там же).
Но не все люди такие мудрые! «Лепота Таксилы, юность лет, ея злощастие, новость лица, наружная кротость и смирение, скоро привлекли Царский двор к роду некоего внимания; но все внешности сея прекрасныя девы прикрывали в ней душу гордую и коварную» (там же).
«Лизавета Ивановна выслушала его с ужасом. Итак, эти страстные письма, эти пламенные требования, это дерзкое, упорное преследование, всё это было не любовь! Деньги, – вот чего алкала его душа!» (А. Пушкин «Пиковая дама»).
Все самое драматичное, все повороты в жизни героев тургеневской повести «Муму» имеет этот код (№ 12): «– Изъявляю, – возразил Капитон и удалился.
Красноречие не покидало его даже в крайних случаях». (Речь шла о свадьбе его с Татьяной.)
А что Герасим? «Увидев Татьяну, он сперва, по обыкновению, с ласковым мычаньем закивал головой; потом вгляделся, уронил лопату, вскочил, подошел к ней, придвинул свое лицо к самому ее лицу… Она от страха еще более зашаталась и закрыла глаза… Он схватил ее за руку, помчал через весь двор ж, войдя с нею в комнату, где заседал совет, толкнул ее прямо к Капитону Татьяна так и обмерла…».
А вот и психологическая замена несчастной любви, несостоявшегося, но теоретически возможного, брака. «Он нагнулся и увидел небольшого щенка, белого с черными пятнами, который, несмотря на все свои старания, никак не мог вылезть из воды, бился, скользил и дрожал всем своим мокреньким и худеньким телом».
Знакомство найденыша с барыней, повелительницей здешней жизни: «Степан принес блюдечко с молоком, поставил перед Муму, но Муму даже и не понюхала молока и всё дрожала и озиралась по-прежнему.
– Ах, какая же ты! – промолвила барыня, подходя к ней, нагнулась и хотела погладить ее, но Муму судорожно повернула голову и оскалила зубы. Барыня проворно отдернула руку…».
«Между тем несчастная Муму продолжала лаять, а Герасим напрасно старался отозвать ее от забора. «Вот… вот… опять…» – пролепетала барыня и снова подкатила глаза под лоб».
Судьба спаниельки решена. «Герасим посмотрел на него, указал на собаку, сделал знак рукою у своей шеи, как бы затягивая петлю, и с вопросительным лицом взглянул на дворецкого». Ведь глухой дворник – поборник идеи порядка, идее-фикс. «Герасим долго глядел на нее; две тяжелые слезы выкатились вдруг из его глаз: одна упала на крутой лобик собачки, другая – во щи. Он заслонил лицо свое рукой. Муму съела полтарелки и отошла, облизываясь».
То же и в рассказе «Сон смешного человека» Достоевского – вся драматичная суть в двух предложениях: «О, все было точно так же, как у нас, но, казалось, всюду сияло каким-то праздником и великим, святым и достигнутым наконец торжеством. Ласковое изумрудное море тихо плескало о берега и лобызало их с любовью, явной, видимой, почти сознательной».
«О, судите сами: я до сих пор скрывал, но теперь доскажу и эту правду. Дело в том, что я… развратил их всех!».
Достоевский-то и вывел формулу про необходимость «сужения» человека. (Но для тургеневского Герасима расширение сознания стало освобождением от догмы!)
«Рано утром, едва только Павел и Андрей ушли, в окно тревожно постучала Корсунова и торопливо крикнула:
– Исая убили! Идем смотреть…» (М. Горький «Мать»).
Исай провокатор; посмотреть на смерть интересно.
И не только героям Горького: «Вдруг человек собрал свое тело, словно желая переменить позу и лечь получше. Но он снова лег, как лежал. Он вдохнул воздух, проскрипел очень глухо, словно в густой траве. Но пузырь не лопнул: выдоха не было.
