Текст книги "Топос и хронос бессознательного: новые открытия"

Автор книги: Оксана Кабачек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 50 страниц)

А теперь его время пришло, и он слегка расскажет о себе. (Слегка, потому что самый жесткий и информативный эксперимент – встречу с нарративом № 3, Тенью – он не пройдет: уклонится. Возможно считает, что пока не стоит до конца рассекречиваться.)

«Информирование, открытие, совет / страшное понарошку» – первое название этого номера. Потом многое уточнилось. Он ведет себя, как Ложный герой: вместо интеграции программы не делает этого, избегает нового. Поэтому у Проппа не было этого поля.

Мы посмотрели, во всех четырех позициях (самоощущения и мнения других по обоим Я) в новой базе (n = 6751) группы любителей этого нарратива № 25 (там, где его больше 4 %).

Все случаи (группы) четко укладывались в три категории: 1) лица с психической патологией – данный нарратив помогает им удерживать свою картину мира при бомбардировке психики новой информацией; 2) сатирики – сохранение своей позиции при критике окружающими их небезопасного для публики творчества; 3) одинокие творцы (вне группировок, партий, покровителей, etc) – Охранитель защищает их Я от не всегда доброжелательного и понимающего мира.

26 – 332. Потеря или трансформа родного

«Иван Федорович и Матвей Костиевич лучше кого-нибудь другого знали, что их товарищи уехали только что, уехали потому, что они должны были уехать, и что за это нельзя винить их товарищей, тем более, что дело могло бы сложиться так, когда бы им самим, то есть Ивану Проценко и Матвею Шульге, пришлось уехать, а вместо них остались бы их товарищи. Но все-таки им доставляла тайное удовольствие мысль, что те вот уехали, а они, вот, остались» (А. Фадеев «Молодая гвардия»). Вместо тревоги героев по поводу того, что остаются в двусмысленной ситуации, в оккупации, – «тайное удовольствие», тщеславие. (И еще тут имитация «топчущейся» речи грузина И.В. Сталина, в которого Александр Фадеев был влюблен всю свою большевистскую жизнь.)

«– Гибель пернатого была неизбежна. Как я уже выразил выше, наука не терпит нежнодушия. Или ты, не трепеща, кладешь руку в огонь познавания, или сидишь дома и рукодельничаешь там варенья и соленья. Весы науки не колебещутся ни разу.

Не взглянув на нас и не дожидаясь звонка, «Фома» вышел из класса» (В. Инбер «Не плачь, Нинель!»).

Нечеловеческая какая-то наука? Идеал холодного разума; киборгизация души.

И опять корявая речь не носителя русского языка: много звука «ш» – имитация польского языка учителя.

«Ранее Генштаб Сирии сообщил, что США и их союзники выпустили около ста десяти ракет по объектам страны» (новости). Это правда, но не вся: не названа причина – и объекты. И что все были предупреждены заранее; пострадало производство химического оружия, но не люди.

И не ложь, и не истина: слегка как бы подтасовка. И опять – случайно, конечно, – в фокусе иные страны и народы.

«Вскоре появились еще двое китайцев. В руках у одного был мешок из живородящего холста. Китайцы стали хватать беспокойно ржущих лошадей и совать их в мешок.

– Кобылы нет? – поинтересовался старший» (В. Сорокин «Метель»).

(Кобылы-то самое ценное). Раньше это называлось мародерством, теперь бонусом победителя. Иностранца.

Подытожим.

Я истощено до того, что и тревога уже выдохлась. При этом Даритель (ценности, душа) невредим и силен.

Но почему-то присутствует Иное. Уверенно и спокойно наступает на родное: язык, менталитет, ценности, имущество. При этом Я, иногда, вполне себе довольно.

* * *

У Проппа это «ликвидация беды (недостачи)» героем. Логично, что сил после всех подвигов уже нет, а душа радуется («тайное удовольствие»). Герой ведь везет в царство людей будущую невесту – царевну («искомый персонаж», по Проппу).

Для героя она Иное? Трансформация своего неизбежна при глубоком личностном контакте? (Вспомним работу психологической защиты у интроверта в ситуации намечающейся свадьбы в № 12.)

* * *

Статистика 2018 года мало что может сказать достоверно про этого «коллективиста»: слишком крошечная выборка (несмотря на огромный массив остальных типов в обсчете). Но попробуем хотя бы полу-достоверное проанализировать.

Пафоса нет, не так редки ирония, ложь, разрыв шаблона (потеря опоры); еще реже средне-сильное ощущение абсурда мира, расширение видения и удар. И все четыре текста – «токсичны».

Неприятный тип, скользкая ситуация. Но подождем большей статистики для окончательного вывода.

Тексты из большой выборки 2020–2021 гг.:

«- Надо вначале декрет написать, хоть один, хоть самый какой-нибудь гнусный… Бумага, чернила есть? Садись, пиши. А потом выпьем – и декларацию прав. А уж только потом – террор. А уж потом выпьем – и учиться, учиться, учиться…» (В. Ерофеев «Москва – Петушки»). Код: 13,26 – 5,9. Детская субличность пребывает в аффекте (№ 9), а со стороны кажется, что она взвешивает варианты решений (№ 5); взрослая – переживает привычную для героя трансформу организма и психики (№ 26) с помощью «волшебных напитков», со стороны же видится, что она планирует дела, которым, вообще-то, грех пересекаться, но они почему-то в истории страны часто пересекаются (№ 13).

«Народ, проходивший в тот час проулком, был большей частью народ-весовщик, кладовщик, конторщик. Шагал там народ-проходимец, пройдоха» (Саша Соколов «Палисандрия»). Код: 26,27–25,25. Конечно, игра словами, сползание «по цепочке», не самодостаточны, но несут определенный ценностный и событийный смысл. Доверчивое детское Я думает, что его просто проинформировали (№ 25), но опытное взрослое Я получило скрытый сигнал: «Береги карманы – лишишься последнего!» (№№ 26, 27). Впрочем, это ж и совет (№ 25).

«Бедный Яша, с каким жестяным безразличием проехался по тебе катафалк истории, гремя и шатаясь, как шарабан подгородного керосинщика, кровельщика и старьёвщика, взятых в их триединстве» (там же). Код: 25,26–14,27. Яша получил сочувственную информацию о себе (№ 25) о том, что по нему проехались и, вероятно, расплющили (№ 26); и это детским Я воспринимается как явное «неблагополучие» (№ 14), да что там, как болезнь, от которой вряд ли повезет выздороветь (№ 27).

А тут не катафалк, а розги по телу проехались – но трансформироваться, измениться после темных страстей (№ 17) хочет душа: «В первый ещё раз с тех пор, как существовал пансион, наказывали розгами, и кого же – Алёшу, который так много о себе думал, который считал себя лучше и умнее всех! Какой стыд!..

Он, рыдая, бросился к учителю и обещался совершенно исправиться…» (А. Погорельский «Черная курица, или Подземные жители»). Код: 26,27–17,27.

«Шурка погладил пса и поразился: того трясла крупная дрожь. Бублик не сводил глаз с тёти Веры.

– Бублик, ты что? – испуганно шепнул Шурка. – Это же тётя Вера!

Нехорошее чувство опять охватило его – как тогда, когда тётя Вера отправляла посылку. Неужто Бублик что-то чует?» (Ю. Яковлева «Краденый город»). Код: 26,27–26,27. Потеря родной тети – это уже и не она как бы: в кого-то трансформировалась.

«Шурка лихорадочно соображал. Он чувствовал, что вот-вот поймёт что-то важное, но не успевал за собственными мыслями. “Она думает, что я шпион. Я думаю, что она шпионка. И мы все думаем друг на друга”» (Ю. Яковлева «Дети Ворона»). Код: 26,27–18,27. Вот, отчего потеря родного, близкого (№ 26): тот совершил преступление (№ 18) – стал шпионом.

«Схватив Бобку в охапку, Шурка ринулся вперёд.

Он ждал, что нога провалится в пустоту. Что они с Бобкой полетят вниз.

Но неожиданно нога нашла опору» (Там же). Код: 25,25–16,26. Путь (№ 16) найден (№ 25)! Вместо потери родного брата Бобки и собственной гибели (№ 26) – удивительное неожиданное открытие (№ 25).

Про трансформацию своего родного тела в нечто другое – классика: «Вот, доктор, что получается, когда исследователь вместо того, чтобы идти параллельно и ощупью с природой, форсирует вопрос и приподнимает завесу: на, получай Шарикова и ешь его с кашей» (М. Булгаков «Собачье сердце»). Код: 25,26–17,27. Кажется, что детское Я – в негативных чувствах (№ 17), а взрослое – информирует-резонерствует (№ 25); но внутри субличности переживают конец очередной жизненной эпопеи (№ 27) и саму – это чисто профессиональное? – психо-биологическую трансформу питомца (№ 26).

Возвращение Шарикова к природе: обратная трансформация (№ 26) произошла, но еще не до конца (№ 13): «Кошмарного вида пёс с багровым шрамом на лбу вновь поднялся на задние лапы и, улыбнувшись, сел в кресло.

Второй милиционер вдруг перекрестился размашистым крестом и, отступив, сразу отдавил Зине обе ноги» (там же). Код: 23,27–13,26.

Так, детская субличность – это бедный Шариков?! А взрослая кто? Не милиционер же. Вероятно, тот самый, из предыдущего примера, «исследователь», бросивший вызов природе (№ 23 – «Абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд»). Но таким он видится наблюдателям; сам он переживает финал очередного этапа жизни (№ 27).

«Я так мечтал о воздушных шарах, / Чтоб их иголочкой: / шарах!.. шарах!..» (Г. Лукомников) Код: 26,27–26,27. Для шаров это действительно потеря родного – своей жизни. Вроде жестокое стихотворение, но ведь автор сделал так, что мы идентифицируемся (в нарративном коде) с жертвой, а не «убийцей»!

«Дружит белка с шишкой, / Заяц – с кочерыжкой, / Жеребёнок – с травкой, / Воробей – с козявкой, / Шмель – с цветочною пыльцой, / Мишка – с мёдом, / Волк – с овцой. / Ну, а мы всем садом / Дружим с шоколадом» (В. Лунин «Кто с чем дружит»). Код: 13,26–13,26. Потеря жизни: тебя съел друг… Нет, «друг».

Не стоит думать, что сам автор кровожаден, или эмоционально поверхностен, или любитель особо утонченного черного юмора / хорора. Есть подсказки от него: первое поле АУМ – 3+4 («нечеловеческое»), а в формате обогащения имеются два сдвига.

Не дружба это, ребята, а пищевая цепочка.

Но привычно-бодрая, радостная детсадовская форма стихотворения легко затмевает смысл послания автора?

Вот еще лунинское: «Вышел слон на лесную дорожку. / Наступил муравью на ножку / И вежливо / Очень / Сказал муравью: / – Можешь и ты наступить на мою!» («Вежливый слон»). Код: 13,26–13,25. Тут одновременно и пересекающееся, и непересекающееся (№ 13): муравей (это видно со стороны – в первых позициях нарративов) не пересечется со слоном, не ответит симметрично.

И в этом грустная ирония автора. Потеря своей единственной родной жизни или такая трансформация, что родная мама не узнает (№ 26). Незавершенное существование (№ 13). Нарративные поля накладываются друг на друга, усиливают и привносят новые оттенки смысла. А № 25 (субличность Охранитель) пытается, как суетливый ангел-хранитель, помочь сохранить устойчивую картину мира, преодолеть страх.

Ибо это и есть его предназначение (неоднозначное, если подумать).

27 – 333. Завершение передряги; выздоравливающий

«Я часто говорил им, что я все это давно уже прежде предчувствовал, что вся эта радость и слава сказывалась мне еще на нашей земле зовущею тоскою, доходившею подчас до нестерпимой скорби; что я предчувствовал всех их и славу их в снах моего сердца и в мечтах ума моего, что я часто не мог смотреть, на земле нашей, на заходящее солнце без слез…» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).

«Когда Ване приходилось обращаться с простейшими вопросами к Штрупу, он краснел, улыбаясь, и было впечатление, будто говоришь, только что помирившись после бурной ссоры или с выздоравливающим после долгой болезни» (М. Кузьмин «Крылья»).

«Появился «таинственный» Дант французских гравюр, состоящий из капюшона, орлиного носа и чем-то промышляющий на скалах» (О. Мандельштам «Разговор о Данте»).

Маловато пока примеров, чтобы успешно промышлять тут анализом. Код сФП № 27 предполагает перерасход сил и словно выпрыгивающее из себя Я?

Мандельштам показал в статье, что Дант промышлял поэзией, выпуская ее как снаряды. Прямо в наши сердца.

Подытожим.

И тревога-тоска ослабела, и Я, и Даритель (ценности) сломались, выдохлись вконец.

Это что: прежнее Я умерло?!

* * *

Совершенно верно: у В.Я. Проппа это «трансфигурация» героя после последнего испытания (решения им Трудной задачи, например, прыганья в котел с кипящим молоком).

Другим из испытания вышел. И внешне, и внутренне.

Был лузером, как автор «Божественной комедии» в жизни, а стал человеком-легендой. С орлиным носом, в капюшоне: «суровым Дантом» (выражение А.С. Пушкина).

* * *

Не так редко у этого типа встречается иронический стиль, расширение видения, удар и два регистра сразу; еще реже пафос; нет различий по частоте баланса.

Всё правильно: жизнь расширила его горизонты (в том числе, ценностные оценки), научила его драться, отучила от пафоса и привила иронию.

* * *

А Пушкин, как всегда, преподнес сюрприз: в «Руслане и Людмиле» в первой позиции взрослого Я у него кода № 27 больше, чем во всех 33 группах выборки 1003 текстов. С громадным отрывом от прочих кодов.

Подсчитали это его раннее произведение – в надежде, что доминировать там будет первый, стартовый номер 111 (мечты автора по поводу новорожденного произведения и жанра). А там, вон что…

Вполне объяснимо: это же на спор с учителем писалось; Пушкин был уверен в успехе, иначе б не ввязался. Двойное соревнование: с В. Жуковским и с М. Херасковым, на поле которого бывший «послушник» играл и творил… Он словно знал, что ему напишет мэтр Жуковский: «Победителю ученику от побежденного учителя».

Да, прежнее Я умерло: умер Ученик! Подведение итогов целого периода творческой жизни – начального. Не открытие нового (это – для публики), но окончательное закрытие старой темы. Прощание с XVIII веком – эпохой Ломоносова, Сумарокова, Тредъяковского, Хераскова, Державина.

Прощай, милый Кот ученый!

§ 2. Отличия 1-ой и 2-ой позиций хронального кода

А что же Пушкин в «Руслане и Людмиле»? Вторую распространенную позицию знаем: № 27 (умудренный прожитыми приключениями герой, выздоравливающий для нового витка подвигов). И еще чуть опережающий ее № 21 (вдохновленный деятель / фанатик; прогрессор). Но какова же первая позиция кода: действительно ли это № 1 (неофит, волнующийся за свое новорожденное произведение)?

Да, № 1 был вне конкуренции: объективные наблюдатели видели начинающего пиита, «надежду России». В то время как сам он, в глубине души, был уже «суровым Дантом», выигравшем свою первую литературную битву (№ 27), и вдохновленным творцом (№ 21). И будь оно по-другому, мы не имели бы Пушкина – «наше всё».

* * *

Определимся же с новым двойным кодом, его возможностями. Сравним в 322 текстах и отрывках из поэзии и прозы 1 и 2 позиции (в одном и том же жанре, у одного и того же автора – и у разных).

Рейтинг (первые три места) 1-ой позиции нарративного кода (в базе 2018 года):

1) поэмы XIX–XX веков («Руслан и Людмила» Пушкина, «Демон» Лермонтова, «Возмездие» Блока, «Поэма без героя» Ахматовой): № 1 – № 2 – № 11; 2) русско-язычное хайку: № 1 – № 2 – № 10; 3) поэзия миллениалов: № 1 – № 2 – № 10 и 11; 4) проза XIX–XX веков («Герой нашего времени» Лермонтова, «Дворянское гнездо» Тургенева, «История одного города» Салтыкова-Щедрина, «Дама с собачкой» Чехова, «Петербург» Белого, «Египетская марка» Мандельштама): № 21 – № 11 – № 20.

Стихотворные произведения по 1-ой позиции кода однотипны в своей «ядерной программе», проза же частично совпадает с ними лишь по 2–3 месту (№ 11 – «ложные и истинные ценности»). Однако более дифференцированное изучение показывает, что и между группами стихотворных произведений и между отдельными авторами внутри одной группы существуют важные различия.

Так, лидирующий № 1 («ослабленный») в поэмах встречается еще реже, чем в хайку, а у Ахматовой еще реже, чем у других творцов поэм (не зря она провозглашала: «Я еще пожелезней тех»). Слабость как состояние «инь» в жанре хайку не порок, не болезнь, а основополагающий принцип бытия. А вот намек на «цинизм» и «орудие Рока» (№ 3) в 1 позиции в поэзии хайку, в отличие от поэм, невозможен (роковое и циничное древний жанр не описывает).

В этом жанре также не встречаются «хрупкость / удаленность родного» (№ 6), «беда» (№ 7), «Ад и Рай социума» (№ 12), «внутреннее/внешнее» (№ 15), «чужие пороки» (№ 19), «служение/прислуживание» (№ 20). И «страсти» (№ 5) обуревают русско-язычных хайдзинов куда реже, чем создателей бессмертных поэм.

Пушкин в «Руслане и Людмиле» отличается от собратьев небоязнью показать растерянность (№ 4) героев; остальные избегают. Но это определяется сюжетом, а не характером Пушкина?

Рейтинг 2-ой позиции кода отличается от 1-ой позиции во всех жанрах:

1) поэмы: № 21 – № 3 – № 27; 2) русско-язычное хайку: №№ 12 и 3 – №№ 6 и 10; 3) поэзия миллениалов: №№ 15 и 24 – №№ 3, 21 и 27; 4) проза: № 27 – № 21 – № 24.

Выясняется, что стихотворцы не избегают роли «орудия Рока» (а при случае и «циника»). Рок (как и социум) вовсе не чужд душе хайдзинов… но не их объективному статусу и той ситуации, которую они описывают. («Человеческое, слишком человеческое», говоря словами Ф. Ницше, – то, что они осознают и пытаются преодолеть?). В отличие от создателей поэм, хайдзины не избегают признаваться в собственном ощущении неблагополучия (№ 14) и актуальности для них диалектики «внутреннего/внешнего» (№ 15). Не «железные» они, не сверх-человеки? Еще реже хайдзины, в отличие от авторов поэм, заняты мыслями о «чужих пороках» (№ 19): дай Бог, в своих разобраться…

Не так редко они признаются, что «сбились с пути» (№ 10), в отличие от романтических героев поэм, которым привычней обвинять мир, всех других… (По М.М. Бахтину, это «романтическая позиция» как неумение поставить себя в ряд с другими [Бахтин Проблема автора].) Кстати, для поэм само понятие «путь» (№ 16) чуждо и непривычно! Совсем другая «философия жизни».

В хайку скорее автор обвинит себя и посмеется над самим собой, чем над природой, которая для него и есть всё мироздание (человек там часть природы). Романтические же герои / авторы поэм, в отличие от хайдзинов, не могут признать свою включенность в царство природы – такой атрибут, как цикличность (умаление-усиление жизни): ими движет лишь Дух? («Железная» Анна Ахматова и тут оказалась в гордом одиночестве, категорически отвергая возможность быть слабой (№ 1), в отличие от коллег-мужчин – авторов поэм.) Создателям хайку же чужда аффектированность (№ 9) создателей романтических поэм.

А, вот, миллениалы, поэты XXI века, тяготеют по своим ядерным ценностям не только к собратьям (по № 3 – пиит как «орудие Рока»), но и ко всем рейтинговым качествам классической прозы (№№ 21, 24, 27).

Прозаики носят тогу «бывалых» (№ 27), «вдохновленных» (№ 21) и «нетипичных по части коммуникации» (№ 24). Вполне удачные варианты повествовательной авторской позиции, зачина типа: «А, вот, помнится, был еще случай…». (Таких в прозе 77 % в целом, в отличие от 32 % в стихотворных произведениях; по авторам-прозаикам распределение следующее: 67 % у лирика Мандельштама, 71 % у Лермонтова, 75 % у Набокова, 76 % у Тургенева, 77 % у Белого, 82 % у Чехова и 92 % у эпика Салтыкова-Щедрина). Первые шесть – не только прозаики, но и известные поэты, последние два – не стихотворцы.

Пииты XIX–XX веков (в целом 45 %) и современные поэты-миллениалы (33 %) подхватили эту «формулу» повествовательной интонации, в отличие от хайдзинов (всего 6 %), кои следуют иной традиции.

Читателям есть, из чего выбирать.

§ 3. Хрональный (нарративный) код и концепт произведения

Разберем случаи совпадения и несовпадения искусственно сконструированных, так сказать, типовых кодов (когда берется самый популярный номер в 1 позиции и самый популярный во 2, образующие в совокупности некий условный код) и кодов реальных цитат.

Иногда сразу два номера в 1 или 2 позиции максимально популярны; но один из них действительно имеет в паре самый популярный номер от другой позиции (они образуют «пару чемпионов»), а его собрат по рейтингу вынужден довольствоваться номером, чуть менее популярным. Это типичная ситуация.

Еще нередки случаи, когда сконструированного типового кода нет вообще в жанре (или у автора), тогда вместо него рассматривается другой, реально самый популярный.

Сначала посмотрим, как обстоит дело с искусственными конструктами в разных жанрах, затем пройдемся по персоналиям.

Жанры (типовой хрональный код):

Поэмы – 1,21 – внешне слабый, а в своих глазах вдохновленный деятель, парящий в небесах над землей; одним словом, прогрессор. Однако реальное совпадение цитаты и обще-жанрового типового кода есть только у Пушкина в «Руслане и Людмиле» и у Блока в «Возмездии».

У Пушкина типовой обще-жанровый кол совпадает с типовым персональным (и будет разобран ниже), у Блока это уже упоминавшийся в части I фрагмент с лермонтовским Демоном (про «память глаз огромных / и крыл, изломанных в горах»). Насколько сам Демон является прогрессором, также разберем в «Персоналиях». Здесь же важно, что типовой код жанра задает, впрямую или через отражения, классика «золотого века», т. е. первоисточник.

Русскоязычное хайку – 1,3 (один раз): «Клубится туман. / Где-то за облаками / Чай разливают» (О.О.). Тут, скорее всего, забота (о тех, верхних), а не презентация орудия Судьбы (туман, ведь, не Рок и не игрушка палача). Хайку – предельно мирный и всепринимающий жанр.

А, вот, второго типового жанрового кода 1,12 («слабый объективно видит себя и мир сквозь призму автобиографической памяти») в реальных текстах нет, а встречается вместо него 2,12 (шесть раз): естественное, циклическое, умаление-усиление жизни органично вписывается автором в собственную биографию или социальную жизнь.

Различными способами: 1) герои в новой ситуации находят подходящий для жизни «социум»: «Слетают листья / вместе с голубями / к крохам от обеда» (Lee); 2) герой создает новый символический ритуал: «Пустая чашка / перелью-ка я в неё / из другой… пустой» (Фламинго); 3) эмпатически переживает сезонное умаление жизни как естественный и потому красивый процесс: «Падают листья. / Стою, зачарованный / смертным полётом…» (С. Сунев); 4) воспринимает одновременно и умаление, и усиление жизни – и шире: относительность жизни и смерти: «В дымке песков / Лоск глянцевой глади / Мертвого моря» (L. Almark); 5) ощущает природу через социум (и тогда оппозиция «умаление-усиление» жизни снимается понятием времени как культурного феномена): «Голубого льна / В зеркалах озерных / Времени холсты» (Т. Худая); 6) вопрошает себя про обратимость умаления (т. е. циклический переход его в усиление): «Осень. Медленно падают листья. / Маленькая стрекоза заснула у окна./ Проснется ли она весной?» (А. Анфиров).

Для хайдзинов природа и есть социум, а жизнь души неразрывна с процессами в природе?

Состояние сатори (благодати) или путь к нему в русскоязычном хайку, как показала статистика, действительно чаще связан с полем 1–4 АУМ во второй позиции, а не с каким-то другим полем в этой позиции. При этом все, любого происхождения, состояния сатори связаны с Дарителем, который не истощен (т. е. не имеет максимального значения, тройки). Еще точнее, сатори не так редко бывает у сильного Дарителя (носителя двойки), а не слабого (обладателя единицы).

Иными словами, типичный Даритель в хайку – это реальная, а не воображаемая природа; непосредственный контакт героя с ней дает высшее состояние души. А, вот, «коллективист» или «индивидуалист» герой, никакого значения тут не имеет: он же слит с природой в одно целое – он и то, и другое сразу? Растворение в природе как энергетически несоизмеримо более мощным и гармоничным целым: психотерапия, целительный эффект восточных практик. Для того, вероятно, и придуманы ограничения и запреты жанра хайку?

Поэзия миллениалов – 1,24 (нет) и 1,15 (два раза).

1,24 («нетипичная коммуникация как прерогатива слабого») именно в этом жанре словно разлита в воздухе; но при этом – конкретно, нигде! Неуловимы они, странные герои.

1,15 – кажется, у героев уже нет сил существовать (внешне – умирание); перечитаем знакомое: «Они не помнят причин, / Не оставляют следов. / Ничто не держит их здесь: / Ни долг, ни доблесть, ни честь. / Для них пусты города, / Обращены к небесам. / Для их полуночных крыл / Объятья воздух отдал. / У них, вообще, нету сил, / Никакой такой правоты, / Ничего, кроме воды, / Что унесет их черты» (Е. Файналова «Они приходят домой…»).

Просто они не отсюда. Тут (и отсюда) они рано или поздно исчезают.

Проза – идеальный конструкт 21,27: «вдохновлен много переживший и выздоравливающий для новой жизни». Примеров в нашей новой выборке семи прозаиков – всего шесть (у двух авторов – Лермонтова и Салтыкова-Щедрина – таковых не встретилось, у А. Белого – было два случая).

«Давно Лаврецкий не слышал ничего подобного: сладкая, страстная мелодия с первого звука охватывала сердце; она вся сияла, вся томилась вдохновением, счастьем, красотою, она росла и таяла; она касалась всего, что есть на земле дорогого, тайного, святого; она дышала бессмертной грустью и уходила умирать в небеса» (И. Тургенев «Дворянское гнездо»).

«Ялта была едва видна сквозь утренний туман, на вершинах гор неподвижно стояли белые облака. Листва не шевелилась на деревьях, кричали цикады, и однообразный, глухой шум моря, доносившийся снизу, говорил о покое, о вечном сне, какой ожидает нас» (А. Чехов «Дама с собачкой»).

«В дымновеющей мокроте, накрытый зонтами прохожих, пропадал Николай Аполлонович: плавали в дымах проспекты; казалось, что громадины зданий повыдавились из пространства в какое-то иное пространство; смутно их оттуда маячили узоры из перепутанных – кариатид, шпицев, стен. Голова его закружилась; он прислонился к витрине; что-то в нем лопнуло, разлетелось; и – встал кусок детства».

«– «Журавли!..»

– «Опять возвращаются…»

– «Милые…»

Над проклятыми петербургскими крышами, над торцовою мостовой, над толпой – предвесенний тот образ, тот голос знакомый!» (А. Белый «Петербург»).

«Ломтик лимона – это билет в Сицилию к жирным розам, и полотеры пляшут с египетскими телодвижениями.

Лифт не работает.

По домам ходят меньшевики-оборонцы, организуя ночное дежурство в подворотнях.

И страшно жить и хорошо!» (О. Мандельштам «Египетская марка»).

Сквозь здешнюю обыденную жизнь вдруг проглядывает откровение: никогда или давно небывалое – как возможное, далекое – как близкое, нереальное – как случившееся, небесное – как земное (или земное – как небесное). Прозрение реальности полета.

Но не всем же это нравится; есть же и специальные существа, чтобы тормозить, запрещать и уводить от…

«– В другую игру, в другую игру, в шахматы вы не умеете, – суетливо закричал мсье Пьер и развернул ярко раскрашенную доску для игры в гуся» (В. Набоков «Приглашение на казнь»).

Вот, гусь вполне земной, нашенский и нечего тут… Мсье Пьер не фанатик: он из рода автоматов-киборгов; сейчас бы сказали, тролль.

В этих границах: от прозрения полета – до понимания страшной миссии тюремщиков мсье-пьеров и пролегает типовой хрональный код русской классики?

Персональные типовые коды:

Поэмы XIX–XX вв.:

Жанр традиционно обыгрывает прогрессорство героев; вариант «романтической позиции», по М.М. Бахтину [Бахтин Проблема автора]?

«Руслан и Людмила» А. Пушкина – 1,21 (два раза): та самая цитата про «голос странный, / И кто-то в дымной глубине / Взвился чернее мглы туманной». Вредный карла Черномор пытается быть суперменом, но годы не те, слаб он…

М. Лермонтов, «Демон» – 1,21 (реальных примеров нет); есть 12,21 (четыре раза): «Твоей любви я жду, как дара, / И вечность дам тебе за миг; / В любви, как в злобе, верь, Тамара, / Я неизменен и велик. / Тебя я, вольный сын эфира, / Возьму в надзвездные края; / И будешь ты царицей мира, / Подруга первая моя». Интересно, что в поэме все четыре случая этого кода касаются свадьбы, т. е. соответствующей № 12 пропповской функции № 31. Демон вряд ли типичный прогрессор, но в этом примере он как бы встал на сию стезю (и здесь в № 12 ему важнее не социум, но автобиография).

А. Ахматова, «Поэма без героя» – 11,21 (четыре раза): судия-прогрессор напоминает людям об истинных и ложных ценностях.

Барабан бьет пред казнью в проклятом городе; и живут-то там «в беспамятном страхе»; и вольно там – лишь рыдать на братских могилах… При этом: «А веселое слово – дома – / Никому теперь незнакомо, / Все в чужое глядят окно. / Кто в Ташкенте, а кто в Нью-Йорке, / И изгнания воздух горький – / Как отравленное вино».

Родная отрава, типа, и не совсем отрава: можно выжить?

…Жить или выживать? («Железный», может, выживет, а не железный?) Больные, вечные вопросы.

А. Блок, «Возмездие» – 1,3 (четыре раза). Нигилизм, еще добродушный, слабый; затем неудавшееся, астеничное «порыванье к бездне»; потом отдаленный, ослабленный инфернальный «звук тревожный, для божьей тверди невозможный» – и финал: «О, черен взор твой, ночи тьма, / И сердце каменное глухо, / Без сожаленья и без слуха, / Как те ослепшие дома!..» (физическая немощь – вместе с безжалостной душой).

Объективно ослабленный субъект воспринимает себя (или мир?) орудием Судьбы, а то и палачом-циником?

Дописать поэму с такой позиции оказалось невозможным даже гению.

Проза:

«Герой нашего времени» М. Лермонтова – 15,27 (четыре раза). Главный герой романа, Григорий Печорин, от скуки вынужденный заниматься манипулятивными играми со своими «жертвами», пытается понять, почему так нелепо в его жизни происходит, и насколько соответствует внешнее внутреннему: «Для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные… Но я не угадал этого назначения, я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных; из горнила их я вышел тверд и холоден, как железо, но утратил навеки пыл благородных стремлений – лучший свет жизни».

«История одного города» М. Салтыкова-Щедрина – 11,27 (нет) и 14,27 (шесть раз): прозревший описывает неблагополучие. Все разнообразные примеры иллюстрируют неблагообразие, нелепость, неблагоустройство, даже преступность в истории России – и их причины. «Представители этой школы совершенно искренно проповедуют, что чем больше уничтожать обывателей, тем благополучнее они будут и тем блестящее будет сама история».

«Дворянское гнездо» И. Тургенева – 21,21 (пять раз): тут и уже цитированная материализовавшаяся мечта (любимые тургеневские герои, чистые души, собрались вместе, музицируют – и им очень хорошо), и игра как воплощение фальшивых чувств других героев (четыре однотипных примера сатиры, разобранные нами в I части книги). Обе сплетающиеся линии романа, образующие заветную идею (концепт) автора.

«Дама с собачкой» А. Чехова – наиболее частый вариант в отрывках – 20,24 (три раза): интроверт, предпочитающий нетипичную компанию, занят служением / прислуживанием. Тут как раз пунктиром дан переход героя от вполне обывательской жизни – к какой-то другой, пока не ясной: «Она засмеялась. Потом оба продолжали есть молча, как незнакомые; но после обеда пошли рядом – и начался шутливый, легкий разговор людей свободных, довольных, которым всё равно, куда бы ни идти, о чем ни говорить».