Текст книги "Топос и хронос бессознательного: новые открытия"
Автор книги: Оксана Кабачек
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 50 страниц)
И Дарителя можно и нужно изучать, не принимать некритически. Но ведь Иванушка в народной волшебной сказке общается с ним, не рассуждая?
А просто мы эти рассуждений не видим – видим действия: бросается на помощь слабому, но не идет на поводу у сильного, т. е. вполне критичен, полон достоинства и разума. Безошибочно и быстро оценивает силу (социальную, духовную, душевную) потенциального Дарителя.
Главное, неотменимое – это отношения диалогические, на равных.
Есть вид литературы (и мы это позже увидим), где Герой спорит и борется не столько с Антагонистом-вредителем, сколько с собственным, нередко уже интериоризированным, ставшим частью личности, Дарителем. Своей душой.
Ибо Даритель воплощает в себе (и тут все перечисленные образы его оказываются кстати) и то, что над человеком, что выше его, что побуждает жить и действовать – заветные цели, этические принципы, идеи-фикс.
Даритель нужен для развития Героя, как Антагонист для развития сюжета. Он, если говорить о художественной литературе, а не фольклоре, и должен (?) быть интериоризирован, превратиться в принципы и цели Героя, побуждающие образы (как «волшебное средство» – в его способности).
Но цели-образы и принципы могут оказаться ложными или устаревшими; могут меняться, иногда катастрофически.
* * *
Перемена Дарителя драматична, даже трагична, но иногда необходима (Герасим из тургеневской повести «Муму»). Крах прежней картины мира, принципов и основ мироощущения, самой философии жизни!
Рухнула идея Порядка – ось личности, идея-фикс, смысловая доминанта жизни немого дворника.[22] Порядка даже насильственного, вопреки природе. (Да-да, 1 поле нижнего регистра, теперь знаем.)
Святую идею Ordnungа[23] ригорист Герасим, этот крепостной Гуго Пекторалис, неуклонно проводил в жизнь, воплощая в своей практике дворника – стража порядка: то петухов лишал их естественных, природных прав и жестоко наказывал за драки, то любимой женщине не мог простить слабости… Винтик системы?
И как истовый проводник идеи, он и над собой, своей душой, производил экзекуции. Ибо – как иначе?
Производил, производил – и содрогнулся.
Содрогнулись и читатели Тургенева.
Бунт Герасима привел к свободе (пусть относительной), но и лишил его части души.
Нет, наоборот: сначала умерщвление части души – затем бунт и бегство. Иначе для него никак.
Страшная цена.
И пока читатели не разберутся, почему и ради чего (а это совсем разное тут!) немой дворник отсек эту часть своей души, покоя им, увы, не положено: тень бедной Муму, жертвы, всё будет вопрошать: «За что?».
Лишь раскопав и внутренне приняв причину, читатель приходит к классическому древне-греческому катарсису – и перестает, наконец, плакать. Замыкаясь, как Герасим.
Но уже на один шаг подальше от рабства.
…Недетская литература: слишком мучительная. Но гениальная.
Так, отбирать ли ее у детей? Вечный вопрос педагогов.
§ 2. Использование выразительных средств автором: сравнительный анализ больших групп
Для сравнения первыми мы поставили наиболее «концентрированные» виды текстов: художественную литературу против документальной, деловой; «токсичные» тексты, эмоционально многослойные, многозначные, парадоксальные, временами царапающие душу, – против обычных (гармоничных); поэзию как квинтэссенцию смыслов – против художественной прозы. В некоторых случаях даны результаты по большой выборке (3209 отрывков), а иногда – по малой (1003), в которой, зато, больше параметров для корреляционного анализа (К. Пирсон, Д. Юл, х2 и т. д.).
Результаты.
В художественной литературе (точнее, в рассматриваемой по этому параметру «заказной» литературе) еще реже встречается тотальная ложь, чем в документальной (тут, разумеется, имелись в виду политология и политические новости). Вероятно, художественной форме труднее удержаться во лжи, не рассыпавшись? (А то заводятся вместо генералов Шарики.)
В ней еще чаще имеется «защитный фильтр» как вид особой авторской оптики, смягчающий негатив. (А в целом, какой-либо вид отягощения-обогащения бытует в «фикшн» еще чаще, чем в «нон-фикшн» что вполне объяснимо.)
В художественных текстах (малая выборка в 1003 отрывка) не так редко, как в документальных (посвященных культуре или, чаще, политике) встречается нейтральный стиль, ирония и горечь, и еще реже пафос и агрессивный стиль. А также избываемая, преодолеваемая героем и автором экзистенциальная тревога.
И еще реже – энергетически истощенное Я (Герой), в отличие от воинствующей политической литературы, не берегущей противника. Надо помнить, что Герой может быть слаб, силен или ослаблен в любой из частей пропповского универсума, а не только середине, в момент встречи с Дарителем! Таким образом, авторов художественных произведений интересует в первую очередь Герой в момент совершения разных «подвигов», в момент пика формы, так сказать, «в расцвете сил»; в политических же текстах не так редко встречается Герой, уже «побитый жизнью», потрепанный в битвах.
Герой художественной литературы самостоятельней и ответственней: еще реже оглядывается на покровителей, их подсказки и догматы (этому «фикшн» учит и своих читателей?). И «индивидуалистический» способ социального бытия против «коллективистического» встречается в ней реже, чем в документалистике (там оба способа идут на равных).
«Общественной техникой чувств», напомним, называл искусство Л.С. Выготский [Выготский]: еще реже в художественной литературе, против документальной, встречаются скрытая бессознательная агрессия, средний (привычный), а не низкий или высокий, уровень ощущения абсурда, еще реже высокий уровень эмоционального дискомфорта.
Да это просто арт– и библиотерапия… (При том, что в массе русская классика трагична.)
* * *
«Оптические» варианты обогащений (расширение, удар и сдвиг восприятия), а также супер-баланс и разрыв в условно «нормальных» текстах (т. е. с субъективно позитивным эффектом последействия) встречаются еще реже, чем в условно «токсичных» текстах (с двойственным эффектом последействия). Возможно, субъективное ощущение «токсичности» и обязано этим вариантам авторских воздействий?
И «нормальные» тексты еще реже предпочитают в 1 позиции АУМ ареал четверки, чем «токсичные», что понятно: четверка в нижнем регистре сильно-действующее и запоминающееся травмирующее средство. Но почему же позитивные по эффекту последействия тексты еще сильнее «токсичных» избегают рефлексивную двойку?
Возможно, позитивней воспринимаются тексты попроще, без интеллектуальных замысловатых ходов и казуистических сюрпризов, заставляющих открывать о себе и мире не всегда приятные истины, – книги, которые читателю легче «глотать». А «токсичная» литература обычно вызывала при своем появлении в обществе ярые интеллектуальные битвы, дебаты среди современников, рождая как подражателей героям, так и их страстных хулителей («Санин» М. Арцыбашева, «Мелкий бес» Ф. Сологуба и пр.); часто провоцировала желание запретить эту «больную» литературу («Муму» И. Тургенева не была разрешена в гимназиях); наконец, политическая, «подрывная», литература (большевики и их оппоненты, современная полит-аналитика) внесла лепту в возникновение смуты в головах, гражданской войны или, по крайней мере, глубокого раскола в обществе…
Но и «Муму», и «Ода» Мандельштама, и «Сон смешного человека», и «Поэма без героя», и даже «Молодая гвардия» заставили при написании этой книги их, перечитывая, переосмыслить, что-то поискать в интернете, пересмотреть прежнее отношение к героям и авторам, и снова искать информацию, и опять размышлять и спорить с самим собой – и с ними, потом опять мириться с авторами… и измениться.
Но разве не для этого существует настоящая литература? «…А спокойствие – душевная подлость» (Лев Толстой).
«…Великие художники русские – Пушкин, Гоголь, Достоевский, Толстой, – хоть и «погружались во мрак, но они же имели силы пребывать и таиться в этом мраке: ибо они верили в свет. Они знали свет», – цитирует К. Чуковский А. Блока [Чуковский].
В «токсичной» литературе (в малой выборке из 1003 текстов) не так редко, как в «позитивной», встречается пафосный стиль, и агрессивный стиль, и горечь; поровну иронии и еще реже используется стиль нейтральный. Итак, эмоционально окрашенное повествование – еще одна «красная тряпка» для читателя?
В ней же (тут имеется в виду политическая документалистика и «заказная» художественная литература) не так редко водится ложь. И неосознаваемое чувство эмоционального дискомфорта (а это уже во всем массиве «токсичных» текстов в сравнении с обычными). И еще чаще, чем в «нормальной» литературе, там вмонтированы автором бессознательные защитные фильтры, своего рода глушилки негативных эмоций. Иначе, кто б ее смог читать и перечитывать, такую острую и ядовитую?
Зато в «нормальной» литературе скрытая, латентная бессознательная агрессия среднего и высокого уровня встречается не так редко, как в «токсичной». Последняя, мы видели выше, выплескивает агрессию открыто – в тексте, а не затексте.
«Я» героя в «токсичных» текстах чаще сильно, чем ослаблено – в отличие от «нормальной» литературы, а его ценности, идеи, цели и, с другой стороны, покровители и гуру, наоборот, еще реже слабы, а не реально сильны (могущественны) или уже исчезли из актуальной событийной действительности, перейдя в виртуальный план. Последний вариант против первых двух (слабого и сильного), еще менее характерен для позитивной литературы.
А вот разница между способом социального бытия («индивидуалистом» или «коллективистом») и наличием/отсутствием какого-либо отягощения-обогащения видения для «токсичной» и обычной литературы несущественна.
* * *
Парадоксальный только на первый взгляд результат: оба вида баланса, абсолютный и супер-баланс – и порознь, и вместе (второе не показано в таблице № 8) – чаще встречаются, концентрируется в поэзии, чем в художественной прозе, но при этом в целом художественные тексты (выборка из 2513 отрывков или полных текстов) содержат баланс еще реже, чем документальные тексты, которые все, разумеется, прозаические. Возможно, художественная проза, в отличие от документальной «не гонится» за балансом: у нее есть другие мощные средства воздействия на бессознательное читателя и самого автора (см. таблицу № 8): расширение и сдвиг восприятия, а также использование двух регистров сразу.
Интересно посмотреть на эти факты правым полушарием (включив образное мышление). Где находят наилучшее применение стихии? Огню (расширению) более привычна художественная «токсичная» проза: хорошо горит горючее; Земле (сдвиг) то же самое, хотя и поэзию она равно приемлет: все переварит в недрах; а Металл (удар) авторы и читатели предпочитают в «токсичных» прозаических документах: в конфронтационных, полемических текстах, будь то о политике или культуре, часто требуется «холодное оружие», ценятся кинжальные выпады; Воду (баланс – т. е. эмоции) тянет в «токсичную» поэзию (попереживать), хотя ее и эксплуатируют чаще в документальных текстах – ради сильного эмоционального воздействия на читателей. И только Дерево (два-три регистра) любит художественное, поэтическое и нормальное: не расти же ему в зараженной зоне [Арройо]. (Но, заметим, именно оно, а не металл, используется в ритуальных убийствах [Антанасиевич 05.10.11.].)
Да, литература – это оружие…
* * *
Рассмотрим разницу между поэзией и прозой, а также между гениальной поэзией и неудачными стихотворными произведениями.
Проза по сравнению с поэзией не так редко имеет в 1 позиции АУМ («событие») ареал четверки; в ней еще чаще, чем в поэтических произведениях, наличествует ареал двойки, а не все остальные поля. Последнее объяснимо, а первый факт вызывает удивление.
Для того, чтобы объяснить такой неожиданный результат, обратимся к анализу поэзии. И оказывается, что в слабых поэтических произведениях ареал четверки встречается реже, а в настоящей, талантливой поэзии, наоборот, чаще, чем остальные поля. (Таким образом, это слабая поэзия избеганием четверки (жизненности) внесла коррективы в соревнование прозы и поэзии!)
В талантливой поэзии еще чаще, чем в слабой, встречается «реал» (т. е. ареалы тройки и четверки), а не «ментал» (1 и 2 ареалы); в ней не так редко активируется ареал тройки и еще реже ареал двойки и ареал единицы. Но это ожидалось.
Интересней рассмотреть промежуточную ситуацию: не очень удачное произведение гения. Что в нем от хорошей поэзии талантливых собратьев по перу, а что от слабой литературы. «Ода» Мандельштама как раз такой объект для анализа: сознательная фальшь, запланированно выморочные стихи.
Оказалось, что ареал двойки в «Оде» еще реже, а ареал тройки не так редок, чем в слабых стихах слабых авторов, по представленности ареала единицы они не отличаются, а в отношении к ареалу четверки – все также, как в хорошей поэзии: сумма всех четверок больше, чем сумма всех остальных полей (тут Мандельштам оказался верен себе как гению).
Итак, 1) плохие поэты отличаются от хороших еще более редким употреблением сумм троек; 2) слабая поэзия в отличие от талантливой не так редко употребляет ареал единицы; 3) творческая (запланированная!) неудача гения отличается тем, что в ней сумма двоек не так редко употребляется, а сумма четверок, наоборот, избегается на фоне всех остальных полей, а не доминирует, как это у прочих собратьев – талантливых и бездарных пиитов.
«Умствование» (двойка) и «нежизненность» (не четверка) этой вынужденной «Оды» подтверждается биографическим фактом: «Надежда Яковлевна Мандельштам вспоминала, что в 1937 г. Осипу Эмильевичу впервые в жизни потребовался для работы стол. И он сидел с карандашом «прямо как Федин какой-то!». <…> Перед нами поэтический шифр. <…> Сковав собственную крамолу, Мандельштам поступил как древний скальд, сочиняющий «выкуп головы» (был такой жанр, когда поэт выкупал свою голову у правителя сочинением хвалы тому), но вписывающий в стихи магическое проклятье. Другого способа оставить потомству свидетельство своей непокорной свободы у него просто не было. <…> Какая тут эволюция от 33 к 37 году? Только одна – от прямой эпиграммы к злой пародии на панегирики. <…> Вот зачем Мандельштаму впервые в жизни понадобился стол и простой карандаш» [Чернов].
Вспомним: три больших креста (три строфы из 21) – это рекорд: Мандельштам действительно волховал.
А чем отличается «Ода» во 2 позиции АУМ – авторской? У «Оды» там нет никаких полей за исключением 2 поля, что логично: автор пишет за столом шифровку, нужны сосредоточенность, рассудочность и отстраненность наблюдателя. (А вся остальная поэзия купается в этих некогда «крамольных» полях.)
Далее жертвой нашего анализа затекста станет посредственный прозаик М. Бубеннов (роман «Белая береза»). Как сказали бы раньше, типичный представитель советской писательской номенклатуры. «Выдвиженец».
«Между русской классической литературой и литературой советской, – отмечает Ольга Седакова, – среди других различий есть и такое немаловажное: русские классики были людьми не одного языка.
А советские писатели одноязычны. <…> И это общение с другими языками, с другой манерой выражать вещи, изменяет отношение к родному языку: оно его освобождает, расширяет.
Дело совсем не в том, что из этих языков что-то заимствуется, просто отношения с родным языком становятся свободнее: легче, умелее, можно сказать. <…> И кроме того, обостряет чувство зазора между переживанием, смыслом и словесным выражением, между «так есть» и «так называется».
У одноязычного человека такого зазора нет. Он не отличает мира, высказанного в языке, от мира внесловесного. Потому у наших одноязычных авторов – бóльшая тяжесть, трафаретность, задавленность языком» [Балла].
На фоне талантливых авторов XX века М. Бубеннов еще реже склонен употреблять ареал тройки в первой позиции (универсальный маркер талантливости и для поэзии, и для прозы!), не так редко использует ареал четверки и не отличается использованием единицы и двойки. Во второй позиции он еще реже использует «крамольные» поля (т. е. все, кроме 2 поля).
А вот использование ареала тройки не имеет значения во 2-ой позиции – тут проза Бубеннова не отличается от шедевров, ибо смысл «крамольных» полей здесь разный: классики используют тройку по прямому назначению, а у Бубеннова вылезает авторская ухмылка (3 поле) при описании внешности отрицательного героя (хотя ничего творческого, смешного, игрового или даже лживого в его внешности как раз нет: угрюмый тип); а поле 2+3 появилось в авторской позиции в этом замечательном бубенновском пассаже, посвященном политработнику – «священной корове» советского агитпропа: «Слушая Яхно, Озеров впервые понял, почему его любят солдаты: в его чудесной вере, которую он рассеивал щедро, было необычайно много юношеского задора и светлого поэтического чувства, – такая вера действует на людей, как первый день весны». Особливо в 1941 году, при отступлении.
Сомнительно, что автор был настолько правоверным большевиком, чтобы искренне воспринимать то, что сотворил (улыбался, зная, что пишет фальшь).
Посмотрим, как обстоят дела с предательской тройкой в авторской позиции в «полу-заказных» произведениях – романе «Мать» Горького и «Молодой гвардии» Фадеева.
А там из ареала тройки встречается только поле 2+3 («игривое» в среднем регистре, а в нижнем – это «догматическая ложь»): у Горького при словах, что скоро все люди будут счастливы; у Фадеева – при пафосно-слащавом описании «святой девичьей» дружбы, а еще при упоминании руководящих наказов пожилого партийца-организатора Ивана Федоровича и его передвижений по району (два эпизода). Фадееву нельзя было писать правду о том, что опытные, взрослые коммунисты НЕ руководили комсомольским подпольем в Краснодоне; приходилось врать, придумывая и героев, и их чуткое и мудрое управление подпольным движением. (Кстати, связь пафоса и лжи отмечена не только в нашей статистике – см. таблицу № 7б, но и в книге В. Паперного [Паперный] как свойство культуры-2, т. е. авторитаризма.)
* * *
Романтики XIX века (прозаики): гений – против писателя средней руки («Вий» Гоголя и «Страшное гадание» Бестужева-Марлинского). Гоголь победил в 1 позиции АУМ по очкам в не столь редком употреблении ареала четверки (в значении «жизненности», а не «насилия», ибо последнего и в вампирской прозе Марлинского было предостаточно).
Проза XX века («Приглашение на казнь» Набокова против «Мелкого беса» Сологуба) сравнивалась по критерию «возвышение героя – деградация героя» (105 отрывков, т. е. достаточно представительная выборка). Оба персонажа были странные, вываливавшиеся из своей среды; но в первом случае среда была мельче, ниже, хуже главного героя, а во втором – наоборот. И, оказалось, что там, в «Мелком бесе», еще чаще был «ментал» (ареалы единицы и двойки) в 1 позиции: абстрактные умствования героя (см.: «Призраки заслонили от него мир. Глаза его, безумные, тупые, блуждали, не останавливаясь на предметах, словно ему всегда хотелось заглянуть дальше их, по ту сторону предметного мира, и он искал каких-то просветов». Код АУМ 1,2).
Проза поэтов XX века также сравнивалась: и тут нас интересовали индивидуальные особенности литераторов, обратившихся к сходному материалу – Петербургу и революциям (1-ой и Февральской). В «Египетской марке» Мандельштама еще реже встречается ареал единицы: герой Мандельштама, тот самый «коллежский асессор из города Фив», оказывается, более независимым и менее инфантильным (но и менее заботливым), чем персонажи «Петербурга» Белого, кровно связанные друг с другом.
Тенденции развития литературных приемов (динамика использования ареалов в шедеврах прозы в 1 позиции АУМ): в XX веке по сравнению с XIX еще реже используется ареал единицы и четверки, не так редко четверка и с одинаковой частотой тройка.
Документальные тексты отличаются от художественных еще более редким использованием ареала четверки и более частым использованием «горизонтали» (ареалы 2 и 3), тогда как художественные произведения предпочитают «вертикаль» (ареалы 1 и 4) и не так редко ареал четверки. По-видимому, причина этого – эпоха (художественная литература – XII–XXI веков, с преобладанием XVIII–XX, а документальные тексты – из XX–XXI).
Мы, человечество, уходим в «виртуал» (что не однозначно хорошо) и начинаем больше ценить «горизонталь» – отношения на равных (что прекрасно).
§ 3. Индивидуалисты против коллективистов
В начале обработки типов сФП мы обратили внимание, что они группируются на две большие подгруппы: ориентирующихся на себя, свое Я – и на ориентирующихся на других, согласовывающих свою деятельность с другими. Это напомнило деление на восточную и западную полусферы в астропсихологии: «Именно по тому, какая из полусфер окажется сильнее, можно судить, будет ли человек одиночкой, добивающимся в жизни всего самостоятельно, или коллективистом, жизнь которого полностью зависит от социальных пpoцeccoв» [Глоба]. То есть либо культивировать «свой самостоятельный путь развития, который заключается в поиске собственной индивидуальности и значимости», либо «необходимо свое собственное "я" подчинить общим интересам. Работая на общество, такой человек может создать критерии яркой индивидуальности. Находясь в коллективе, он может научиться изменять себя и каждого отдельного человека» [там же].
По «токсичности» и «нормальности», а также по использованию пафоса, горечи и нейтрального стиля эти подгруппы не отличались. Но по ряду параметров наблюдались различия: «индивидуалисты» еще чаще «коллективистов» использовали один какой-то или сразу несколько видов обогащений (удар, виды баланса и т. п.); но если рассматривать по-отдельности, то они еще реже выражали агрессию открыто, имели расширение, разрыв шаблона, супер-баланс, сильный эмоциональный дискомфорт и использовали ложь; не так часто имели защитный фильтр; не так редко имели двойной регистр (двойственную ценностную матрицу мира), испытывали ощущение абсурда, морока, выражали иронию и встречались в документальной, а не художественной литературе.
Не будет ошибкой посчитать их, индивидуалистов, жизнь эмоционально более спокойной – и отстраненной: со стороны легче заметить ценностную двойственность мироздания и поиронизировать по поводу абсурда жизни.
А, вот, ложь, агрессия, защитный фильтр, эмоциональный дискомфорт, трагизм (супер-баланс) и разрыв шаблона (несмотря на защитный фильтр!) – плата за жизнь в социуме.
§ 4. Политический театр: победители и побежденные
Как связаны ценности, взгляды, вера в свои силы с победой или проигрышем в политическом ристалище? Мы посмотрели регулирующие сферы, а также силу Я и Дарителя у «победителей» (на кратком историческом этапе) и «побежденных». (Исследование не до конца корректно, потому что от первой группы представлены разнообразные тексты, от второй, поневоле, – лишь мемуарно-аналитический жанр; тем не менее, закономерности просвечивают.)
В высказываниях победителей ценностно-регулирующая сфера преобладала над активирующей, а у побежденных – наоборот, чуть сильнее была активирующая. У «идеалистов» побежденных (Троцкого и Керенского) Даритель (идеалы, цели, принципы) не так редко был третьей степени, так называемое переразвитие качества [Александров 2010], как у выигравших прагматиков (Ленина и Сталина); и сила Я у побежденных чаще была максимальной (переразвитие), а у победителей чаще средне-слабой.
Победили люди с не «горящем сердцем» Данко, а расчетливые?
Ситуация прямо противоположная в современных СМИ: более либеральные политические обозреватели менее фанатичны, чем не-либералы. И максимальная сила Я (т. е. переразвитие и ослабленность) у них встречается еще реже. Кабинетные аналитики против поденщиков пропаганды?
В целом, если рассматривать вместе и современников, и классиков политической борьбы, сверх-сильное Я зависит не от целей и взглядов, а, похоже, от ощущения возможности победы сейчас, в текущий исторический момент.
Это подтверждает и анализ частоты встречаемости неосознаваемого «защитного фильтра», уменьшающего резкость восприятия и мышления (одного их элементов Р-группы звукосочетаний). Реже всех (в выборке из 1003 отрывков) нуждаются в таком фильтре В. Ленин, Л. Троцкий, современные авторы новостных статей нейтральной политической ориентации, политические аналитики «официозного» толка, а также О. Мандельштам, в статье «Разговоры о Данте», и, в трилогии о детстве, отрочестве, юности, Л. Толстой.
Не нужны великим Львам «розовые очки»!
А вообще, попадание в группу из шести лидеров целых пяти документальных групп текстов против одной художественной, симптоматично. Политику и аналитику необходим трезвый взгляд на вещи – хотя бы, чтобы не запутаться в собственных хитрых построениях. Похоже, что и Ленин, и Троцкий верили в момент написания в то, что провозглашали: у них не было внутреннего конфликта (и, следовательно) не нужен был внутренний защитный фильтр?
А Лев Толстой свои прежние, уже изжитые, психологические конфликты смело выводил в тексте трилогии и спокойно, дотошно анализировал (тонко препарируя себя прежнего в образе философствующего литературного героя). Трилогия, что характерно, кончается неудачей Николеньки – его выставили из университета. Но никаких комплексов у автора: он знает себе цену – и будущее героя.
Толстой также попал в группу с очень редко неосознаваемым эмоциональным дискомфортом – по той же причине: этот дискомфорт героем-рассказчиком быстро осознается, подвергается рефлексии (как и героем Набокова в «Приглашении на казнь»). Другие авторы из этой группы не осознают или даже не испытывают эмоциональный дискомфорт по другим причинам: автор-рассказчик в «Бахариане» его, наконец-то, преодолел; у героя «Пиковой дамы», одержимого выяснением, любой ценой, загадки трех карт, сужено сознание (часть эмоций отсечено); у авторов «одесской школы» 1920-30 гг., как мы увидим дальше, стоит сильный защитный фильтр от подобных эмоций.
Но в этой группе еще и В.И. Ленин! И у него могут быть сразу несколько причин для такого явления: и фанатизм с сужением сознания, и быстрая рефлексия того, что вызывает дискомфорт.
Посмотрим в интернете информацию о психическом статусе сего политика: «…мышление Владимира Ульянова было деспотическим. С этим связана «прямолинейность, узость его миросозерцания, сосредоточенность на одном, бедность и аскетичность мысли. Исключительная одержимость одной идеей привела к страшному сужению сознания и к нравственному перерождению» (Н. Бердяев)», – цит. по [Шувалов].
И еще важное замечание: «Благодаря Ленину возник особый стиль партийной публицистики и полемики – беспощадной, уничтожающей, унижающей, оскорбляющей и циничной» (там же).
А вот в противоположную группу с часто встречаемым бессознательным эмоциональным дискомфортом попал Керенский (там же – современные авторы политических статей: новостных, любой ориентации, и аналитических, официозного толка). С современными участниками информационных войн понятно: нелегкое и не самое чистое это дело, лишний раз осознать это – себя травмировать. И хотя защитный фильтр у них стоит, он, возможно, отражает в основном извне приходящие «неудобства», а часть негатива (возможно, внутреннего происхождения, например, уколы совести) не способен отразить или уменьшить – и уходит это прямиком в бессознательное.
Что-то не осознаваемо тревожило и Керенского; возможно, эти самые муки совести?
Он попал в еще одну группу (на этот раз вместе с Лениным): с часто встречаемой подавляемой (скрытой) агрессией. Если Владимир Ильич был, по воспоминаниям родных и близких, сверх-возбудимым и неуправляемым [Данилкин], т. е., говоря фигурально, с переполненным «резервуаром» бессознательной агрессии, то относительно Керенского такие факты неизвестны. В группе еще герои В. Сорокина («Метель») и И. Тургенева («Муму»): первые – рабы своей лени и мелких спонтанных прихотей, вторые – барыни-самодурки.
А вот Сталин – в противоположной группе с редко встречаемой скрытой агрессией.
Сие кажется странным? Возможно, в определенном периоде жизни он ее уже не накапливал, а сразу «канализировал», быстро выплескивал, в том числе в форме физического и психического садизма (анализируемые статьи и речи относились ко времени, когда он был уже верховной властью: кто ж мог помешать диктатору излить открыто свой гнев?) Отмечаются проблемы с его психикой «именно на почве необъятной власти» [Психическое здоровье Сталина].
В этой группе еще и «Пиковая дама» и «Чевенгур» Платонова, и «Сон смешного человека» Достоевского, и поэты-миллениалы (разведчики и провозвестники будущего) – пестрая, на первый взгляд, команда. Что у них общего (в противовес противоположной группе «рабов своих или чужих страстей»)?
Возможно, именно следование своей собственной, а не «сверху спущенной», трудной (почти неосуществимой!) и отдаленной цели: «мы строим далекий проект», – писал А.А. Ухтомский [Соколова, Цурикова]. Это на него у «будетлян» расходовалась, трансформировавшись, энергия агрессии, не накапливаясь в бессознательном?
Но какая же путеводная дальняя цель была у Сталина, страдавшего манией величия: построения коммунизма во всем мире? Или, вспомнив о том, что цель – не обязательно коллективная и априорно заданная, но непременно лично выстраданная, собственная, уточним формулировку: завоевание им мира?
* * *
Если же сгруппировать вместе «борцов» любого фланга против кабинетных философов (авторов эссе, а не полит-новостей и остро-публицистических материалов), то у последних еще реже будет встречаться сверх-сильное Я: они неторопливо и отстраненно пишут «граду и миру», а не противникам; они вне времени, а не в быстро-утекающем мгновении.
А вот и о политическом мгновении, которое ухудшает «карму» властителя на века (данные таблицы со шкалой в 8 параметров, т. е. из малой выборки в 1003 отрывка): «Аресты, которые должны быть произведены по указаниям тов. Петерса, имеют исключительно большую важность, должны быть произведены с большой энергией» (Ленин). Пишет искренне (абсолютный баланс) и нисколько не обманывает. Таких текстов у него в выборке 24 %.
А где политик прагматично манипулирует (56 %)? «Большевики уже два месяца у власти, а вместо социалистического рая мы видим ад хаоса, гражданской войны, еще большей разрухи». Так пишут, говорят и думают капиталисты вместе с их сознательными и полусознательными сторонниками». Ну, да, простой народ относится к хаосу и гражданской войне с пониманием и одобрением… Ленин искренне в это верит – или верит в то, что скоро-скоро так и будет, т. е. это никакая не ложь?
«Десятки лет делали мы великое дело, проповедовали свержение буржуазии, учили недоверию к буржуазным спецам, разоблачали их, отнимали у них власть, подавляли их сопротивления. Великое, всемирно-историческое дело». А тут действительно искренняя вера в ложную идею (8 %). Еще такой же пример: «На просьбы об уступках самодержавие отвечало штыками. И тогда народ начал приходить к сознанию о необходимости борьбы против самодержавной власти». То, что не укладывается в коммунистическую схему (царский манифест, Дума и пр.) просто вытесняется из памяти доктринера – без всякого специального защитного фильтра, ведь внутреннего конфликта нет.
